Дом напротив

Тоби обернулся. Дерек стоял у стола, и лицо у него было спокойное, как у человека, который рассказывает это в тысячный раз.

— И вы убежали, — сказал Тоби.

— Я убежал. — Дерек кивнул. — Я добежал до дома, заперся в своей комнате и сидел до утра, трясясь. А утром пошёл к шерифу. Гаррету. Старик Гаррет выслушал меня, покивал, дал мне стакан воды — и ничего не сделал. А через неделю я получил письмо.

Он открыл ящик стола и достал помятый конверт. Тоби взял его. Внутри был один лист, сложенный вчетверо. Бумага пожелтела, буквы были написаны печатными, ровными, как у школьника.

«ЕЩЁ РАЗ ПОПЫТАЕШЬСЯ КОМУ-ТО РАССКАЗАТЬ — НАЙДУ И УБЬЮ. Я ЗНАЮ, ГДЕ ТЫ ЖИВЁШЬ. Я ЗНАЮ, КАК ЗОВУТ ТВОЮ МАТЬ».

Тоби опустил лист. Руки у него тряслись.

— Он знал, где вы живёте, — прошептал он.

— Он знал всё. Он был соседом. Он здоровался со мной на улице. — Дерек забрал письмо и убрал обратно в ящик. — Поэтому я пошёл в армию. Я решил, что если стану сильным, то смогу вернуться и всё исправить. Я служил пятнадцать лет. Я научился стрелять, драться, выживать в лесу. А когда вернулся, то первым делом пошёл в библиотеку и стал читать старые газеты. Год за годом. Город за городом. — Он обвёл рукой карту. — Двадцать три, Тоби. Двадцать три девушки. И каждый раз, когда он переезжал, в новом городе через месяц-другой пропадала девушка.

Тоби сел на стул. Ноги его не держали.

— Почему вы не пошли в полицию? — спросил он. — С этой картой, с коробкой…

— Потому что коробку я нашёл только в этом году, — сказал Дерек. — А до этого у меня были только газеты. Газеты и мои глаза. — Он помолчал. — И ещё потому, что один раз я уже сходил к шерифу.

Тоби понял. Он сидел на стуле и смотрел на карту, и в голове у него всё складывалось — медленно, как головоломка, которую он не хотел собирать.

— Вы поэтому купили этот дом, — сказал он. — Вы ждали, когда он вернётся.

— Я ждал тридцать один год, — сказал Дерек. — Ты не представляешь, что это такое — ждать тридцать один год.

Тоби поднял на него глаза.

— А зачем вам я?

Дерек долго молчал. Потом подошёл и сел напротив, и его светлые глаза были совсем близко.

— Потому что я старею, Тоби. И потому что я не могу убить его. Если я его убью — это будет просто убийство, и никто никогда не узнает про двадцать три девушки. Я хочу, чтобы правда вышла наружу. А для этого мне нужен кто-то, кому он верит. — Он помолчал. — Кто-то, кто сможет сказать: «Я видел. Я знаю. Это мой отец».

Тоби встал. Он чувствовал, что его сейчас стошнит.

— Я не могу, — сказал он. — Вы не понимаете. Он мой отец. Он меня вырастил. Он…

— Я знаю, — сказал Дерек. — Поэтому я и не тороплю тебя.

Тоби вышел из дома и перешёл дорогу. Дома он поднялся к себе, лёг на матрас и лежал, глядя в потолок.

А вечером отец позвал его ужинать. Они ели на кухне, и отец рассказывал про крышу, про то, что нашёл хорошего плотника, про то, что к зиме надо утеплить окна. Он был обычным. Он был тем самым отцом, которого Тоби знал всю жизнь.

И Тоби смотрел на его руки — на эти большие, спокойные руки, которые держали вилку, — и думал: «Сколько раз эти руки вырывали зубы?»

— Ты чего не ешь? — спросил отец.

— Не хочу.

— Заболел?

— Устал.

Отец посмотрел на него внимательно. И вдруг сказал:

— Ты сегодня ходил через дорогу?

Тоби замер. Сердце у него упало куда-то вниз.

— Нет, — сказал он. — Не ходил.

Отец кивнул и вернулся к еде. Но Тоби видел, как у него дёрнулась челюсть — точно так же, как в первый день, когда он увидел Дерека на крыльце.

Глава 5. То, что лежит в коробке

Тоби не поверил Дереку сразу. Он был ещё не в том возрасте, чтобы верить незнакомцам с коробкой зубов, — и не в том, чтобы не верить.

Он решил проверить сам.

Случай представился через два дня. Отец уехал в соседний город за стройматериалами и сказал, что вернётся к вечеру. Тоби проводил его до машины, помахал вслед, а когда «форд» скрылся за поворотом, вернулся в дом и первым делом закрыл все шторы. Потом поднялся на второй этаж, в комнату отца.

Он никогда раньше не рылся в чужих вещах. От этого было тошно, как от лекарства. Но он всё равно открыл шкаф.

В шкафу висели рубашки — много рубашек, все одинаковые, клетчатые. На полке лежали аккуратно сложенные свитера. Внизу стояла обувь. Ничего странного. Тоби уже хотел закрыть дверцу, когда заметил, что задняя стенка шкафа чуть светлее остальных. Он нажал на неё — и она подалась. Фальшивая панель. За ней было пустое пространство, а в нём — жестяная коробка.

Сердце у Тоби остановилось.

Он вытащил её. Коробка была точно такая же, как та, в лесу, — из-под печенья, только новее. Он открыл крышку.

Внутри лежали зубы.

Тоби отшатнулся. Коробка выскользнула у него из рук, зубы рассыпались по полу — белые, мелкие, стучащие, как камешки. Он стоял над ними, и его трясло так, что он не мог даже заплакать.

Значит, правда. Всё правда.

Он собрал зубы обратно — не руками, а совком, которым подметал в комнате, — ссыпал в коробку и поставил её на место. Потом привёл в порядок шкаф, закрыл дверцу и сел на пол.

Он сидел так, наверное, час.

А потом встал, спустился вниз, перешёл дорогу и постучал в дверь Дерека.

Дерек открыл сразу, будто стоял за дверью.

— Ты нашёл, — сказал он. Не спросил. Сказал.

— Да, — сказал Тоби. Голос у него был чужой, охрипший. — Нашёл. За фальшивой стенкой в шкафу. Там двадцать три пары. Я считал.

Дерек кивнул и отступил в сторону.

— Заходи.

Они сидели на кухне. Дерек налил ему воды, но Тоби не пил. Он смотрел в стол и говорил — медленно, как будто каждое слово вытаскивал из себя клещами.

— Значит, вы не врали.

— Не врал.

— И вы всё это время знали.

— Знал.

Тоби поднял на него глаза.

— А почему вы не убили его сами? — спросил он. — Вы же военный. Вы же готовились. Вы могли просто прийти и…

— Мог, — сказал Дерек. —Но тогда я был бы таким же, как он. А я хочу, чтобы его судили. Чтобы весь город узнал, кто он. Чтобы матери этих девушек узнали, что случилось с их дочерьми. — Он помолчал. — И потом, убить его — это легко. А вот жить потом с этим — нет.

Тоби опустил голову.

— Я не знаю, что мне делать, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Дерек. — Ты должен жить дальше. Но ты не должен позволить ему сделать это снова.

— Как я могу ему помешать? Он мой отец. Он… — Тоби замолчал, потому что понял, что не знает, что сказать дальше.

— Он твой отец, — согласился Дерек. — Но ты — не он. И это самое важное, что ты должен помнить.

Тоби вернулся домой к вечеру. Он поднялся к себе, лёг и закрыл глаза. В голове у него было пусто, как в выкопанной яме.

А ночью он проснулся от того, что внизу кто-то ходит.

Он спустился по лестнице — тихо, босиком, — и замер на последней ступеньке. Дверь в комнату отца была приоткрыта. Внутри горел свет. Тоби заглянул в щель.

Отец сидел на кровати, и перед ним на одеяле лежала та самая коробка. Открытая. Он перебирал зубы пальцами — медленно, аккуратно, как человек, который перебирает чётки. Лицо у него было спокойное. Даже умиротворённое. И он что-то тихо говорил — Тоби не разобрал слов, только интонацию, нежную, почти колыбельную.

Тоби отшатнулся от щели, и половица под его ногой скрипнула.

Свет в комнате погас. Мгновенно.

Тоби застыл. Он стоял в темноте коридора и слышал, как отец поднимается с кровати. Как скрипит матрас. Как босые ноги ступают по полу — раз, два, три.

— Тоби? — сказал голос из-за двери. Тихий. Спокойный.

Тоби не ответил. Он стоял, вжавшись в стену, и не дышал.

Дверь открылась.

Отец стоял в проёме, и свет из коридора падал ему на лицо. Он смотрел прямо на Тоби — и улыбался.

— Не спится? — спросил он.

— Я… — Тоби сглотнул. — Я воды хотел.

— Воды? — Отец кивнул. — На кухне. Пошли, я налью.

Он прошёл мимо Тоби к лестнице, и Тоби шёл за ним, чувствуя, как у него между лопатками ползёт холод. На кухне отец налил ему воды из графина. Подал стакан. Тоби взял.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Отец стоял, прислонившись к столу, и смотрел на него. — Ты последнее время сам не свой. Что-то случилось?

— Нет. Всё нормально.

— Ты меня не обманываешь?

Тоби поднял на него глаза. И вдруг, неизвестно откуда, у него вырвалось:

— Пап, а что в той коробке?

Тишина. Долгая, как провал.

Отец не изменился в лице. Он только чуть наклонил голову, как человек, который услышал что-то интересное.

— В какой коробке, Тоби?

— У тебя в комнате. За шкафом.

Отец помолчал. Потом улыбнулся — мягко, устало, как улыбаются ребёнку, который задал глупый вопрос.

— Это старые вещи, — сказал он. — От мамы. Она собирала всякие мелочи. Я не люблю об этом говорить. — Он помолчал. — А ты что, лазил в мой шкаф?

Тоби не ответил.

— Тоби, — сказал отец, и голос у него стал твёрже. — Ты лазил в мой шкаф?

— Нет, — сказал Тоби. — Я просто… увидел, что дверца открыта.

Отец смотрел на него. Долго. Потом кивнул и отвернулся к раковине.

— Иди спать, — сказал он. — Уже поздно.

Тоби поднялся к себе. Лёг. И до утра лежал с открытыми глазами, слушая, как внизу отец ходит из угла в угол — туда и обратно, туда и обратно, — и на этот раз он точно знал, о чём тот думает.

Глава 6. Разговор на кухне

После той ночи в доме что-то изменилось. Не снаружи — снаружи всё было как прежде: отец чинил крышу, ездил за материалами, варил кофе по утрам. Но между ними теперь стояла стена, тонкая и прозрачная, как стекло. Они разговаривали, шутили, ели за одним столом — и оба знали, что стекло есть. И оба делали вид, что нет.

Тоби перестал спать. Он ложился, закрывал глаза и лежал, прислушиваясь к каждому звуку в доме. Иногда ему казалось, что он слышит, как отец стоит под его дверью. Иногда — что слышит, как тот перебирает зубы в темноте.

А днём он ходил к Дереку.

Это стало привычкой. Почти ритуалом. Он переходил дорогу, поднимался на крыльцо, и Дерек уже ждал — с двумя кружками чая, с картой на стене, с газетами, разложенными на столе. Он никогда не давил. Не говорил: «Ты должен». Он просто показывал. И Тоби смотрел.

Они разбирали имена. Дерек знал их все наизусть — двадцать три имени, как молитву. Эмили Роуз. Сара Клайн. Джулия Пенн. Ханна Уорд. Он рассказывал, кто они были, где учились, что любили. И Тоби слушал, и с каждым именем в нём что-то менялось — понемногу, как трещина в льду.

— Ты знаешь, что самое страшное? — сказал однажды Дерек. — Не то, что он их убил. А то, что он делал это и потом возвращался домой. Ужинал. Смотрел телевизор. Целовал тебя на ночь. Вот это самое страшное.

Тоби ничего не ответил. Он думал о том, что тоже так жил. Семь лет — в одном городе, три — в другом, два — в третьем. И всегда рядом.

На девятый день отец вернулся с работы раньше обычного. Тоби как раз переходил дорогу — от дома Дерека к своему, — и они столкнулись на середине улицы.

Отец остановился. Посмотрел на него. Потом — через плечо Тоби, на дом напротив, на крыльцо, где сидел Дерек в своей коляске.

— Иди в дом, — сказал отец.

Голос у него был ровный, но Тоби уже научился слышать в нём то, что раньше не слышал. Лёд.

Они вошли. Отец закрыл дверь. Снял куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, налил себе воды, выпил. И только потом обернулся.

— Я же просил тебя, — сказал он. — Я же просил тебя держаться от него подальше.

— Пап…

— Не «пап». Я тебя спросил? Я тебя спросил — не ходи через дорогу. Ты сказал «хорошо».

— Я…

— Ты соврал. — Отец смотрел на него, и глаза у него были холодные, как у чужого человека. — Ты мне соврал, Тоби.

Тоби молчал. В горле у него пересохло.

— Что он тебе рассказал? — спросил отец. — Ну? Он тебе рассказал, какой я плохой? Он тебе рассказал, что я убийца?

Тоби смотрел на него и не мог выговорить ни слова.

— Он тебе рассказал, — сказал отец, и вдруг голос у него сорвался на крик, — что я вырывал зубы у девчонок?!

Тишина. Такая, что зазвенело в ушах.

Тоби смотрел на отца. И впервые за все эти дни увидел не своего папу, не усталого человека с добрыми руками, а кого-то другого. Кого-то, кто стоял перед ним с побелевшим лицом и ждал ответа.

— Да, — сказал Тоби. — Рассказал.

Отец отшатнулся. Будто его ударили.

— Пап, — сказал Тоби, и голос у него дрожал. — Пап, скажи, что это неправда. Скажи мне, что он врёт. Просто скажи — и я поверю.

Отец открыл рот. Закрыл. Отвернулся к окну.

— Это неправда, — сказал он наконец. — Конечно, неправда. Он больной человек, Тоби. Он всё это придумал. Он тридцать лет сидит в этом доме и придумывает.

— Тогда почему у тебя в шкафу зубы?

Отец обернулся так резко, что Тоби отшатнулся.

— Ты лазил в мой шкаф, — сказал он. Уже не вопрос. Приговор.

— Да, — сказал Тоби. — Лазил.

Отец шагнул к нему. Тоби попятился и упёрся спиной в стену коридора.

— Ты понимаешь, что ты натворил? — сказал отец. Голос у него был тихий, страшный. — Ты понимаешь? Ты влез в мою жизнь. Ты влез в мои вещи. Ты пошёл к этому психу. Ты…

Он поднял руку. Тоби зажмурился.

Рука остановилась. Замерла в воздухе.

Отец стоял, тяжело дыша. Потом медленно опустил руку.

— Уйди, — сказал он. — Уйди с глаз моих.

Тоби ушёл к себе. Закрыл дверь на щеколду. Сел на пол. И только тогда позволил себе заплакать — тихо, беззвучно, зажимая рот ладонью.

Ночью он не спал. Он лежал и смотрел в потолок, и в голове у него было две картинки, которые никак не хотели совмещаться.

Первая: отец учит его ездить на велосипеде. Ему семь лет, он падает, разбивает колено, а отец поднимает его, отряхивает и говорит: «Не бойся. Я рядом».

Вторая: отец сидит на кровати в темноте и перебирает зубы. Медленно. Аккуратно. Как чётки.

Он не знал, какая из них настоящая.

А утром, когда он спустился, отца дома не было. На кухонном столе лежала записка, написанная печатными буквами:

«УЕХАЛ ПО ДЕЛАМ. ВЕРНУСЬ ВЕЧЕРОМ. НЕ ХОДИ ЧЕРЕЗ ДОРОГУ».

Тоби прочитал её три раза. Потом смял и бросил в мусорку. И пошёл через дорогу.

Дерек открыл ему дверь и сразу понял, что что-то произошло.

— Он тебя тронул? — спросил он.

— Нет, — сказал Тоби. — Не тронул. Но почти.

Дерек отступил в сторону.

— Заходи, — сказал он. — Нам надо поговорить.

Глава 7. План

Дерек не стал ходить вокруг да около.

Он усадил Тоби за стол, поставил перед ним чай — и положил на стол папку. Обычную картонную папку с завязками, какие бывают в архивах.

— Здесь всё, — сказал он. — Двадцать три имени. Двадцать три города. Даты. Газеты. Всё, что я собрал за тридцать один год.

Тоби открыл папку. Внутри были аккуратно подшитые листы, каждый в прозрачном файле. Вырезки, фотокопии, от руки написанные заметки. Он переворачивал страницы и чувствовал, как у него холодеют пальцы.

— И что с этим делать? — спросил он.

— Отнести в полицию. Не Гаррету — он старый и трусливый. В округ. Там есть люди, которые не побоятся. — Дерек помолчал. — Но есть одна проблема.

— Какая?

— Пока всё это — только бумажки. Газеты, совпадения, мои слова. Меня выслушают, покивают и положат на полку. — Он подался вперёд. — А вот если бы у них была коробка с зубами…

Тоби поднял на него глаза.

— Вы хотите, чтобы я вынес коробку.

— Да.

— Из шкафа отца.

— Да.

Тоби откинулся на спинку стула. В голове у него всё смешалось.

— Вы понимаете, что он со мной сделает, если узнает?

— Понимаю. — Дерек смотрел на него прямо. — Поэтому я не приказываю тебе. Я прошу. И если ты скажешь «нет» — я пойму. Я найду другой способ.

— Какой?

— Не знаю пока. Но найду.

Тоби опустил голову. Он думал о том, что коробка лежит в шкафу, за фальшивой стенкой, в двух метрах от кровати отца. Что отец просыпается ночью и перебирает эти зубы. Что он, Тоби, спит в соседней комнате и слушает.

— А если я это сделаю, — сказал он медленно, — что будет с ним?

— Его арестуют. Будут судить. — Дерек помолчал. — Ты должен понимать: его могут приговорить к смерти. В этом штате это возможно.

Тоби кивнул. Он это знал.

— А что будет со мной?

Дерек посмотрел на него с неожиданной мягкостью.

— Ты будешь жить, Тоби. Ты не отвечаешь за то, что сделал твой отец. Ты отвечаешь только за то, что сделаешь ты сам.

Тоби сидел и молчал. Потом сказал:

— Мне надо подумать.

— Думай, — сказал Дерек. — Только недолго. Он что-то заподозрил. Я видел, как он на меня смотрел. Если он поймёт, что ты мне помогаешь, — всё станет сложнее.

Тоби вернулся домой и до вечера просидел у себя в комнате. Он думал о двадцати трёх девушках. О двадцати трёх семьях, которые так и не узнали, что случилось с их дочерьми. О матерях, которые до сих пор ждут.

А потом он думал об отце. О том, как тот учил его плавать. Как сидел с ним в больнице, когда Тоби в десять лет сломал руку. Как говорил: «Ты у меня один. Больше никого нет».

Вечером вернулся отец. Он был тихий, какой-то притихший, и весь вечер почти не разговаривал. Они поужинали в молчании. Отец даже не спросил, где Тоби был днём.

А ночью Тоби не спал. Он лежал и ждал.

Около двух часов он услышал, как внизу открылась и закрылась дверь. Потом — шаги по гравию. Он подошёл к окну и увидел, как отец идёт через дорогу.

К дому Дерека.

Тоби замер. Сердце у него колотилось так, что, казалось, его слышно на улице. Отец подошёл к крыльцу, постоял. Потом поднялся на ступеньку и посмотрел в окно. Долго. Неподвижно.

А потом развернулся и пошёл обратно.

Тоби отскочил от окна и юркнул в постель. Он лежал, натянув одеяло до подбородка, и слушал, как отец возвращается в дом, как закрывает дверь, как поднимается по лестнице. Шаги остановились у его комнаты.

Дверь тихо скрипнула.

Тоби не дышал. Он лежал с закрытыми глазами, и чувствовал, как отец стоит в проёме и смотрит на него. Минуту. Две. Три.

Потом дверь закрылась. Шаги ушли.

Тоби открыл глаза и смотрел в потолок до самого утра.

А утром он перешёл дорогу, поднялся на крыльцо Дерека и сказал:

— Я согласен. Я вынесу коробку.

Дерек кивнул. Лицо у него было серьёзное, без тени торжества.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда слушай. Сделаем это послезавтра. В субботу. Он уедет в город — я узнавал, у него назначена встреча. У тебя будет два часа. Ровно два. Потом я буду ждать тебя здесь, у себя. — Он помолчал. — И ещё одно, Тоби. Если что-то пойдёт не так — если он вернётся раньше, если он что-то заподозрит, — брось коробку и беги. Слышишь? Беги.

— Слышу, — сказал Тоби.

Он вышел от Дерека и перешёл дорогу обратно. И только на середине улицы он вдруг понял, что только что сделал.

Он согласился предать отца.

Глава 8. Кухня

Дэвид Харпер не спал.

Было около трёх ночи, и дом стоял тихий, как вода в ведре. Тоби спал наверху. Дерек Бранс спал через дорогу — или притворялся, что спит. А Дэвид сидел на кухне, в темноте, и смотрел на стол.

На столе лежала коробка. Открытая.

Он не помнил, как достал её. Помнил только, что руки сами потянулись к шкафу, сами нажали на панель, сами вытащили жестянку. Как будто внутри него жил кто-то другой, кто знал, что делать, и делал это без него.

Он перебирал зубы пальцами. Медленно. Аккуратно. Они были гладкие и холодные, как речная галька.

И он вспоминал.

Ему было шесть, когда в доме появился отчим.

Его звали Рэй. Он был большой, широкий в плечах, с руками, как лопаты, и с улыбкой, которая поначалу казалась доброй. Мать смеялась тогда чаще. Она говорила: «Теперь у нас будет настоящая семья, Дэвид. Теперь всё будет хорошо».

Хорошо не стало.

Первые месяцы Рэй был тихий. Потом начал пить. Потом начал кричать. А потом — бить.

Дэвид помнил первый раз. Ему было семь. Мать не успела подать ужин вовремя — задержалась на работе, — и Рэй встал из-за стола, молча, и ударил её по лицу. Она упала. Он ударил ещё раз. И ещё.

Дэвид сидел за столом и смотрел. Он не мог двинуться. Он не мог даже закричать.

А потом Рэй обернулся к нему и сказал:

— А ты чего уставился? Иди в комнату.

И Дэвид пошёл. Как будто ничего не произошло. Как будто это было нормально.

Это повторялось.

Раз в неделю. Раз в две недели. Иногда — каждый день. Рэй бил мать за всё: за опоздание, за не тот ужин, за то, что она «слишком много говорит», за то, что она «слишком мало говорит». Иногда — просто так, потому что был пьян.

Дэвид научился распознавать признаки. Как Рэй хлопает дверцей шкафа. Как тяжело садится на стул. Как смотрит на мать — долго, неподвижно, как зверь перед прыжком.

В такие вечера Дэвид уходил в свою комнату. Запирался. Ложился на кровать и закрывал уши руками. Он слышал, как мать кричит, как Рэй орёт, как что-то падает.

А утром мать выходила с синяком под глазом и говорила:

— Всё хорошо, Дэвид. Всё хорошо. Не переживай.

Он не переживал. Он просто копил.

Ему было двенадцать, когда он впервые попробовал её защитить.

Рэй схватил мать за волосы и потащил через кухню. Она кричала. Дэвид вскочил со стула и закричал:

— Не трогай её!

Рэй остановился. Обернулся. Посмотрел на него — долго, с каким-то странным интересом.

А потом отпустил мать, подошёл к Дэвиду и ударил его так, что тот отлетел к стене.

— Ещё раз откроешь рот, — сказал Рэй спокойно, — и я тебя убью.

Он ушёл. Мать подбежала к Дэвиду, обняла его, заплакала:

— Не надо, сынок. Не надо. Не вмешивайся. Пожалуйста.

Дэвид лежал на полу, и у него из носа шла кровь. И он думал: «Она просит меня не защищать её. Она просит меня ничего не делать».

И он ничего не делал.

Ещё четыре года.

Ему было шестнадцать, когда что-то сломалось.

Он не помнил, что именно послужило поводом. Может, Рэй был пьянее обычного. Может, мать что-то сказала не так. Может, просто накопилось.

Он помнил, как Рэй схватил мать за горло и прижал к стене. Помнил, как она хрипела. Помнил, как он, Дэвид, стоял в дверях и смотрел.

А потом что-то внутри него щёлкнуло.

Он не помнил, как выбежал на улицу. Не помнил, как оказался на дороге. Помнил только холодный воздух, темноту и то, как в груди у него что-то горело — огромное, чёрное, голодное.

И тогда он увидел девушку.

Она шла по улице одна. Молодая. Светлые волосы. Она улыбнулась ему — просто так, из вежливости, — и что-то в этой улыбке стало последней каплей.

Он не помнил, как вытащил нож. Не помнил, как ударил. Помнил только, как она упала, и как он тащил её в лес, и как земля была холодная и мокрая.

Он вырвал ей зубы. Не знал зачем. Просто руки сделали это сами.

А потом он поднял голову и увидел мальчика.

Дерек Бранс стоял между деревьями и смотрел на него. Шестнадцатилетний, худой, с широко раскрытыми глазами.

Он улыбнулся ему.

И мальчик убежал.

Дэвид сидел на кухне и перебирал зубы. В темноте, один, в три часа ночи.

Он думал о том, что та девушка была первой. Но не последней. Он думал о том, что после того дня что-то в нём поселилось — что-то, что он не мог контролировать. Что-то, что просыпалось по ночам и требовало.

Он думал о матери. Она умерла через два года после того, как он ушёл из дома. Рэй переехал. Дэвид не был на похоронах.

Он думал о Тоби. О сыне, который спал наверху и не знал, кто его отец.

Он думал о Дереке Брансе, который ждал через дорогу тридцать один год.

И он думал о том, что, может быть, всё это было зря.