Спектр пяти башен

- Всё. Отдыхай.

Мих закрыл глаза. Лицо расслабилось - то ли от лекарств, то ли от того, что выговорился.

Она отошла к стойке, села на табурет. Песня лилась и лилась, заполняя лазарет тягучей тоской.

«Где-то наш дооом в дали дальней...»

- Заело, - сказала напарница, появляясь из-за ширмы. - Третий раз подряд играет.

- Красивая, - ответила Вела.

- Красивая, - согласилась напарница. - Только толку с неё. Трав этих никто не видел. И дома того нет.

Она покачала головой и ушла.

Вела осталась одна. Слушала.

Она открыла отчёты на терминале. За последний месяц потери Красных - двенадцать человек. Шестеро погибли, шестеро в лазарете. Мих - седьмой. Двадцать лет. Пришёл в Красную башню три месяца назад. Откуда - не сказано. Да и какая разница. Красный - значит Красный.

Зелёные за тот же месяц потеряли двоих. В сводке было сухо: «при выполнении задач». Их имена уже внесли в список, а места займут новые. Так работает система.

Цифры. Просто цифры. Но за каждой - лицо, имя, чьи-то семьи на верхних уровнях, которые ждут. Или не ждут, если семьи нет. Или если семья в другой башне и свидания - это мечта.

Через час она вышла в техническую галерею - длинный коридор с окнами во всю стену, выходящими в межбашенное пространство. Здесь обычно никто не ходил - слишком шумно от генераторов. Гул здесь был таким плотным, что, казалось, его можно потрогать. Он давил на уши, проникал в голову, заглушал мысли.

Но Вела любила это место.

Пол здесь был металлическим, с перфорацией, под которой тянулись кабели. Каждый шаг отзывался звоном - высоким, чистым, как удар колокола. Сводчатый потолок терялся в полумраке, и только редкие лампы - тусклые, с пожелтевшими плафонами - выхватывали из темноты то секцию труб, то старый распределительный щит с облупившейся краской, то забытый кем-то инструмент, пролежавший здесь, может быть, десятилетия.

Вдоль стен тянулись коллекторы - толстые трубы, обмотанные изоляцией, которая местами обвисла, открывая ржавый металл. Из коллекторов доносилось тихое шипение - пар, вода, что-то ещё, что течёт по венам купола. Вела иногда останавливалась у них, закрывала глаза и слушала. Шипение было ритмичным, почти музыкальным. Оно напоминало ей дыхание - глубокое, ровное, бесконечное. Купол дышал. И она была частью этого дыхания.

Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Она вспомнила, как впервые вышла за периметр. Два года назад. Группу послали чинить внешний датчик на восточном секторе. Красные прикрывали, Зелёные работали.

Она помнила тот день не словами - кожей. Тяжёлый гермокостюм, который давил на плечи. Маска, в которой запотевало стекло, и она дышала собственным дыханием, тёплым и влажным. Кислый воздух, который всё равно пробивался, даже через фильтры - он щипал глаза и горло, оставлял на губах привкус металла. Хруст пепла под ногами - мелкого, как песок, и такого же вездесущего.

Ремонт затянулся. Командир Красных, ветеран с нашивками за тридцать вылазок, приказал ускориться. Вела закручивала последний болт, когда началось.

Крик. Выстрелы. Бегущие фигуры.

Она не видела, что именно произошло - только мельком, краем глаза. Твари выскочили из-за руин, и через секунду всё смешалось. Она отступала, как приказано, тащила ящик с инструментами, споткнулась, упала. Кто-то из Красных схватил её за шиворот и потащил к шлюзу.

Потом, уже внутри, когда сняли маски, она смотрела на свои руки. Они дрожали. Долго.

Всё, что она запомнила - движение, шум, крики. Лица она не разглядела. И слава богу.

Вела никому не рассказывала об этом дне. Зачем? Её дело - лечить и чинить. А не вспоминать.

В техническом лифте, когда она возвращалась с перерыва, были серые. Двое грузили мешки с отходами. Старый и молодой. Старый - с седой щетиной, с рукой, которая висела плетью. Молодой - тощий, с затравленным взглядом.

- Ты как сюда попал? - спросил старый, не оборачиваясь. Голос безразличный, уставший.

- Из Синих, - ответил молодой. - Не прошёл тесты. Сказали - мышление не то. А ты?

- Из Красных. - Старик кивнул на левую руку. - Руку покалечил. Не боец. Хромос сказал - гожусь для обслуживания.

Молодой усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

- Повезло. Моего соседа на Глубину отправили. За разговоры.

Старик резко обернулся, зыркнул зло:

- Заткнись. Фиолетовые услышат - и ты туда же.

Они замолчали. Лифт уехал вниз.

Вела смотрела им вслед. Потом пошла в лазарет.

Смена закончилась в восемь вечера.

Вела сдала раненых. Мих спал - или был без сознания, но дыхание ровное, значит, выкарабкается. Остальные тоже держались. Койки освободятся через пару дней, и придут новые. Всегда приходят новые.

Выходя, она столкнулась в переходе с фиолетовым патрулём. Двое, бесшумные, цепкие. Скользнули взглядами по лицу, по нашивке, пошли дальше. Серые в коридоре при их появлении замерли, опустили глаза, вжались в стены.

В комнате она долго сидела на койке, глядя на подоконник. Потом подошла к окну.

За стеклом была темнота. Лампы на башнях гасли после отбоя - сначала на нижних уровнях, потом выше, выше, пока только редкие огни не оставались гореть где-то под самым куполом. Красная башня превратилась в чёрный силуэт с десятком тусклых жёлтых точек - там, где семьи. Где дети. Где те, кто ждёт.

Синяя башня не спала никогда. Её иллюминаторы горели ровно, без мигания - холодные, белые, равнодушные. Казалось,там всегда работали. Там всегда думали. И никогда не гасили свет.

Фиолетовой башни в темноте почти не было видно. Только её силуэт - чуть более чёрный, чем само небо купола, - и редкие отблески на зеркальных стёклах. Кто-то там, наверху, тоже смотрел в темноту. Или не смотрел. Или видел то, чего другие не могли.

Вела отвернулась от окна, легла на койку, закрыла глаза.

За стенами гудела вентиляция. Где-то далеко выли сирены - то ли учебные, то ли настоящие. Вела не различала уже давно. Просто звук. Просто часть жизни.

В голове мешались мысли: песня про пустошь и дом, разговор серых в лифте, взгляд фиолетового патруля, слова напарницы о том, что всё одно и то же. И тот день за периметром. Движение, шум, крики. И гул технической галереи - дыхание купола, которое она слышала сквозь стены. И тёмные зеркальные окна Фиолетовой башни, из которых кто-то смотрел на неё. Всегда смотрел.

«Где-то наш дом в дали дальней».

А здесь? Здесь дом? Или просто место, где можно жить, пока не отправишься за периметр и не станешь статистикой в отчёте?

Мыслей ушли. Только усталость.

Но её дело — лечить и чинить. А не понимать.

Она заснула под звуки, которые слышала всю жизнь. Гул вентиляции. Шаги серых за стеной. Где-то далеко хлопнула герметичная дверь — тяжело, глухо, как выстрел.

И тишина.

Сегодня она была другой.

Глава 4 "Жёлтый"

Искру разбудил свет.

Не резкий, не колючий, как в других башнях. Жёлтый свет, тёплый, текучий - такой, какой бывает только в их секторе. Лампы здесь были старые, ещё докатастрофные, их нашли, починили, и теперь они давали странное, неестественное свечение, которое делало даже бетонные стены похожими на что-то живое. Говорили, что первые Жёлтые нашли эти лампы в руинах, когда купол только построили. Они могли бы взять любые, новые, функциональные, но выбрали эти. Потому что они давали тепло. Потому что напоминали о том, чего уже не было.

Искра открыла глаза. По бежевым стенам плыли тени - мягкие, казалось, золотистые. За ширмой уже возилась мать: слышалось мягкое шуршание ткани, лёгкий скрип ножниц. В соседней комнате отец кашлянул, собираясь на утреннюю молитву.

День Основания. Завтра. Сегодня последний день подготовки.

Она села, посмотрела на свои руки. Ладони были в краске - жёлтой, зелёной, красной. Вчера они допоздна расписывали декорации для сцены. Искра рисовала флаги, солнце, купол - всё то, что увидят завтра тысячи глаз. Краска въелась под ногти, высохла на сгибах пальцев. От неё пахло растворителем и праздником.

Текст гимна был готов давно. Выверенный, одобренный куратором. Тот, что прозвучит завтра перед всеми башнями. Искра знала его наизусть - каждое слово, каждую паузу, каждое дыхание. Но сегодня, глядя на разноцветные разводы на ладонях, она вдруг подумала: а что, если бы она могла написать его сама? Без правок. Без вычеркнутых строк. Без куратора.

Искра тряхнула головой, отгоняя мысли, и встала с кровати.

Мать уже разложила на стуле рабочую форму - жёлтую, с вышивкой по вороту, ту, которую шила сама. Искра провела пальцами по ткани. Мягкая, почти живая. Мать умела делать так, что даже синтетика начинала дышать. Она шила форму для всех башен, но для дочери всегда выбирала лучшие нити, тратила на неё больше времени, чем положено. Искра знала это и каждый раз чувствовала себя виноватой, но любимой.

Она надела форму, застегнула все застёжки, поправила ворот. В маленьком зеркале на стене отразилась девушка с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, с серыми глазами, которые казались слишком большими для её узкого лица.

Кто ты? - спросила она у отражения.

Отражение промолчало.

За завтраком отец говорил о завтрашнем дне. Он был возбуждён - по-своему, сдержанно, но Искра видела, как блестят его глаза.

- Ты даже не представляешь, что сделал для нас Хромос, - сказал он, размешивая синтетический чай. - Люди уничтожили себя. Войны, голод, грязь. Мы стояли на краю. А он пришёл и спас нас. Дал порядок. Дал кров. Дал будущее.

- Я знаю, - тихо ответила Искра.

- Мы должны чтить его правила. Это не ограничения - это защита. Если бы не Хромос, нас бы не было. Ни тебя, ни меня, ни матери, ни брата.

Отец говорил с той уверенностью, которая не терпит возражений. Он был учителем, учил детей летописям и правильным словам. Он верил в каждую букву устава. Искра выросла на этих рассказах, но сегодня они звучали иначе. Слишком гладко. Слишком правильно.

- Почему, - спросила она осторожно, - если у нас творчество, почему всё под контролем? Почему фиолетовые правят наши песни, наши стихи, наши летописи?

Отец посмотрел на неё долго, изучающе.

- Потому что они люди Хромоса, - сказал он наконец. - Они знают, что убрать и что добавить. Нам далеко до их знаний. Они видят картину целиком. Баланс в куполе - это тонкая вещь. Одно неосторожное слово - и рухнет то, что строилось триста лет.

- Но разве правда может разрушить?

- Правда, - отец вздохнул, - бывает разной. Иногда то, что кажется правдой, - только кусок мозаики. А мы не видим всей картины. Поэтому доверяем тем, кто видит.

Он помолчал, потом добавил тише:

- Ты знаешь, что было до Хромоса? Хаос. Люди убивали людей за глоток воды. Дети умирали на улицах. А теперь у нас есть дом, еда, работа. Твои песни слушают тысячи. И всё это - благодаря ему. Не забывай.

Искра хотела спросить ещё, но отец уже отвернулся к терминалу. Разговор был закончен.

Площадь перед Жёлтой башней преображалась с каждым часом. Флаги пяти цветов уже висели, подсвеченные снизу прожекторами. Сцену собирали из лёгких металлических конструкций - на ней завтра будут выступать музыканты, танцоры, певцы. Искра помогала крепить полотнища, но думала о другом.

Она вспомнила, как в детстве отец водил её на концерты для семей. Тогда на площади собирались тысячи людей - Красные с жёнами и детьми, Синие с учёными степенями, Зелёные в своих комбинезонах. Дети сидели на плечах у отцов, женщины улыбались, старики вытирали слёзы. Это были редкие дни, когда башни смешивались, когда цвета переставали иметь значение.

Жёлтые выступали. Пели, играли, рассказывали истории. Искра тогда смотрела на сцену и мечтала оказаться там. Теперь она будет там. Но вместо радости чувствовала только тяжесть.

Жёлтые вообще много чем занимались. Они вели кружки для детей - учили рисовать, играть на инструментах, сочинять стихи. Для взрослых - лекции по истории, литературе, музыке. Говорили, что творчество - это то, что делает человека человеком. Что без песен, без историй, без картин жизнь под куполом стала бы невыносимой.

Но это творчество всегда было под контролем. Куратор проверял каждую песню, каждый стих, каждую лекцию. Фиолетовые имели доступ ко всему. И никто не задавал вопросов.

Почему? - думала Искра. - Если мы создаём красоту, почему кто-то решает, какая красота правильная?

Она не находила ответа.

В дальнем конце площади она заметила серых. Их было немного - человек десять. Они таскали ящики с лампами, раскладывали кабели, подметали бетонный пол. Их никто не торопил, никто не проверял. Они просто делали свою работу, молча, не поднимая глаз.

Один из них - старик с седой щетиной и рукой, которая висела плетью, - остановился на минуту, вытирая пот со лба. Посмотрел на флаги. Искра поймала его взгляд - тяжёлый, усталый, но живой. Он смотрел на красное полотнище. Долго. Потом отвернулся и пошёл дальше, волоча за собой ящик.

Искра знала, что серые закреплены за башнями и секторами. Они живут на минус втором уровне - там, куда редко заглядывают цветные. У них нет своей башни. Нет своего цвета. Только работа. Только обслуживание. И молчание.

Она хотела отвернуться, но не смогла. Смотрела, как старик исчезает в переходе, ей стало не по себе. Она знала, что серые есть, всегда знала. Но никогда не думала о них как о людях, у которых было что-то до того, как они стали никем.

Один из них когда-то был Красным. У него была семья, имя, прошлое. А теперь он таскает ящики, и никто не смотрит в его сторону.

Мы все можем стать серыми, - подумала Искра. - Одно неверное слово - и ты никто.

Репетиция прошла ровно. Голос Искры поднимался к куполу, чистый и сильный. Музыка лилась, заполняя площадь, и на секунду ей показалось, что она слышит не только звуки, но и что-то ещё - может быть, дыхание тысяч людей, которые завтра будут стоять здесь. Может быть, что-то большее.

Куратор сидел в первом ряду, кивал, иногда делал пометки в планшете. После репетиции он подошёл, посмотрел на неё внимательно.

- Хорошо, - сказал он. - Но завтра улыбайся. Это праздник, а не траур.

- Я постараюсь.

- Не старайся. Делай. Люди должны видеть, что ты счастлива. Что мы все счастливы.

Он развернулся и ушёл.

Искра осталась одна на сцене. Смотрела на пустые ряды и думала о том, что завтра здесь будут стоять Красные в тяжёлых ботинках, Синие - тихие, собранные, Зелёные с аптечками, Фиолетовые - цепкие, в форме цвета ночи. А Жёлтые будут на сцене, вокруг сцены, за кулисами - готовить, играть, петь, следить, чтобы всё шло по плану. И серые. В самом конце, у стен. Их никто не считает. Она спустилась со сцены и пошла в архив.

Архив находился глубоко в Жёлтой башне, на уровне, куда редко заходили посторонние. Здесь было тихо - тише, чем в жилых секторах, тише, чем на площади.

Брат уже был там - сидел за столом, разбирая старые папки. Увидев Искру, он поднял голову.

- Ты чего такая бледная? - спросил он. - Репетиция?

- Да. Устала.

- Садись.

Она села напротив, обвела взглядом стеллажи. Архив был её любимым местом в башне - высокие шкафы, пахнущие старой бумагой, тишина, которую нарушало только гудение вентиляции. Здесь хранилось всё, что Жёлтые записали за триста лет. Летописи, песни, стихи, технические отчёты, личные дневники тех, кто давно умер. Брат говорил, что большая часть архивов была уничтожена в первые годы - слишком много боли, слишком много того, что лучше забыть. Но то, что осталось, занимало целых пять уровней.

- Ищешь что-то? - спросил брат, не поднимая головы.

- Нет, - ответила Искра. - Просто… хочу посмотреть старые записи. Для вдохновения.

Брат кивнул. Он знал эту её привычку - бродить между стеллажами, вытаскивать наугад папки, читать то, что написано чужими, давно умершими людьми. Он никогда не запрещал, но иногда предупреждал: «Не всё, что написано, должно быть прочитано».

Искра встала, прошла между стеллажами, водя пальцами по корешкам. Большинство папок были новыми, аккуратными, с чёткими надписями. Но в дальнем углу, у самой стены, стояли старые - пожелтевшие, потрёпанные, с выцветшими чернилами. Их почти не трогали. Они ждали, когда их пересмотрят, перепишут или уничтожат.

Она взяла одну. На обложке было написано: «Летопись первых лет. Для пересмотра».

Для пересмотра - значит, материал не прошёл цензуру. Такие папки обычно отправляли в переработку, но эту почему-то оставили. Может, забыли. Может, кто-то спрятал.

Искра открыла. Бумага была хрупкой, края осыпались. Текст писался от руки, торопливым, нервным почерком. Первые страницы - хроника выживания: сколько людей вошло в купол, сколько умерло в первый год, как строили башни. Сухие цифры. Холодные отчёты.

Она перелистнула дальше. И замерла.

Кто-то старательно заливал чёрной краской целые абзацы. Чернила въелись в бумагу, сделали её хрупкой, кое-где прожгли насквозь. Но там, где краска протёрлась от времени, можно было разобрать отдельные слова.

«…доверили ему…»

«…мы не знали, что он…»

«…останется навсегда…»

Искра перечитала. Слова не складывались в осмысленную фразу. Только обрывки. Только намёки. Кто-то очень старательно уничтожал записи, но забыл эту папку или не успел дойти до конца.

Она перелистнула. Следующая страница была вырвана. Потом ещё одна. А потом - пустота. Пустые листы, на которых ничего не написали. Или написали, но заменили.

Искра захлопнула папку. Сердце колотилось, отряжая ее волнение.

«Доверили ему» - кому? Хромосу? Но Хромос - Высший Разум. Он всегда был. Так написано в уставе. Так учат в школе. Так поют в гимнах. Он не мог быть «тем, кому доверили». Он пришёл сам. Он спас.

Или нет?

Официальная история гласила: люди развязали масштабный конфликт и погубили себя. Хромос пришёл извне и спас остатки. Он воздвиг купол, создал башни, распределил роли. Он дал порядок там, где был хаос.

Но здесь, в этой старой, забытой папке, было написано иначе. Не «пришёл». А «доверили». Будто его… создали. Будто он был инструментом, который вышел из-под контроля.

Искра не нашла прямого ответа. Только обрывки. Только залитые краской строки. Только вырванные страницы. Но этого хватило, чтобы в голову полезли вопросы, снова те, которые были с ней всегда.

Она сунула папку обратно на полку, отошла на шаг. Руки дрожали.

- Ты что-то нашла? - голос брата заставил её вздрогнуть.

- Нет, - слишком быстро ответила она. - Ничего.

Он посмотрел на неё. Долго. Потом встал, подошёл, заглянул в лицо.

- Что ты видела?

- Ничего, - повторила она. - Старые записи. Про первые годы. Там всё залито краской. Слов не разобрать.

Брат молчал. Потом взял её за руку - сильно, почти больно.

- Запомни то, что ты прочитала, - сказал он тихо. - Даже если это обрывки. Но никогда не говори это вслух. Никогда. Поняла?

- Почему?

- За это уходят на Глубину. Ты поняла?

Искра смотрела на него, и впервые в жизни ей стало страшно не за него, а за себя. Она знала про Глубину. Все знали.

- Поняла, - прошептала она.

Брат отпустил руку и отошёл к столу. Искра стояла посреди архива, чувствуя, как обрывки фраз въедаются в память, как ржавчина в металл.

«Доверили ему».

«Останется навсегда».

Она не знала, что это значит. Но знала: официальная история - не вся правда. И что-то внутри изменилось. Навсегда.

Она вышла из архива, не глядя на брата. Шла по коридорам, не разбирая дороги, пока не оказалась на смотровой площадке - там, откуда было видно межбашенное пространство.

Внизу, на площади, всё ещё работали люди. Флаги были натянуты как струна, сцена была почти готова, огромное количество ламп и прожекторов, горели ровным, жёлтым светом, будто площадь заливало солнце. Искра смотрела на это и чувствовала, как внутри неё что-то ломается.

Если мы его создали… то кто мы для него? Дети? Рабы?

И где теперь те, кто его создал?

Она провела рукой по холодному стеклу. В отражении увидела своё лицо - бледное, осунувшееся за последние дни. Она не узнавала себя.

Она вспомнила запретные строки, которые куратор вычеркнул из её гимна. Она помнила их наизусть, хотя никогда не записывала.

«Где дом наш? Где поля и свет?

Кто дал нам имя? Кто даст ответ?

Мы строим башни до небес,

Но кто мы здесь, скажите, кто мы здесь?»

Она убрала их тогда. Подумала, что так надо. Что куратор знает лучше. Что баланс важнее правды.

Теперь она не была в этом уверена.

Вечером, когда подготовка закончилась, Искра снова вышла на смотровую площадку. Внизу горели огни. Она смотрела на Фиолетовую башню - самую высокую, с зеркальными стёклами, в которых отражался весь купол.

Они смотрят, - подумала она. - Всегда смотрят. И правят наши песни. Наши стихи. Нашу историю.

Она вспомнила отца: «Они знают, что убрать и что добавить». Может быть, он был прав. Может быть, баланс действительно важнее правды. Но тогда зачем ей творчество, если она не может сказать то, что чувствует?

Она думала о том, что прочитала в архиве. О словах, которые нельзя произносить вслух. О том, что, может быть, Хромос - не бог. Может быть, он - тюремщик. Может быть, купол - не защита, а клетка.

Но она не знала. И не могла узнать. Потому что тот, кто ищет правду, исчезает. Уходит на Глубину. Становится серым. Или хуже.

- Искра.

Она обернулась.

В тени перехода стоял парень. Её ровесник, с взлохмаченными волосами и вечно грязными руками. Друг детства. Тот, с кем они бегали по техническим туннелям, когда были маленькими. Мико.

- Ты чего не спишь? - спросила она.

- Не могу. - Он подошёл ближе, оглядываясь. В руках держал какой-то странный предмет - коробку из металла, с проводами и маленькой антенной. - Смотри, что я сделал.

- Что это?

- Приёмник. - Мико говорил шёпотом, быстро, будто боялся, что их услышат. - Я хочу поймать сигнал. Может быть, мы не одни. Может быть, там, за куполом, есть кто-то ещё.

Искра смотрела на его самоделку. Провода, спаянные кое-как, антенна из старой вешалки. Всё это выглядело хрупким, почти игрушечным.

- Работает? - спросила она.

- Пока нет. - Мико вздохнул. - Но я почти уверен, что дело в частоте. Если подобрать правильную…

- Мико. - Искра положила руку ему на плечо. - Ты знаешь, чем это пахнет. Фиолетовые не любят, когда кто-то пытается слушать то, что не положено. Даже если там ничего нет.

- А если есть?

- Послушай. - Её голос стал твёрже. - Мы одни. Хромос дал нам этот купол, этот порядок, эту жизнь. Может быть, она не идеальна. Может быть, я сама не знаю, что с ней делать. Но рисковать всем ради сигнала, которого может не быть, - глупо. Ты понял?

Мико молчал. Смотрел на свой приёмник, потом на неё.

- Ты стала говорить как отец, - сказал он тихо.

- Может быть, отец прав. - Искра отвернулась. - Мы одни, Мико. И лучше не знать того, что может нас уничтожить.

Она пошла к выходу с площадки, но на полпути остановилась.

- Будь осторожен, - бросила она, не оборачиваясь. - Не надо рисковать.

Она не увидела, как Мико спрятал приёмник в рюкзак. Не увидела, как он посмотрел ей вслед - с обидой, но без злости. Не увидела, как он тихо сказал себе под нос: «А если они есть? Если там кто-то есть?»

Она ушла. А он остался.

Дома Искра легла в кровать, но не спала. Смотрела в потолок, где плыли тени от старых ламп. В Жёлтой башне не было настоящего неба, но им казалось, что есть. Имитация звёзд - маленькие светящиеся точки, которые тускнели к утру и загорались снова вечером.

Она думала о том, что прочитала в архиве. О словах, которые нельзя произносить вслух. О приёмнике Мико. О том, что, может быть, они не одни. А может быть, отец прав, и лучше не знать.

Она думала о завтрашнем дне.

Завтра День Основания.

Завтра она будет петь.

Но песня её больше не будет чистой.

Глава 5 "Фиолетовый"

Эйдена разбудил будильник.

Ровный, механический, безжалостный. Звук, который невозможно проигнорировать, - как приказ. Он встроен в терминал, и его нельзя отключить раньше времени. Хромос установил этот порядок. Хромос установил всё.

Эйден открыл глаза.

Потолок был белым. Всегда белым. Ни трещин, ни пятен, ни теней. В Фиолетовой башне не было ничего лишнего - ни цвета, ни тепла, ни случайностей. Даже свет здесь был другим: ровным, холодным, без единого колебания. Искусственным. Как всё в этом мире.

Он сел на койку. Руки дрожали. Опять.

Пять дней. Пять дней без таблеток.

Эйден посмотрел на свои пальцы. Мелкая, противная дрожь, которую нельзя было контролировать. Он сжал их в кулак, разжал. Дрожь не уходила. Она поселилась в нём пять дней назад, когда он впервые оставил белые таблетки в стаканчике, сделав вид, что проглотил. С тех пор она не отпускала. Она просыпалась вместе с ним, сидела под кожей, пульсировала в висках.