Не все вернутся

Она прижала бинт к его брови, отвернула лицо в сторону и задышала ртом. Рука у неё не дрожала.

— Егор. Ты – руки. Что надо удержать, поднять, принести – ты. Сначала полей себе ладонь. Затем сходи со мной к вертолёту – туда, к хвосту, не к кабине – за водой и брезентом. Только со мной.

— Ладно, – сказал Егор.

— Кирилл.

Кирилл поднял голову. Полина держала бинт у его брови, и из-за этого он глядел одним глазом, и глаз этот был ещё испуганным, но уже и обиженным – на то, что его назвали не первым.

— Ты собираешь всю воду и всю еду. У каждого. Всё, что есть в карманах, в рюкзаках. Складываешь вот сюда, на брезент, когда принесём. Считаешь. Записываешь. Ничего не ешь и никому не даёшь, пока я не вернусь.

— А вы куда?

— К механику.

Кирилл открыл рот, чтобы что-то сказать, – и закрыл. Задание было маленькое, скучное и совершенно не похожее на руководство. Он обвёл взглядом остальных, рюкзаки, свои мокрые белые кроссовки и сказал:

— Понял. Народ, значит, так: все выкладывают еду. Всё, что есть.

Шумилин заметил, что через пять минут Кирилл всё ещё стоял над Даниилом, который рылся в рюкзаке, и объяснял ему, как правильно рыться в рюкзаке. Ещё через десять – запутался в счёте, потому что Ника кинула на кучу горсть жвачки, а Соня – пакет сушёных яблок, и он не знал, считать ли жвачку едой. Делать было труднее, чем распоряжаться. Он это понял, кажется, впервые в жизни. Но не бросил.

Соня устроилась на камне, прислонившись спиной к лиственнице, с закрытыми глазами, и говорила – тихо, ровно, Полине, которая велела ей разговаривать:

— Командир – Глотов Валерий Петрович. Второй пилот – Сазонов Артём Игоревич. Бортмеханик – Ивашкин Николай Семёнович. Это было написано в задании на полёт, на доске в вагончике. Там ещё было время вылета: десять ноль пять. Мы вылетели в десять ноль шесть. Удар в одиннадцать шестнадцать. По часам Глеба Сергеевича.

— Зачем ты запоминала? – спросила Полина, не оборачиваясь: она держала бинт у брови Кирилла.

— Это само, – сказала Соня. – Я иначе не могу. Это не специально.

Шумилин спустился к обломкам с Егором. Они вытащили из-под сетки у створок брезент, рюкзаки, две пятилитровые канистры воды, бортовой сухпаёк в зелёной коробке, аптечку вертолёта. Чемодан Кирилла лежал на боку в проходе, у самой кабины, куда его отбросило при ударе, – серебристый, с одной оторванной ручкой. Шумилин оставил его.

Егор работал молча. Таскал, держал, подавал. Ладонь у него распухла, и он брал вещи левой, правую прижимая к груди. Один раз Шумилин увидел, как он остановился у кабины и глянул на механика. Лицо его не изменилось – только уши покраснели и перестали двигаться пальцы на здоровой руке.

— Иди наверх, – велел ему Шумилин. – Отнеси. И сюда больше не спускайся.

— А вы?

— Я останусь.

IV

У обломков. 11:50 – 14:20.

Он сел на пол у механика, спиной к смятой стойке, так, чтобы перед механиком было его лицо, а не потолок.

Из аптечки – Полина подала её молча – он достал обезболивающее – то, что было: таблетки, которые помогают от зубной боли и от сломанного пальца и ничего не значат для человека, которого держит металл. Механик проглотил две, запив водой из бутылки, которую Шумилин держал у его губ, – половина воды пролилась на комбинезон.

— Поможет? – спросил механик.

— Нет.

Механик хмыкнул – почти засмеялся.

— Честный.

Оба замолчали. Морось шуршала по обшивке. Внизу, под полом, всё так же тихо булькало.

Шумилин знал, что происходит, хотя механик об этом не говорил. Человек, зажатый так, не истекает кровью наружу – он истекает внутрь, туда, где её не видно и не остановить никакой повязкой. Лицо механика было серым и мокрым. Губы светлели с каждой четвертью часа. Пульс на запястье, когда Шумилин брал его, был частым и слабым, нитяным, и становился всё чаще. Руки холодели. Иногда механик уходил – глаза оставались открытыми, но глядели мимо, в одну точку, и он не отвечал, – а потом возвращался и говорил так, словно и не уходил.

Шумилин мог сделать для него три вещи. Не дать ему остаться одному. Не врать ему. И держать за руку, когда тому станет страшно.

Он делал все три.

— Шли не туда, – проговорил механик в половине первого, глядя в разбитый блистер. – Слышишь? Не туда шли. Петрович… Петрович этот ледник любил. Я ему говорил. – Он закрыл глаза. – Двадцать лет над Саяном. Сам решил… Мёртвые сраму… как это… не имут.

Он перевёл дух, дыша часто и мелко.

— Рация, – прохрипел он. – Передали базе в десять сорок. Обходим. Больше ничего не передавали. Трекер пишет. Найдут по трекеру, когда… когда вытащат блок. Если вытащат. А до того – никто не знает, что мы тут.

— Ясно.

— Ты, я вижу, мужик толковый, – отозвался механик. – Уводи их. Не сиди тут, слышишь? Ищут по маршруту. А мы где? – Он попытался улыбнуться. – Мы, брат, километров на шестьдесят ушли, не меньше. Петрович… крюк хороший дал.

Это было в час. Дальше он молчал почти полчаса.

В половине второго механик спросил, сколько времени, и Шумилин ответил. Механик опустил веки и попросил воды, и Шумилин дал воды. Губы у механика были уже почти белые. Руку, которую держал Шумилин, механик сжимал – сначала сильно, потом слабее.

— Гале скажи, – произнёс он неожиданно громко, отчётливо, как говорят то, что готовили давно. – Галине. Жене. Ивашкина Галина Фёдоровна. Нижнеудинск, Пушкина, двенадцать. Скажи – что я… что я её не послушался. Она говорила: не летай с ним больше в облака. А я… Скажи – не мучился. Понял? Не мучился. Соври.

— Скажу.

— Соврёшь?

Шумилин ответил не сразу.

— Скажу, что ты сказал «не мучился».

Механик засмеялся – тихо, почти беззвучно, одними глазами.

— Ну ты и… – Механик не договорил. – Ну ты и мужик.

Он больше почти ничего не сказал. Два или три раза он открывал глаза и находил Шумилина, и тогда пальцы его в руке Шумилина шевелились – проверяя, на месте ли. Шумилин был на месте. На мокром от керосина полу, в разбитом вертолёте, на склоне, которого не было ни на одной карте, кроме старой генштабовской, он держал руку человека, которого впервые встретил сегодня утром у этой самой двери, и думал о том, что он приехал в Иркутск, чтобы ни за кого больше не отвечать.

В 14:20 рука механика стала тяжёлой.

Шумилин подержал два пальца на шее, сколько положено. И ещё немного. Затем закрыл механику глаза – ладонью, сверху вниз, – и посидел ещё минуту, не убирая руки с его руки.

Его большой палец сам собой нашёл старый шрам на левой ладони и провёл по нему – от края до края. Он этого не заметил.

Потом он встал, взял из кабины то, что надо было взять, – планшет второго пилота, документы из нагрудных карманов, переносной навигатор экипажа в чехле, на своих батарейках, – и вышел под морось.

V

Лагерь выше обломков. 7 августа 2026 года, пятница, вечер.

Костёр он разрешил развести только в шесть вечера, когда ветер переменился, и только выше, за скальным выступом, в восьмидесяти метрах от места крушения, на камне. Дрова были мокрые. Огонь никак не хотел заниматься, шипел и дымил, и Кирилл, который вызвался его разжечь, извёл полкоробка спичек и половину своего терпения, пока Шумилин не взял у него коробок и не показал, как расщепить сухую сердцевину сучка ножом, как сложить шалашик из того, что тоньше спички, как прикрыть его от мороси ладонями.

— Это же элементарно, – протянул Кирилл, когда огонь наконец занялся, и раздражения в его голосе было меньше, чем удивления.

— Когда сухо – да.

Они устроились вокруг огня под брезентом, натянутым на две жерди и привязанным к лиственнице, – семеро, мокрые, грязные, замолчавшие, каждый в своём. Полина заставила каждого выпить по полкружки горячей воды. Соня куталась в термоодеяло из аптечки, похожая в нём на шоколадку в фольге, и отвечала на вопросы Полины – какой сегодня день, как её зовут, сколько будет семь на восемь, – отвечала раздражённо и правильно. Егор держал ладонь в мокрой тряпке. Даниил лежал, положив ногу на рюкзак, спиной к огню, и лица его никто не различал: он отвернулся.

Ника села ближе всех к огню, подтянув колени, и левой руки по-прежнему не было видно – она прятала её под курткой.

— Ника, – сказала Полина.

— Ну что?

— Покажи руку.

— Вот прицепились. – Ника засмеялась, громко, и смех вышел коротким и неправильным, как кашель. – Я же сказала: царапина. Я её шарфом замотала, она уже не болит. Правда, Поль, ну правда.

Полина не ответила. Взгляд её был не на лице Ники, а на её куртке – на том месте, где под курткой была рука. Там, на светлой ткани рукава, у локтя, проступило тёмное пятно, мокрое, расползающееся. Не вода. Вода не бывает такого цвета.

Шумилин увидел пятно в ту же секунду и увидел, что Полина его увидела.

— Ника, – сказала Полина очень мягко. – Ты врёшь. У тебя течёт.

Ника перестала смеяться. Лицо у неё на секунду стало совсем другим – маленьким, испуганным, детским, – и тут же закрылось, как закрывается дверь.

— Ну и что теперь, – сказала она.

Шумилин размотал шарф. Шарф был шёлковый, тонкий, весь пропитанный, и под ним на предплечье, на внутренней стороне, ближе к локтю, была рана – длинная, сантиметров восемь, рваная, с неровными краями, грязная. Металл, о который Ника ударилась в салоне, был в смазке и в саже, и всё это было теперь в ране. Кровь шла медленно, но шла – видно, с тех пор как Ника замотала руку на склоне, она так и не остановилась.

Ника отвернулась от раны, в сторону, к лиственницам. Губы она сжала так, что они пропали.

— Сколько часов? – спросил Шумилин.

— С… с самого начала, – сказала Ника. – Я думала, ерунда. Я думала, сама пройдёт. Там же Кирилл был весь в крови, и механик, и… Я не хотела, чтобы на меня ещё…

Она не договорила.

Сначала он сделал место. Вытряхнул из аптечки пакет, вывернул его чистой стороной наружу и расстелил на крышке рюкзака. Разложил по порядку: бинты, салфетки в нераспечатанных упаковках, ножницы. Полина полила ему на руки из котелка, тонкой струйкой, как он показал, чтобы хватило, и он протёр пальцы спиртовой салфеткой, а следом той же салфеткой лезвия ножниц.

— А в рану? – Полина уже держала наготове вторую салфетку, надорванную. – Чтобы наверняка.

— Нет.

— Там же грязь.

— Спирт – для железа и для рук. – Шумилин забрал у неё салфетку и положил обратно на пакет. – Живое он не чистит, а жжёт. В рану – только вода. Чистая и много.

Полина положила ладони на колени, подальше от пакета, – так держат руки на чужой кухне, когда боятся что-нибудь задеть.

— А мне хоть глоток? – спросила Ника в лиственницы не поворачиваясь. – Внутрь.

— Тебе воды. Внутрь тоже.

Шумилин промыл рану кипячёной, уже остывшей водой из котелка – лил, пока не перестала идти грязь. Ника не издала ни звука. Только, когда он промывал края, пальцы её правой руки вцепились Полине в колено так, что Полина вздрогнула. Затем он наложил давящую повязку – плотно, бинт поверх салфетки, ещё один бинт поверх, – и поднял её руку выше сердца, уложив на рюкзак.

— Держать так. Не опускать. Не мочить. Утром посмотрим.

— Это опасно? – тихо спросила Полина. Не Ника – Полина.

— Плохо, что грязная и что поздно, – ответил Шумилин. – Будем следить.

Он не сказал, что семь часов – это много. Что грязь в ране – это хуже, чем кровь. Что повязку надо было наложить сразу, на склоне, и если бы он не отложил «Ника, левое предплечье, проверить» на потом, этих семи часов не было бы. Он не сказал этого вслух. Это было его, и он оставил это себе.

Сумерки пришли поздно, в десятом часу, и не уходили до полуночи. Облако поднялось, и над долиной открылось небо – серое, высокое, и в разрыве – одна звезда. Внизу, в темноте, лежал вертолёт.

Кирилл засмеялся – тихо, сам себе.

— Слушайте. А может, просто вызвать кого-нибудь? Ну, через приложение. Как такси. «Заберите нас, пожалуйста, мы тут на склоне».

Никто не засмеялся. Наконец Соня из своей фольги сказала очень серьёзно:

— Тариф «Эконом» сюда не поедет.

И тогда засмеялись все – Егор беззвучно, Ника зло, сквозь зубы, Полина устало, Даниил – так и не повернувшись к огню, плечами. Засмеялся и Кирилл, и смех у него был облегчённый, настоящий: впервые за день кто-то принял его слова не как команду, а как шутку, и шутка оказалась хорошей.

Шумилин не смеялся. Он примостился у края брезента, спиной к лиственнице, лицом к долине, и считал.

Губами, беззвучно. Раз – Кирилл. Два – Полина. Три – Егор. Четыре – Соня. Пять – Ника. Шесть – Даниил.

Он посчитал два раза. Каждый раз получалось шесть, и с ним – семь, и это было правильно. Но губы каждый раз, сами, по привычке, шли дальше – до восьми, до девяти, до десяти – и останавливались на пустом месте.

— Глеб Сергеевич, – тихо сказала из темноты Соня. – Вы что-то говорите?

— Считаю. Спи. Через три часа разбужу.