Дом напротив

Александр Линдер

Дом напротив

Эпиграф

Он не рождается в лесу, где темень и вой,

Не с ножа, не с петли, не с дурной головы.

Он начинается с кухни, где отец бьёт мать,

И с мальчика, который не может её защитить.

Глава 1. Дорога в тупик

Лес начался сразу за поворотом, и с этого момента казалось, что мир снаружи перестал существовать.

Тоби Харпер сидел на переднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел, как сосны смыкаются над дорогой, будто кто-то медленно задвигает крышку гроба. Машина ползла по извилистому шоссе, и в свете фар стволы на секунду вспыхивали, как кости, а потом снова проваливались в темноту. Было ещё только три часа дня, но здесь, под пологом, стояла такая плотная тень, что Тоби невольно поёжился.

— Долго ещё? — спросил он.

Отец не ответил. Он вёл молча, как вёл всегда, обеими руками вцепившись в руль, глаза неподвижно устремлены вперёд. Профиль его в свете приборной панели был твёрдым, вырезанным, как на старых фотографиях. Дэвиду Харперу было сорок семь, но Тоби иногда казалось, что он родился уже с этим лицом — с плотно сжатыми губами и глубокой складкой между бровей, будто он всю жизнь решал одну и ту же задачу и так и не нашёл ответа.

— Ты говорил, тут красиво, — сказал Тоби.

— Тут и есть красиво.

За окном проплыло что-то тёмное, похожее на сломанную изгородь, и снова лес. Тоби хотел спросить, куда они, собственно, едут — но он знал. В Лутон-таун. В город, где родился отец и о котором он никогда не рассказывал ничего, кроме общих слов: «маленький», «тихий», «на отшибе». Тоби вырос в четырёх городах за девять лет, и каждый раз переезд был как смерть: сначала чемоданы, потом машина, потом лес или пустырь, потом новый дом, в котором пахло чужой жизнью. Он привык.

Мать осталась в Мэйсон-Фоллз. Точнее, она уехала раньше — в лечебницу, куда Тоби возили её два раза в год, и каждый раз она смотрела на него так, будто видела впервые. «Ты мой хороший», — говорила она. И всё. Дальше были сиделки, белые коридоры и запах хлорки. Отец никогда не говорил, почему она там. Говорил только: «Болеет. Так бывает».

Дорога вильнула, и лес расступился.

Сначала показались крыши — бурые, под черепицей, с трубами, из которых не шёл дым. Потом — главная улица: аптека с выцветшей вывеской, магазин скобяных товаров, церковь с косой крышей, утопающая в бурьяне. Ни одного человека. Машина проехала мимо, и Тоби увидел в зеркале заднего вида, как аптека медленно уходит назад, будто городок, пропустив их, снова закрылся на замок.

— Тут все спят, что ли? — спросил Тоби.

— Тут мало кто живёт, — сказал отец. — И это хорошо.

Он свернул налево, потом направо, потом ещё раз налево, и дома вокруг становились всё реже, всё старее, пока не остался один-единственный переулок — тупиковый, как обрубленный палец. Асфальт кончился, пошла щебёнка, и колёса захрустели так громко, что Тоби вздрогнул.

В конце улицы стоял дом.

Не старый и не новый — просто дом, каких тысячи: два этажа, серая обшивка, крыльцо с шаткими ступенями, окна, забитые изнутри газетами. Двор был запущен, трава стояла по пояс, у забора валялась перевёрнутая тачка. Но что-то в этом доме было не так — что-то в том, как он стоял, чуть отвернувшись от дороги, будто ему было стыдно, что его продали так дёшево.

Отец заглушил мотор. Тишина обрушилась сразу, полная, без единой птицы.

— Ну вот, — сказал он. — Приехали.

Тоби вышел из машины. Воздух был холодный и сырой, и пахло не городом, а землёй и мокрой хвоей. Он потянулся, разминая спину, оглянулся на улицу, по которой они приехали, — и вот тогда увидел.

Дом напротив.

Он был точно такой же, как их: серый, двухэтажный, с крыльцом. И на крыльце сидел человек.

Тоби прищурился. Мужчина лет пятидесяти, в ковбойской шляпе с продавленными полями и в клетчатом пледе, накинутом на плечи. Он сидел в инвалидной коляске, и колёса её были повёрнуты так, чтобы смотреть прямо на их дом. Лица было не разобрать, но Тоби готов был поклясться: мужчина смотрит на них. Не просто смотрит. Изучает.

— Пап, — тихо сказал Тоби. — Там человек.

Отец выгружал из багажника сумку. Он поднял голову, посмотрел через дорогу и на секунду замер — всего на секунду, но Тоби заметил, как у него дёрнулась челюсть.

— Вижу, — сказал отец. — Не обращай внимания.

— Он в коляске.

— Я вижу, Тоби.

— Он на нас смотрит.

— Тут все на всех смотрят. Это деревня.

Отец взял сумку и пошёл к дому, и его шаги по щебёнке были слишком быстрыми, слишком ровными — как у человека, который заставляет себя не оборачиваться. Тоби ещё постоял, глядя на крыльцо напротив.

Мужчина в коляске не двигался. И вот тогда — только на мгновение, только на один короткий вздох — в его руках блеснуло что-то. Маленькое, круглое, стеклянное. Линза.

Бинокль.

Тоби показалось, что он чувствует этот взгляд кожей — как холодное прикосновение между лопаток.

— Тоби! — позвал отец от крыльца. — Хватит стоять. Иди помоги.

Он пошёл. Но на верхней ступеньке всё-таки обернулся.

Мужчина в ковбойской шляпе опустил бинокль на колени. И хотя лица его было не разобрать, Тоби был уверен: он улыбается.

Внутри дом оказался ещё хуже, чем снаружи. Пахло пылью и мышами, обои в коридоре вздулись пузырями, а на кухне кран капал с такой методичностью, что через пять минут начинало ломить зубы. Отец ходил по комнатам, распахивал окна, что-то бормотал себе под нос — и делал это слишком бодро, слишком громко, как человек, который боится тишины.

Тоби достал из сумки свои вещи: пару книг, наушники, старый телефон без симки. Он разложил их на подоконнике в комнате на втором этаже — и подошёл к окну.

Отсюда дом напротив был виден как на ладони.

Мужчина всё сидел на крыльце. Плед сполз у него с плеч, но он не поправлял его. Он смотрел в сторону их окон — и Тоби вдруг понял, что если отойти на шаг назад, то с улицы его не будет видно, а он будет видеть всё.

Он отступил. И стоял в темноте комнаты, глядя через дорогу, пока внизу отец гремел кастрюлями и насвистывал какую-то старую песню.

«Не обращай внимания», — сказал отец.

Но Тоби было семнадцать, и он ещё не умел не обращать внимания. Он умел только смотреть.

И когда мужчина в коляске медленно поднял руку и помахал ему — прямо ему, в это окно, — Тоби не отшатнулся. Он просто стоял и смотрел, как в темноте напротив шевелится белая ладонь.

А потом внизу хлопнула дверь, и отец крикнул:

— Тоби! Спускайся. Я нашёл нам чайник.

И Тоби пошёл вниз, но по дороге поймал себя на мысли, которую потом будет вспоминать всю жизнь:

Он знает, что мы приехали. Он ждал.

Кого?

Ночью Тоби не спал.

Дом скрипел. Это было обычное дело — старые дома всегда скрипят, — но здесь каждый звук был как шаг: то на чердаке, то в коридоре, то прямо под окном. Тоби лежал на продавленном матрасе, укрывшись курткой, и смотрел в потолок, по которому ползли тени от фар редких машин. Машин не было. Тени всё равно ползли.

Около двух часов он встал и подошёл к окну.

Дом напротив был тёмным. Ни одного огня. Но на крыльце, в самой темноте, угадывался силуэт — неподвижный, как надгробие. Мужчина в ковбойской шляпе всё ещё сидел там.

И тогда Тоби понял, что тот смотрит не на их дом.

Тот смотрит прямо в это окно. Прямо на него.

Он не отступил. Он стоял и смотрел в ответ — минуту, две, пять, — и где-то на границе слышимости, за всеми скрипами и каплями, ему почудился звук. Тихий. Ровный.

Смех.

Тоби закрыл окно, задёрнул штору и лёг. Но до самого утра он лежал с открытыми глазами, слушая, как внизу, в гостиной, отец ходит из угла в угол — туда и обратно, туда и обратно, — будто караулит что-то, что уже вошло в дом.

Глава 2. Человек с биноклем

Утром Лутон-таун оказался не таким мёртвым, как ночью. Тоби проснулся от того, что где-то далеко тарахтел трактор, и лежал, слушая этот звук, как музыку. В доме пахло не пылью, а кофе — отец уже встал и гремел на кухне. Это было привычно. Отец всегда вставал раньше и всегда варил кофе слишком крепкий, от которого у Тоби сводило живот, но он пил, потому что не хотел его обижать.

Он спустился. Отец стоял у окна с кружкой в руках и смотрел через дорогу.

— Доброе утро, — сказал Тоби.

Отец не вздрогнул, но что-то в его плечах изменилось — будто он на секунду забыл, что он не один.

— Доброе, — сказал он. — Кофе на плите.

Тоби налил себе, сел за стол и тоже посмотрел в окно. Дом напротив был пуст. Коляска на крыльце отсутствовала. Только плед, забытый на перилах, висел, как сброшенная кожа.

— Он ушёл, — сказал Тоби.

— Кто?

— Ну, тот, в коляске.

Отец отпил кофе. Слишком долго не отвечал.

— Тоби, — наконец сказал он. — Я хочу, чтобы ты меня услышал. Держись от него подальше.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Это было то, что отец говорил редко и всегда с такой интонацией, что спорить не хотелось. Тоби опустил глаза и кивнул. Но когда отец повернулся к плите, он снова посмотрел в окно.

— Мне надо в магазин, — сказал отец. — Провода, гвозди, в общем, всякая дрянь. Хочешь со мной?

— Я лучше тут разберусь. — Тоби обвёл рукой коробки, стоящие в углу. — Разложу вещи.

Отец помолчал. Потом взял ключи, надел куртку и остановился в дверях.

— Тоби.

— Да?

— Я серьёзно. Через дорогу не ходи.

— Хорошо.

Дверь закрылась. Машина завелась, захрустела щебёнкой и уехала. И дом вдруг стал очень большим и очень тихим.

Тоби разбирал коробки около часа. Он повесил на стену плакат с картой мира, который возил с собой с четвёртого класса, — карта поистрепалась, но он любил её. Он расставил книги. Он вымыл окно. А потом снова подошёл к нему.

Дом напротив молчал. Двор был пуст. И всё же Тоби поймал себя на том, что смотрит, как дурак, уже минут десять, и что-то внутри у него не отпускает.

Он взял свою куртку.

На улице было свежо. Ветер гнал по щебёнке сухие листья, и где-то в глубине леса стучал дятел. Тоби постоял на крыльце, подышал, потом перешёл дорогу — просто чтобы посмотреть. Ну и что. Он же не заходит внутрь. Он просто пройдётся мимо.

Дом напротив оказался ещё старше, чем казался. Краска на обшивке облупилась пластами, крыльцо осело, и одна ступенька была подпёрта кирпичом. На двери висел венок из сухих еловых веток, весь серый от времени. А на перилах, там, где ночью лежал плед, сейчас ничего не было.

Тоби постоял, глядя на пустое крыльцо. Коляски не было. И тут он услышал — за домом, у сарая, — глухой стук. Будто кто-то колол дрова.

Он обошёл дом по траве и замер.

Мужчина в ковбойской шляпе стоял у поленницы. Без пледа, в простой фланелевой рубашке, с топором в руках. Рядом на чурбаке лежала откинутая инвалидная коляска — пустая, сложенная, будто её вынесли сюда и забыли.

Он поднял топор и опустил его на полено. Одно движение — ровное, сильное, отработанное. Полено разлетелось пополам.

Тоби застыл.

Мужчина опустил топор. Обернулся. И в его лице не было ни удивления, ни смущения — только спокойное, изучающее внимание.

— Заблудился?

Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. Вблизи было видно, что он вовсе не такой старый, как казалось ночью. Крепкий, широкий в плечах, с мозолистыми руками, с глубоким шрамом под левым глазом. И глаза светлые, ясные, как у человека, который давно знает, что делает.

— Нет, — выдавил Тоби. — Я тут живу. Теперь. — И, не удержавшись, выпалил: — А где коляска?

Мужчина посмотрел на коляску. Потом на Тоби. Долго, без злобы.

— Спит, — сказал он наконец. — Вещь нужная, но не всегда.

— Вы шутите.

— Я не шучу, Тоби. — И, увидев, как мальчик вздрогнул, добавил: — Да. Я знаю, как тебя зовут. Ты — Тоби Харпер. Тебе семнадцать. Ты приехал с отцом.

Тоби отступил на шаг. Ветер бросил ему в лицо листья.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю многое, — сказал мужчина. — Я Дерек Бранс. Я живу здесь двадцать лет, и за двадцать лет здесь мало что происходит. Так что да, я знаю, кто приехал. — Он помолчал. — И знал твоего отца ещё мальчишкой.

Тоби уставился на него.

— Вы знали отца?

— Знал. — Дерек снова взялся за топор. — И знаю, зачем вы приехали. Он ведь не сказал тебе, зачем, правда?

— Он сказал. Жить. На пенсии.

Дерек кивнул, будто услышал что-то ожидаемое.

— Ну да. На пенсии. — Он посмотрел на лес за своей спиной, потом снова на Тоби. — Ты когда-нибудь был в лесу за нашими домами?

— Нет.

— Славный лес, — сказал Дерек. — Только в нём есть одно место. — Он указал рукой куда-то вглубь, где деревья смыкались так плотно, что не было видно ни неба, ни земли. — Там, где даже птицы не поют. Если ты когда-нибудь захочешь узнать, зачем на самом деле приехал твой отец, приходи. Я покажу.

— Зачем вы это делаете? — сказал Тоби, и голос его дрогнул. — Вы же меня не знаете.

Дерек долго смотрел на него. И вдруг улыбнулся — не страшно, а устало.

— Потому что однажды я был на твоём месте, Тоби. — Он поднял топор и воткнул его в чурбак. — Я тоже не знал. А надо было.

Он отвернулся и пошёл к сараю. И Тоби, стоя у забора, вдруг заметил, как он идёт — ровно, уверенно, совсем не так, как человек, которому нужна коляска. А на спине у него под рубашкой перекатывались старые шрамы — длинные, белые, как от когтей.

Отец вернулся через час. Тоби сидел на полу в гостиной, окружённый коробками, и делал вид, что разбирает их. Он не сказал про Дерека. Сам не знал почему. Может, потому что не хотел, чтобы отец сердился. А может, потому что где-то в самом низу живота у него сидела мысль, тонкая, как игла: «А что, если Дерек прав?»

— Ты чего такой? — спросил отец, ставя пакеты на стол.

— Ничего. Устал.

— А, — сказал отец. И вдруг сел рядом с ним на пол, прямо в куртке, и это было так неожиданно, что Тоби замер. Отец редко садился на пол. Он всё делал быстро, всегда стоя, всегда на ходу.

— Слушай, — сказал он. — Про маму.

Тоби напрягся. Отец никогда не говорил про маму сам. Никогда.

— Она поправится, — сказал отец. — Врачи говорят, у неё бывают хорошие периоды. Я думаю, мы к зиме сможем её навестить.

— Я знаю, как это бывает, — сказал Тоби. — Я туда ездил.

Отец кивнул. Помолчал. И вдруг сказал совсем тихо:

— Если я когда-нибудь сделаю что-то, чего ты не поймёшь, — ты меня всё равно не бросай. Ладно?

Тоби посмотрел на него. У отца было такое лицо, будто он только что сказал что-то гораздо важнее, чем прозвучало.

— Ладно, — сказал Тоби.

Отец кивнул, встал и пошёл на кухню, и снова стал тем же, что всегда — быстрым, деловитым, слишком громким. А Тоби сидел на полу и думал, что никогда в жизни не слышал, чтобы отец просил его о чём-то.

И ещё он думал про Дерека Бранса, про шрамы у него на спине и про место в лесу, где не поют птицы.

Ночью он не удержался. Подошёл к окну, отодвинул штору и посмотрел через дорогу.

На крыльце горел один фонарь. В его свете на кресле сидел Дерек Бранс, в шляпе, с пледом на коленях, и читал книгу. Он не смотрел в сторону дома Тоби. Ни разу. Он просто читал.

И всё-таки Тоби был уверен: он знает, что Тоби на него смотрит.

Глава 3. Дом напротив

Три дня Тоби держался.

Он разбирал коробки, чинил вместе с отцом крыльцо, ездил в магазин за продуктами, и всё это время старался не смотреть в окно второго этажа. Получалось плохо. Он ловил себя на том, что, проходя мимо, всё равно бросает взгляд через дорогу — как человек, который знает, что в комнате есть зеркало, и всё равно каждый раз в него смотрит.

Дерек Бранс не появлялся. Коляска стояла на крыльце пустая, плед висел на перилах, и дом напротив был тих, как могила. Но Тоби чувствовал его присутствие постоянно, как чувствуешь в темноте чужое дыхание.

На четвёртый день отец уехал в город — сказал, что надо оформить бумаги на дом и заодно купить материалы для крыши. Вернётся к вечеру.

— Сиди дома, — сказал он, садясь в машину.

— Хорошо.

— Тоби.

— Я понял. Через дорогу не ходить.

Отец посмотрел на него долгим взглядом. И уехал.

Тоби продержался до полудня. Потом надел куртку и вышел на крыльцо. Ветер стих, воздух был неподвижный и тёплый, и в лесу снова стучал дятел — как будто кто-то отбивал морзянку.

Дом напротив ждал.

Он перешёл дорогу. На этот раз двор не казался пустым — у сарая на чурбаке сидел Дерек. Без шляпы, с кружкой в руках. Коляска стояла рядом, у стены. Увидев Тоби, он не удивился. Просто кивнул, как будто ждал его всё это время.

— Я думал, ты раньше придёшь, — сказал он.

— Я не мог, — сказал Тоби. — Отец был дома.

— Разумно.

Дерек поднялся. И снова Тоби бросилось в глаза, как легко и уверенно он это делает — как человек, который каждый день ходит, бегает и, наверное, поднимает тяжести. Коляска у стены была накрыта пледом, чтобы никто не видел пустого кресла.

— Пойдём, — сказал Дерек.

— Куда?

— В лес.

Тоби заколебался. Где-то внутри него, в самом тёмном углу, сидел голос отца: «Держись от него подальше». Но был ещё другой голос, потише, и он спрашивал: «А что, если он знает что-то, чего не знаешь ты?»

— Вы сказали, что знали отца мальчишкой, — сказал Тоби. — Что это значит?

Дерек поставил кружку на чурбак.

— Это значит, что я видел его в тот день, когда он впервые сделал то, что потом делал всю жизнь. — Он посмотрел Тоби прямо в глаза. — Ты хочешь знать правду или хочешь и дальше думать, что твой отец — святой?

— Я не думаю, что он святой.

— Хорошо. Тогда пойдём.

Они вошли в лес.

Тропинка была узкая, едва заметная, и деревья смыкались над головами так плотно, что свет стал серым, как в сумерках. Дерек шёл впереди, и Тоби с удивлением заметил, что он не продирается сквозь ветки, а идёт так, будто знает каждую корягу наизусть. Он ходил здесь много раз. Много лет.

— Вы здесь часто бываете? — спросил Тоби.

— Раньше часто, — сказал Дерек. — Теперь реже. Теперь я больше сижу и жду.

— Чего?

Дерек не ответил.

Они шли минут десять. Лес вокруг становился всё темнее и тише, и в какой-то момент Тоби поймал себя на том, что не слышит ни птиц, ни ветра. Только их шаги и своё дыхание.

— Здесь, — сказал Дерек.

Он остановился на маленькой прогалине. Земля здесь была темнее, чем вокруг, и трава росла неровно, будто её что-то тревожило изнутри. Дерек опустился на колени, взял лопату, которую принёс с собой, и начал копать.

Тоби стоял и смотрел.

Дерек копал молча, ровными, привычными движениями, будто делал это сотню раз. Земля отлетала в сторону. Через пару минут лопата звякнула обо что-то твёрдое.

— Помоги, — сказал Дерек.

Тоби опустился рядом. Они вдвоём откинули землю — и под ней показалась коробка. Жестяная, старая, из-под печенья. Вся в земле и ржавчине, но крепкая, с плотной крышкой.

— Открывай, — сказал Дерек.

Руки у Тоби дрожали. Он взялся за крышку, потянул. Она поддалась с сухим скрежетом.

Внутри лежали зубы.

Белые, маленькие, аккуратно сложенные рядками, как семечки в пакетике. Тоби отшатнулся и упал на спину.

— Господи, — прошептал он. — Что это? Что это такое?

— Это Эмили Роуз, — сказал Дерек. — Ей было семнадцать. Твой отец убил её тридцать один год назад и вырвал ей зубы. Он хранил их. — Он помолчал. — Он до сих пор их хранит. Просто теперь это лежит здесь.

Тоби не мог дышать. Он смотрел на коробку, и в голове у него была одна мысль, глупая, детская: «Это неправда. Это какой-то розыгрыш. Он хочет меня напугать».

— Зачем вы мне это показываете? — выдавил он.

— Потому что ты должен знать, куда приехал. — Дерек присел на корточки рядом с ним. — Потому что он привёз тебя сюда, и он не остановится. И потому что, когда я был в твоём возрасте, мне никто не показал такую коробку. Я увидел всё сам, в темноте, и тридцать один год не мог себе этого простить.

— Вы врёте, — сказал Тоби. — Вы всё врёте. Мой отец не мог…

— Твой отец убил двадцать три девушки, Тоби. Двадцать три. В каждом городе, где вы жили. — Дерек говорил тихо, ровно, без злобы. — Я тридцать один год собирал газеты. Я знаю их имена. Я знаю, где их нашли. Я знаю, что у всех у них не хватало зубов.

Тоби закрыл лицо руками. Внутри у него что-то рушилось — медленно, как стена, которую подмыло водой. Он вспомнил, как отец улыбался, как варил ему кофе, как говорил: «Ты меня не бросай». И одновременно вспомнил переезды — один, второй, третий, четвёртый. Каждый раз — новый город. Каждый раз — тихо, быстро, без объяснений.

— Вы хотите, чтобы я вам помог, — сказал он наконец. — Вы поэтому всё это делаете. Хотите, чтобы я был на вашей стороне.

Дерек посмотрел на него. И вдруг улыбнулся — той же усталой улыбкой, что и в первый раз.

— Нет, Тоби. Я не хочу, чтобы ты был на моей стороне. — Он поднялся. — Я хочу, чтобы ты знал правду. Что ты с ней сделаешь — это твой выбор. Но если ты решишь, что тебе нужны все доказательства, все двадцать три, — приходи в дом напротив. Я покажу тебе всё.

Он взял лопату и пошёл назад, к дому. Не оборачиваясь.

Тоби ещё долго сидел на земле перед открытой коробкой. Потом закрыл её, закопал яму — как мог, криво, торопливо — и побежал домой.

Дома он первым делом поднялся на второй этаж и подошёл к окну. Дерек сидел на крыльце, в коляске, с пледом на коленях, и читал книгу. Как будто ничего не произошло. Как будто он просто сосед, который вышел подышать воздухом.

А через час вернулся отец. Весёлый, с пакетами, с какими-то досками в багажнике.

— Ну что, — сказал он с порога. — Как день?

Тоби посмотрел на него. На его усталое лицо, на складку между бровей, на руки, которые столько раз держали его, Тоби, за плечи.

— Нормально, — сказал он. — Разбирал вещи.

И впервые в жизни он соврал отцу — легко, гладко, не дрогнув.

Глава 4. Двадцать три

Тоби не спал всю ночь.

Он лежал в темноте и слушал, как внизу отец ходит по гостиной — туда и обратно, туда и обратно. Раньше этот звук успокаивал. Теперь он казался шагами зверя в клетке. Тоби представлял, как отец останавливается у окна, смотрит через дорогу на дом Дерека и думает о том же, о чём думает он сам.

Утром он сказал, что пойдёт прогуляться. Отец кивнул, не поднимая глаз от газеты. И Тоби перешёл дорогу.

Дерек ждал его на крыльце — в коляске, с пледом, как всегда. Но когда Тоби поднялся по ступенькам, он откинул плед, встал и провёл его в дом. Внутри пахло старым деревом, табаком и чем-то ещё — чем-то сухим и горьким, как лекарство.

Гостиная была обычной. Диван, стол, полка с книгами, старая печка. Но одну стену Дерек закрыл не шкафом, а занавеской. Он отдёрнул её, и Тоби увидел карту.

Это была карта Соединённых Штатов, большая, во всю стену, вся истыканная булавками. Красными, синими, жёлтыми. И рядом с каждой булавкой — вырезка из газеты, приклеенная скотчем.

— Вот, — сказал Дерек. — Двадцать три.

Тоби подошёл ближе. Он читал заголовки, и каждый был как удар под дых.

«ПРОПАЛА ДЕВУШКА, 19 ЛЕТ. ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ У ЛЕСА».

«ТЕЛО НАЙДЕНО В ОКРЕСТНОСТЯХ ГРЕЙ-ХОЛЛОУ».

«ПОЛИЦИЯ НЕ КОММЕНТИРУЕТ. СЕМЬЯ ПРОСИТ О ПОМОЩИ».

Он водил пальцем по карте. Вот Огайо, вот Западная Виргиния, вот Миссури, вот ещё, ещё, ещё. И везде одно и то же — девушки, лес, тела.

— Тридцать один год назад, — сказал Дерек, — я был мальчишкой. Мне было шестнадцать, как и ему. Я жил через два дома отсюда. И в ту ночь я пошёл в лес за ягодами — дурак, ночью, но мне было шестнадцать. — Он помолчал. — Я увидел, как он тащит её. Я видел, как он вырывает ей зубы. Я смотрел ему в глаза.