Не все вернутся

Не все вернутся

Часть первая. Ледник

Глава первая. Бонус от фирмы

I

Иркутск, Глазковское предместье. 4 августа 2026 года, вторник.

Шумилин проснулся в половине пятого, как просыпался последние двадцать лет, и ещё минуту лежал, слушая, где он.

Где – было понятно сразу. За стеной хозяйка, Нина Аркадьевна, ворочалась и вздыхала во сне. В палисаднике у окна возилась синица. Внизу, под горкой, прошёл первый трамвай: дом был старый, деревянный, с резными наличниками, выкрашенными когда-то в голубое, и каждый трамвай отзывался в нём лёгкой дрожью стекла. Ни подъёма, ни построения, ни телефона, который звонит раньше будильника. Шестой месяц гражданской жизни, и тело всё ещё не верило, что вставать незачем.

Он всё-таки встал. Левое плечо, как всегда к перемене погоды, ответило тупой, знакомой болью, которую он давно не считал болью, – так, сообщение. Умылся над эмалированной раковиной холодной водой: горячую хозяйка включала только по субботам, из принципа.

Ему было сорок два. Метр семьдесят восемь, сухой, поджарый, с покатыми тяжёлыми плечами, какие бывают у пловцов, и шеей, на которой при каждом повороте головы выступали жилы. Светлые волосы он стриг коротко, под машинку, и седина на висках, ранняя, лет с тридцати пяти, от этого была почти не видна. Лицо узкое, обветренное, нос с горбинкой, сросшийся когда-то чуть вбок. Светло-серые глаза на солнце становились почти прозрачными и поэтому всегда были прищурены; от вечного прищура у глаз лежали белые лучики морщин – туда не доставал загар. Складки от носа к углам рта были резкими, хотя улыбался он редко. А вот складки между бровей не было вовсе: думая, он не хмурился, лицо просто пустело, и люди, которые его не знали, принимали это за равнодушие.

Самым живым в нём были руки – широкие ладони, длинные пальцы с плоскими ногтями, стриженными под корень, мелкие старые шрамы на костяшках и один, белый, поперёк левой ладони. Руки, которые за двадцать лет научились держать ремни, оружие, чужие плечи и чужие жизни и теперь, полгода, лежали на коленях без работы.

Он оделся и вышел на крыльцо. Ангару затянул туман, правый берег, где был центр, угадывался одними куполами. Пахло мокрыми досками, укропом с соседского огорода и рекой – холодной, быстрой, которая и в августе остаётся похожей на весеннюю.

В Иркутск он приехал в мае, без особой причины: палец на карте остановился там, где было далеко от всех, кого он знал, и при этом ходили поезда. Снял комнату у Нины Аркадьевны с условием «не пить и не водить», ездил на Байкал, дважды поднимался на Мунку-Сардык и один раз заблудился в собственном городе: впервые за много лет ему было всё равно, куда сворачивать.

Это и было самое странное. Взрослый человек, который двадцать лет знал, что делать с каждым часом, вдруг обнаруживал, что часов у него больше, чем дел. Летом в городе таких людей полно: отставники, вдовцы, только что уволенные, выпускники, у которых работа начнётся с сентября. Они ходят по набережным с одинаковым выражением лица – словно ищут что-то, что выронили, и не помнят, что именно. Шумилин узнавал их издали и держался от них подальше, как от зеркала.

В июле он нанялся в «Саянский маршрут». Объявление висело на сайте: «Требуется сопровождающий для коротких групповых туров, опыт работы в горах, ответственность». Последнее слово он перечитал два раза и всё-таки позвонил. Фирма оказалась маленькой: две девушки в офисе на Карла Маркса и директор, которого никто не видел, но все цитировали. Первый выезд прошёл спокойно: пятеро пенсионеров из Новосибирска, водопад, озеро, баня, ни одного вывиха. Пенсионеры подарили ему банку облепихового варенья и сказали, что он «очень надёжный мужчина, хоть и неразговорчивый».

Телефон зазвонил в восемь, когда он уже вернулся с пробежки вдоль набережной и пил чай на крыльце.

— Глеб Сергеевич, доброе утро! – Это была Катя, младшая из двух девушек; голос у неё всегда звучал так, словно она одновременно улыбается и печатает. – У нас для вас бонус. Группа в пятницу, шесть человек, молодёжь, москвичи. Вертолёт, водопад, база на озере, ледник с воздуха, три дня. Оплата по двойной ставке.

— За что такая щедрость?

— Ну… – Катя замялась на полсекунды дольше, чем нужно человеку, которому нечего скрывать; на том конце перестала стучать клавиатура. – Они выкупили тур целиком, срочно, Виктор Павлович очень хотел, чтобы группа была довольна. Там один молодой человек, у него папа… В общем, важные люди. Вы же умеете с людьми.

Шумилин перевёл взгляд на Ангару. Туман сползал по течению, открывая мост и белые корпуса за ним.

«Важные люди, – отметил он про себя. – Срочно. Двойная ставка. Клавиатура замолчала на слове „папа“. Вероятность неприятностей – выше средней».

— Договор пришлёте? – спросил он вслух.

— Сегодня же! – Клавиатура ожила. – Вы такой… – Катя искала слово. – Основательный.

Договор пришёл к вечеру, на двух страницах, с опечаткой в его отчестве и пунктом, по которому сопровождающий «обеспечивает безопасность туристов на всех этапах маршрута, за исключением авиаперевозки». Он подписал, сфотографировал и отправил. Мысленно поставил оценку, как ставил всю жизнь после каждого учения: «Договор – три. Оформление – три. Здравый смысл исполнителя – под вопросом».

Затем он собрал рюкзак: тент, верёвка, аптечка, фильтр, огниво, фонарь, батареи, старая генштабовская карта района с чужими карандашными пометками, компас, носки и сухой паёк на двое суток, который на коротком туре никогда не нужен и который он всё равно клал. Перед сном, раздеваясь, он по привычке отстегнул от левой голени то, что брал с собой всякий раз, когда уезжал дальше электрички, положил рядом с ботинками и лёг.

Нина Аркадьевна стукнула в стену.

— Глеб, ты завтра едешь?

— В четверг вечером.

— Банку из-под варенья верни, – сказала она через стену. – Банки нынче дорогие.

II

Нижнеудинск. 7 августа 2026 года, пятница.

Ночной поезд пришёл в Нижнеудинск в начале шестого. Шумилин ехал в плацкарте, в последнем вагоне, группа – в купейном, в третьем: фирма покупала билеты отдельно, и Катя извинялась за это так горячо, как будто сама продавала места.

На перроне стоял тот особенный запах станций, который не спутаешь ни с чем: креозот от шпал, мазут, угольная гарь из трубы котла, который в августе не должны были топить, но топили. Над путями висел туман, и сквозь него, как через вату, доносились команды диспетчера.

Сначала проводница выставила на перрон чемодан – большой, серебристый, на четырёх колёсиках, с багажной биркой рейса Москва – Иркутск. Чемодан проехал полметра по асфальту и остановился у ног Шумилина, как представился.

Затем вышел его хозяин.

— Доброе утро, Сибирь! – Высокий парень в светлой куртке раскинул руки, вдохнул полной грудью и закашлялся. – Ого. Чем это пахнет?

— Шпалами, – сказал Шумилин. – Шумилин, Глеб Сергеевич. Ваш сопровождающий.

— Кирилл. – Он протянул руку ладонью чуть вниз и сжал крепко, с лишним нажимом и лишней секундой, глядя в глаза дольше, чем принято между незнакомыми мужчинами. – Мы с вами переписывались. Ну, через Катю. Я организатор.

Это он сообщил так, как сообщают звание. Рукопожатию явно учили на тренинге: «возьмите инициативу». Шумилин дал руке лежать, как лежит инструмент, пока его не положат на место. Кирилл отпустил первым и не заметил этого.

Широкие плечи, узкая талия – фигура из спортзала, а не с работы; дорогая стрижка с длинной чёлкой, которую он отбрасывал назад пальцами раз в минуту, проверяя, на месте ли корона. Подбородок с ямочкой, ровные белые зубы, улыбка, в которой видно сразу почти всё. Тёплые карие глаза. Белые кроссовки и куртка с логотипом, который Шумилин встречал на витринах, но ни разу на склоне. Встал он в центре – там, где через секунду должны были собраться остальные, корпусом к вагону: так встают те, кто уверен, что люди выйдут к нему.

Остальные выходили по одному, и Шумилин по старой привычке давал каждому одну черту, пока не запоминал имя. Черта всегда была не о лице, а о руках или о ногах: лицо человек держит, руки и ноги – реже.

Девушка с тёмным хвостом вынесла два рюкзака – свой на спине и чужой в руке – и поставила чужой у ног Кирилла, ничего не сказав. Невысокая, с очень прямой спиной, какая бывает у тех, кого в детстве водили на танцы; выбившиеся пряди она убирала за ухо и через полминуты убирала снова. Бледное лицо, большие тёмные глаза с чуть опущенными уголками – из-за них она казалась сочувствующей, даже когда просто слушала.

— Полина, – сказала она и улыбнулась вежливо, не до глаз. Голос был тихий, такой, к которому наклоняются.

«Выносит чужое». И ещё, мимоходом: пока Кирилл говорил, она кивала его словам, но носки её кроссовок были развёрнуты не к нему, а к вокзалу. Наблюдение было ни о чём, и Шумилин отложил его туда, где лежали наблюдения ни о чём.

Широкий рыжеватый парень вышел, пригнувшись в дверях, хотя дверь была ему впору, – как пригибаются те, кто с четырнадцати лет бьётся головой о чужие притолоки. Брови и ресницы такие светлые, что лицо казалось голым. Он сразу оглядел перрон – не людей, а перрон: на чём держится навес, куда уходит кабель. В кармане у него позвякивал мультитул.

— Егор. – Ладонь была большая, сухая, в мелких порезах, и пожатие – именно такое, какое надо.

«Смотрит на устройство».

Коротко стриженная девушка спрыгнула со ступенек, не держась за поручень, приземлилась мягко, на носки, и тут же сфотографировала часы над вокзалом. Рельефные плечи, острый подбородок с маленьким белым шрамом, широкий рот, который легко растягивался в насмешку, быстрые серо-зелёные глаза – на вызов.

— Ника. – Она оглядела Шумилина снизу вверх и сверху вниз, как инструктора в новом спортзале: потянет или нет. Бровь у неё поднялась сама собой. – Вы правда военный? Катя говорила.

— Бывший.

— Ага, – протянула Ника тем тоном, каким говорят «рассказывайте», и уже фотографировала чемодан. Колено у неё мелко качалось: нетерпение не умело стоять на месте.

Худощавый юноша вышел последним, зевая, с телефоном у уха. Пепельные волосы, длинные пальцы, светлые ресницы, из-за которых взгляд казался сонным. Куртка цвета графита стоила, наверное, как вся зарплата Шумилина за этот тур, а часы, заметив, что на них смотрят, он привычным движением спрятал под манжету.

— Пап, да, доехали. Нормально. Да не надо никому звонить.

«Даниил. Говорит "не надо звонить" человеку, который звонить будет».

И ещё одна – маленькая, бледная, в очках с тонкой оправой, с рюкзаком больше неё самой; ей можно было дать лет шестнадцать. Светлая коса, кеды – кеды, в горы, – и долгий внимательный взгляд, которым она читала табличку с названием станции и годом постройки, шевеля губами.

— Соня. – Она поправила очки костяшкой пальца, хотя очки никуда не сползли.

«Читает».

— Нас шестеро, – сообщил Кирилл, хотя Шумилин уже посчитал. – Значит, план такой: сейчас кофе, потом…

— Машина ждёт. На площадке есть вагончик и чайник. Вылет в девять, если пустит погода.

— А если нет?

— Тогда напьёмся растворимого досыта.

Соня засмеялась – тихо, с опозданием, когда остальные уже не понимали, над чем. Смех появился у неё в глазах раньше, чем на губах: так смеются люди, которые проверяют шутку, прежде чем разрешить её себе.

«Буханка» фирмы с затёртой надписью «Саянский маршрут» ждала у привокзальной площади. Водитель, пожилой бурят с золотым зубом, оглядел чемодан долгим философским взглядом и молча убрал его назад, где тот занял половину места. За окнами потянулись деревянные дома, штакетник, огороды с желтеющей картофельной ботвой. У магазина «Продукты 24» стоял мужик в майке и провожал машину глазами человека, который знает, куда она едет, и сочувствует.

— Атмосферно, – оценила Ника и сняла его на телефон.

— Он тебя сейчас запомнит и в Москву приедет мстить, – сказал Даниил, не отрываясь от экрана.

— Пусть приезжает. Я его в рилс выложу.

Кирилл обернулся с переднего сиденья, положив руку на спинку, – лицом ко всем сразу.

— Народ, я тут подумал. Надо снять нормальное видео. Чтобы у каждого была роль. Ника – ты репортаж. Даня – оператор, у тебя камера лучше. Егор – ты… ну, ты будешь носить штатив. Полина – ты за эмоции, ты умеешь. Соня…

— А я? – спросила Соня.

— А ты будешь… – Кирилл честно задумался. – Закадровым голосом. У тебя голос спокойный.

— Это чтобы меня не было видно в кадре, – уточнила Соня.

— Нет, правда, тембр хороший, – сказал Кирилл с той лёгкостью, с которой люди, привыкшие руководить, не замечают, что их поймали.

Полина на долю секунды сжала губы в полоску – и сразу сказала:

— Сонь, он прав, тебя слушать приятно.

Слова были мягкие. Рот перед ними был жёсткий. Шумилин отвернулся к окну.

«Распределение ролей: четыре. Распределение обязанностей: ноль. Чемодан на колёсиках: вне шкалы».

III

Вертолётная площадка «Ия-Авиа». 7 августа 2026 года, пятница.

Площадка была за городом, на краю поля: бетонный квадрат, заросший по швам подорожником, вагончик с табличкой «Диспетчерская», ангар из гофрированного железа и вертолёт – тяжёлый, пузатый, тёмно-зелёный, с рыжими пятнами краски на хвостовой балке, где её подкрашивали по-разному в разные годы. Ми-8. Борт старше любого из шестерых – да и Шумилин был ненамного моложе.

— Это он? – спросила Ника и опустила телефон, что с ней, как Шумилин уже понял, случалось редко. – Он же… советский.

— Самый надёжный вертолёт в мире, – сказал Даниил тоном, каким говорят о технике, которой сам не управляешь. – Отец на таком на Ямал летал.

Погоды не было. Небо над полем было чистое, но диспетчер, мужчина с усами и в шерстяной кофте поверх форменной рубашки, сообщил, что над хребтом облачность, ждут сводку, вылет – «как только, так сразу». Кофе в вагончике был растворимый, в пластиковых стаканчиках, которые гнулись в руке.

Шумилин отошёл к вертолёту. Возле открытой сдвижной двери на корточках сидел человек в синем комбинезоне и протирал ветошью какую-то деталь. Бортмеханик, понял Шумилин по тому, как тот относился к восьмёрке: без гордости и без опаски, с тем спокойным недоверием, с каким хороший доктор слушает старого пациента. Лет сорока пяти, крепкий, с круглым небритым лицом и залысинами, руки в несмываемой чёрной кайме под ногтями.

— Николай, – представился механик не вставая и вытер руку о колено, прежде чем протянуть её. – Вы сопровождающий? Молодёжь ваша?

— Моя.

— И чемодан?

— И он.

Механик проводил взглядом серебристый чемодан, который Кирилл катил к вертолёту по бетону, огибая трещины, и вздохнул.

— Ничего. Возили и с гитарой. Один раз с самоваром. – Он закурил, пряча сигарету в ладони от ветра. – Погоду ждём. Хребет закрыт, но к десяти, говорят, откроется. У нас всегда к десяти откроется.

Шумилин не курил, но остался рядом. Двое мужчин у вертушки, которые разговаривают о погоде, – самое обычное зрелище на свете.

— Связь в горах есть? – спросил он.

— Рация. Ну и трекер у нас. – Механик мотнул подбородком в сторону кабины. – Простенький. Точки пишет, а в сеть выходит только у базы, где вышка. Начальство обещало поставить нормальный, спутниковый. Третий год обещает. – Он усмехнулся одной стороной лица, без веселья. – Да нам и не надо. Командир тут каждый гребень знает.

— Давно летает?

— Валерий Петрович? Двадцать лет над Саяном. Мы с ним вместе двенадцать.

Шумилин запомнил это так, как запоминал всё, что касалось связи и маршрута: не с тревогой, а с отметкой на полях. Трекер пишет точки. В сеть выходит у базы. Обычная деталь обычной небольшой фирмы, у которой нет денег на спутниковый.

Командир вышел из диспетчерской в половине десятого – грузный, седой, с обветренным красным лицом и мешками под глазами, в кожаной куртке, слишком тёплой для августовского утра. Шёл он к вертолёту не торопясь и по пути здоровался с каждым из шестерых за руку, даже с Соней, которая растерялась и протянула ему левую. Второй пилот, молодой, стриженный под машинку, нёс за ним планшет и термос.

У кабины командира перехватил Даниил.

Шумилин не слышал, о чём они говорят: ветер дул от него. Зато всё остальное было перед глазами, подробно, потому что двадцать лет его учили видеть именно это – не слова, а то, что делают люди, пока говорят слова.

Даниил подошёл быстро, слишком быстро для человека, который только что зевал на перроне. Остановился ближе, чем стоят к незнакомому взрослому, – на полшага внутрь чужого круга, – и сразу протянул телефон экраном к командиру. Свободная рука при этом не висела, а работала: ладонь вверх, ладонь к груди, ладонь вверх – так продают. Он говорил и улыбался, и улыбка была настоящая, мальчишеская, с ямочкой на одной щеке, – улыбка человека, которому нравится то, что он сейчас делает. Скулы у него порозовели пятнами.

Командир наклонился к экрану. Сначала покачал головой – медленно, всем корпусом, как отказывают взрослые, которым отказывать неловко. И перестал качать. И засмеялся: коротким выдохом через нос, против воли, как смеются люди, которых поймали на чём-то и которые решили не отпираться.

Даниил засмеялся тоже и хлопнул его по плечу. Это был жест, который мог позволить себе только человек, привыкший, что взрослые мужчины смеются его шуткам. Командир от хлопка не отстранился. Но и не ответил: плечо осталось неподвижным, как чужое.

Даниил отошёл, сунув руки в карманы, и снова стал скучающим московским мальчиком с телефоном.

«О чём-то договорились, – подумал Шумилин. – О фотографии на память. О том, чтобы пустить в кабину. Не знаю». И не стал додумывать: чужие договорённости с экипажем его не касались.

Он отвёл взгляд от кабины и наткнулся на Полину.

Полина была у вагончика, со стаканчиком кофе в обеих руках – держала его не за край, а обхватив ладонями, хотя кофе давно остыл, – и тоже не сводила глаз с кабины. Не так, как смотрят на смешную сцену. Кофе она не пила. Плечи были чуть подняты, совсем чуть, на сантиметр, как поднимают их от холода, а холодно не было. Нижняя губа прикушена изнутри – это было видно по ямке на щеке. И взгляд был не на лица, а на руки: на телефон Даниила, на карманы командира.

«Тоже увидела, – подумал Шумилин. – Не знает что. Но увидела».

Заметив, что он смотрит на неё, Полина отвела глаза первой – и тут же, не меняя лица, улыбнулась Кириллу, который махал ей от вертолёта. Улыбка снова не дошла до глаз.

Инструктаж занял две минуты. Второй пилот, которого звали Артёмом, встал у двери и сказал, что ремни есть, пристёгиваться обязательно, по салону во время полёта не ходить, в кабину не заглядывать, если тошнит – пакеты под сиденьями, если страшно – это нормально. Багаж – назад, к створкам, под сетку. Взвешивать никого не стали. Список пассажиров сверили по головам. Чемодан Кирилла механик молча затолкал под сетку последним, коленом.

— Дай я тебе покажу, – говорил Егор Соне, пока они шли к двери, и протягивал ей свой телефон, повернув экран так, чтобы ей было видно, а сам при этом держался на шаг дальше, чем было удобно. – Я карты скачал. Офлайн. Весь район, до последнего ручья. Тут даже тропы есть, видишь? Всё работает без сети.

— На случай чего? – спросила Соня.

— Ну… – Егор смутился, и у него покраснели уши – только уши, лицо осталось бледным. – Интересно же, где летим.

Соня внимательно изучила экран, приблизив его к очкам, и вернула телефон.

— Тут ручей подписан неправильно, – сказала она. – На старой карте он Каменный, а тут без имени.

— А ты откуда знаешь?

— Я вчера в поезде сверяла, – сказала Соня как о само собой разумеющемся. – Мне не спалось.

Егор уставился на неё с тем уважением, с каким инженеры смотрят на людей, которые нашли ошибку в чертеже.

Ника у двери обернулась, натянула на голову вязаную шапку – белую, с красной полосой, совершенно не по погоде – и сделала селфи на фоне вертолёта: себя, шапку, кусок фюзеляжа и в углу кадра Даниила, который всё ещё торчал у кабины, руки в карманах.

— Это счастливая шапка, – объяснила она всем сразу. – В ней я сдала все экзамены и ни разу не попала в аварию.

— А без неё пробовала? – спросил Егор.

— Ни разу. Зачем рисковать?

Шумилин сел последним, у задних створок, у выхода. Сам выбрал место и сам себе объяснил выбор: оттуда видно весь салон. Это тоже было привычкой, и он не стал с ней спорить. Прежде чем пристегнуться, он ещё раз посчитал. Шестеро, он сам, механик, двое в кабине. Десять.

IV

Борт Ми-8Т. 7 августа 2026 года, пятница, 10:05.

Вертолёт сначала дрожит, потом гремит, потом начинает подниматься, и человек в салоне узнаёт о взлёте не глазами, а позвоночником.

Шум был такой, что разговаривать стало невозможно уже на раскрутке. Механик раздал наушники – старые, с поролоновыми подушечками, пахнущими чужими головами. Салон был длинный и гулкий: сиденья вдоль бортов, круглые иллюминаторы, ремни с пряжками, отполированными тысячами ладоней. Пол вибрировал так, что через подошвы чувствовался каждый оборот винта. Тянуло керосином и старой резиной.

Шумилин по привычке разглядывал не горы, а людей.

Ника надела наушники поверх шапки и снимала всё подряд – взлёт, поле, свои колени. Колено у неё больше не качалось: она поставила обе ноги на пол, твёрдо, и одной рукой сжимала ремень. Кирилл что-то кричал Полине через проход, подавшись к ней всем телом, и она кивала, ничего не слыша, – кивала так же часто, как на перроне, только теперь подбородок у неё каждый раз чуть задерживался внизу: кивок давался ей всё тяжелее. Егор сидел неподвижно, держась обеими руками за край сиденья, и уставился строго перед собой, в одну точку на противоположном борту, – так смотрят люди, которые не любят высоту и не хотят, чтобы это заметили. Костяшки на его руках побелели. Даниил развалился, вытянув ноги, и листал фотографии в телефоне. Соня – прямая, руки на коленях – глядела в иллюминатор так внимательно, точно потом ей предстояло сдавать экзамен по тому, что она там увидит.

Нижнеудинск ушёл вниз и назад – крыши, огороды, серая лента реки, железная дорога, по которой полз товарный состав. Дальше пошли поля, за ними лес, сначала светлый, с берёзами, затем тёмный, сплошной. И наконец начались горы.

Шумилин следил за временем и за компасом – маленьким, на ремешке рядом с часами на левом запястье – и время от времени заглядывал в бумажную программу экскурсии, которую ему дала Катя: лист в прозрачном файле, сложенный вчетверо, с маршрутом, нарисованным синей линией. Нижнеудинск – водопад на реке – база на озере. Ледник отмечен в стороне маленьким треугольником и подписью «вид с воздуха, при хорошей погоде». Под двести километров до гор, чуть меньше часа лёту.

В 10:40 вертолёт качнуло, и он ушёл правее, огибая что-то. Механик, сидевший у кабины на откидном сиденье, наклонился к проёму, послушал и показал рукой: всё нормально, облачность, обходим. Шумилин отметил время.

Внизу пошли горы настоящие: гребни, острые, как зубья старой пилы, тёмные долины, заросшие лиственницей, курумники – каменные реки, сползающие по склонам, серые и неподвижные. На северных склонах лежали пятна снега. Облака висели над хребтом, плоские снизу, точно их срезали ножом, и вертолёт шёл под ними, повторяя повороты долин.

В 10:55 под ними показался водопад – белая нить, падающая со скалы в чашу из тёмного камня. Ника сняла его, не снимая шапки. Кирилл показывал Полине большой палец. Даже Даниил оторвался от телефона.

А через минуту Даниил отстегнулся.

Перед этим он бросил взгляд на кабину и один раз – долгий – на Нику. Пальцы постучали по пряжке ремня, как стучат по столу перед трудным звонком.

Он встал, пригибаясь, придерживаясь за сетку багажа, и пошёл вперёд, к кабине, с телефоном в руке. Механик поднял ладонь – стоп. Даниил показал на телефон и на стекло кабины: снять, только снять. Механик пожал плечами, отодвинул колени. Даниил присел у проёма, сунул свободную руку во внутренний карман куртки и протянул её командиру куда-то вниз, к коленям, – Шумилину был виден только локоть, – и что-то прокричал ему в ухо. Командир повернул голову, бросил короткую фразу. Даниил засмеялся и поднял телефон к стеклу.

Вертолёт снова лёг на правый бок и пошёл в сторону от синей линии.

Шумилин сверился с компасом. Затем с солнцем – оно, ещё видное сквозь разрывы облаков, было теперь не слева, а почти сзади. Затем с часами. 11:00. По программе база должна была показаться через десять минут, на востоке, а вертолёт шёл на юг, к хребту, где облака спускались ниже и темнели.