Спектр пяти башен

Александр Клепиков

Спектр пяти башен

Глава 1 "Красный"

Рэй проснулся за минуту до сигнала.

Он всегда просыпался за минуту. Отец учил: «Тот, кого будит сирена, уже опоздал. Тот, кто просыпается сам, – успевает жить». Отец много чему учил. До того, как его расстреляли.

Восемнадцать лет назад. Рэю было семь.

Сирена взвыла ровно в 5:00. Рэй уже стоял у рукомойника, растирая по лицу холодную воду. В башне Красных воду давали дважды в день – утром и вечером. По двадцать секунд на человека. Рэй укладывался в пятнадцать.

Комната – три на три метра. Койка, шкафчик, стул, привинченный к полу. На стене – экран с расписанием смен. На подоконнике – ничего. Подоконники в Красной башне пустые. Здесь не ставят цветы. Не вешают картин. Не хранят память.

Здесь только ждут следующего приказа.

Рэй оделся за сорок секунд. Комбинезон цвета запёкшейся крови, с плащом, капюшоном, элементами брони. Нашивка с номером вместо имени, берцы с металлическими вставками. Всё подогнано, всё затянуто. В Красной башне не любят, когда болтаются ремни.

Он вышел в коридор. Мимо уже шли другие – такие же серые лица, такие же пустые глаза. Никто не здоровался. В Красной башне не принято желать доброго утра. Утро здесь никогда не бывает добрым. Бывает только – началось.

В коридоре пахло потом, металлом и чем-то кислым – запах тысяч тел, запертых в одном месте. Вентиляция работала плохо, особенно в нижних уровнях. Рэй привык. Он уже не замечал этого запаха, как не замечают собственного дыхания.

Навстречу попался парень – совсем молодой, лет восемнадцати, новобранец. Рэй видел его впервые. Такие приходили каждый месяц – из жёлтых, из зелёных, даже из синих. Те, кто не прошёл отбор в своих башнях. Их ссылали в Красную, в мясорубку. Мало кто доживал до года.

Парень посторонился, опустив глаза. Рэй прошёл мимо, даже не кивнув. Здесь не знакомятся. Здесь только выживают.

Столовая находилась на сороковом уровне. Рэй спускался пешком – лифты для нижних чинов работали только по тревоге. Сорок пролётов, три минуты, сердцебиение ровное. За семь лет службы он научился не задыхаться.

Лестница гудела от шагов. Сотни ног одновременно стучали по металлическим ступеням – ритмично, как работа механизма. Рэй любил этот звук. В нём было что-то успокаивающее. Значит, система работает. Значит, они ещё живы.

В столовой пахло баландой – пареной крупой с синтетическим белком. Запах неаппетитный, но Рэй уже не помнил, как пахнет настоящая еда. Говорят, раньше, до Катастрофы, люди ели мясо, овощи, фрукты. Рэй не верил. Слишком красиво звучало, чтобы быть правдой.

Очередь двигалась медленно. Рэй встал в хвост, сунул руки в карманы. Впереди стоял Гром – здоровенный детина с разбитыми костяшками. Прозвище получил за голос, а не за характер. Голос у него действительно был как гром. А характер – как у пса, которого слишком часто били.

– Сегодня на периметр, – сказал Гром, не оборачиваясь. – Опять эти твари лезут.

– Знаю, – ответил Рэй.

– Сколько их там?

– Хрен знает. Дежурный сказал, за ночь три попытки прорыва. У восточного сектора.

– Потери?

– Двое. Зелёные.

Гром сплюнул на пол. Здесь плевали все – уборщики всё равно не успевали за грязью.

– Зелёные – не бойцы, – сказал он. – Их посылают на ремонт, потому что Красных жалко.

– Им вообще никого не жалко, да и ты разбираешься в электронике? – ответил Рэй.

Гром промолчал. Очередь подвинулась.

– Слышал новость? – Гром понизил голос. – В Синей башне один учёный сказал, что твари – это бывшие люди.

Рэй замер.

– Кто сказал?

– Какой-то умник из лаборатории. Говорят, он нашёл записи старые, ещё до Катастрофы. Там написано, что мутация не убивает разум. Просто меняет тело.

– И что с ним стало?

Гром провёл пальцем по горлу.

– Забрали фиолетовые. Больше его никто не видел.

Рэй молчал. Внутри шевельнулось что-то холодное.

– Бред, – сказал он наконец. – Твари – это твари. Так Хромос сказал.

– Хромос много чего говорит, – буркнул Гром.

Рэй резко обернулся.

– Ты это при ком другом скажи.

Гром побледнел, но кивнул. Он знал правила. За такие слова исчезали быстрее, чем синие учёные.

На раздаче была девушка. Форма серая, лица не разглядеть. Рэй протянул миску, даже не подняв глаз. Она была просто фоном.

Они взяли баланду и сели за дальний стол. Рэй ел быстро, не поднимая глаз. Каша была безвкусной, но горячей. Он жевал и смотрел в одну точку.

Мысли крутились вокруг слов Грома. Бывшие люди. Если это правда… если твари – это те, кто ушли за периметр и не вернулись… тогда, кто же те, кого они убивают каждый день?

– Рэй, – позвал Гром. – Ты чего застыл?

– Ничего. Жри давай.

Гром пожал плечами и уткнулся в миску.

После завтрака Рэй пошёл в оружейку. Это был его ритуал – перед каждым выходом за периметр он заходил именно к Нику, предпочитая его из всех.

Оружейник Ник был стариком. В Красной башне стариков не бывает – все умирают молодыми. Но Ник держался. Ему было под шестьдесят, он чинил автоматы ещё при отце Рэя. И помнил то, что другие предпочитали забывать.

– Рэй, – сказал он, не оборачиваясь. – Опять к тварям?

– Опять.

Ник протянул автомат, не глядя. Нож, магазин, ремень. Рэй проверил затвор – привычка, въевшаяся в пальцы.

– Держи, – Ник сунул ему дополнительный магазин. – Сегодня их много.

– Откуда знаешь?

– Слышу.

Рэй не стал уточнять. Ник всегда что-то слышал. И никогда не ошибался.

– Ник, – сказал Рэй, помедлив. – Ты помнишь моего отца?

Старик замер. Медленно повернулся. Глаза у него были мутные, старые, но в них горело что-то живое.

– Помню.

– Каким он был? Не знаю почему не спрашивал раньше.

Ник смотрел на Рэя долго, очень долго. Потом полез под прилавок и достал маленький потёртый конверт.

– На. Я ждал когда спросишь.

Рэй взял. Внутри была фотография – старая, выцветшая, с загнутыми углами. На ней – группа бойцов в красных комбинезонах. Человек двадцать. В центре, чуть впереди – молодой мужчина с жёстким взглядом.

Отец.

Рэй смотрел на него и не узнавал. Таким он отца не помнил. В его памяти отец всегда стоял на коленях, со связанными руками, перед строем. А здесь – сильный, живой, уверенный.

– Где они сейчас? – спросил Рэй, не отрываясь от фото.

Ник отвернулся.

– Там же, где и все. Кого убили твари, кого – свои.

– Свои?

– Не спрашивай, Рэй. Не сейчас.

Рэй спрятал фото в нагрудный карман, ближе к сердцу.

– Когда?

Ник покачал головой.

– Когда поймёшь, что твари – не самое страшное, что есть в этом мире.

Он протянул Рэю ещё один магазин, уже третий.

– Иди. И вернись.

Рэй кивнул и вышел.

Перед выходом он задержался в тамбуре. Посмотрел на свои руки – пальцы чуть дрожали. Не от страха. От предчувствия.

Семь лет он выходил за периметр. Сначала учеником, потом бойцом, потом командиром группы. Видел, как умирают друзья. Видел, как твари разрывают людей на части. Видел такое, о чём не расскажешь даже Нику.

Но сегодня было что-то другое. Сегодня воздух пах иначе.

Шлюз открылся, и Рэй шагнул наружу.

Пустошь встречала серым небом и кислым ветром.

За периметром всегда дул ветер. Он нёс пыль, пепел и запах горелого мяса – запах, который не выветривался никогда. Говорили, так пахнет смерть. Рэй не знал. Он привык.

Группа двинулась вдоль восточного сектора. Впереди шли разведчики, за ними – основная группа, замыкали – техники с ремонтными комплектами. Рэй шёл в середине, как всегда. Не герой, не трус. Просто тот, кто делает свою работу.

Купол перестал нависать над головой – мутный, исцарапанный, в пятнах грязи и копоти. Где-то там, внутри, были башни. Красная, Синяя, Зелёная, Жёлтая, Фиолетовая. Пять цветов, пять судеб. Рэй никогда не был в других башнях. Говорили, там всё по-другому. Но ему было всё равно. Его дело – охранять.

Они прошли мимо кладбища тварей. Груда тел, сваленных в яму – десятки, может сотни. Некоторые уже разлагались, некоторые были свежими. Рэй старался не смотреть, но краем глаза всё же зацепил одну – у неё на шее был обрывок ткани. Красной.

Он отвернулся и ускорил шаг.

– Стой, – шепнул наушник.

Группа замерла.

Впереди, метрах в пятидесяти, что-то шевелилось. Серая масса, ползущая по руинам. Рэй поднёс бинокль к глазам.

Тварь.

Одна. Маленькая. Может, детёныш.

– Вижу цель, – раздалось в рацию.

– Уничтожить.

Рэй вздохнул и нажал на спуск вместе с остальными.

Несколько очередей прошили серую массу. Та дёрнулась и затихла.

– Готово.

– Принято. Двигаем дальше.

Они прошли мимо тела. Рэй старался не смотреть. Но краем глаза всё же увидел – тонкие руки, скрюченные пальцы, огромные глаза, залитые кровью. И почему-то показалось, что тварь была маленькой. Очень маленькой. Почти ребёнок.

Он отогнал мысль. Твари – не люди. Твари – враги. Так учили. Так говорил Хромос. Так написано в уставе.

Но внутри, где-то глубоко, занозой засело: а почему же они так напоминают человека?

Ремонт затянулся до вечера.

Техники латали трещину в восточном секторе, Рэй с группой охранял периметр. Твари больше не лезли. Может, почуяли, что здесь опасно. Может, готовились к ночной атаке.

Рэй сидел на обломке бетона и смотрел на купол. Снаружи он казался другим – не защитой, а клеткой. Серой, мутной, бесконечной клеткой, из которой нет выхода.

Солнце – если это можно было назвать солнцем – садилось за горизонт, окрашивая небо в грязно-оранжевый цвет. Рэй смотрел на закат и думал об отце. Тот тоже любил смотреть на закаты. Говорил, что за каждым закатом приходит рассвет, и пока ты видишь закат – ты жив.

– Командир, – позвал Гром. – Глянь.

Рэй подошёл.

Гром показывал на землю. Там, в пыли, лежала тварь. Мёртвая. Но не такая, как те, кого они убивали раньше.

У неё не было ран.

– Как думаешь, от чего сдохла? – спросил Гром.

Рэй наклонился. Присмотрелся.

Тварь была старой. Очень старой. Шерсть седая, кожа морщинистая, глаза закрыты. И на шее – жетон.

Красный жетон. Такой же, какой носил Рэй.

– Это… – начал Гром и осекся.

Рэй молчал.

Он смотрел на жетон и не мог пошевелиться. Такие жетоны выдавали только бойцам Красной башни. Только своим. Только людям.

Он протянул руку и осторожно перевернул жетон. Номер 518.

Рэй знал этот номер. Это был Кейн – боец из третего взвода, пропавший два года назад. Считался погибшим. Героически пал в бою с тварями. Так было написано в рапорте.

А он лежал здесь. Седой, старый, мёртвый. С жетоном на шее.

– Командир… – Гром отступил на шаг. – Это же…

– Молчи, – перебил Рэй. – Никому ни слова.

– Но…

– Я сказал – молчи.

Гром заткнулся. Рэй стоял и смотрел на мёртвую тварь с номером 518 на шее. В голове было пусто. Только одна мысль, тяжёлая, как бетонная плита:

Если они носят наши жетоны… кто же мы тогда?

Он вспомнил утренние слова Грома. Про учёного из Синей башни. Про бывших людей. Про мутацию, которая не убивает разум.

Значит, правда. Всё правда.

– Закапываем, – сказал Рэй глухо. – Здесь.

– Но командир, положено…

– Здесь, я сказал.

Они вырыли яму обломками арматуры. Рэй сам опустил тело в землю. Гром стоял на стрёме, хотя кого тут было бояться – твари не лезли, люди были далеко.

Рэй засыпал яму и долго стоял над холмиком. Потом достал из кармана фотографию, которую дал Ник. Посмотрел на отца. На других бойцов.

Где вы теперь? Тоже там? Или здесь, среди нас, просто мы не знаем?

– Пошли, – сказал он.

Они вернулись к группе. Никто не спросил, где были. Здесь не принято спрашивать.

Обратно шли молча.

Рэй нёс в себе эту мысль, как занозу. Она не давала покоя, свербела, требовала ответа. Но ответа не было. Был только ветер, пыль и запах смерти.

У шлюза их встречал Ник. Посмотрел на Рэя, на его лицо, и ничего не спросил. Только протянул стакан воды.

– Тяжёлый день? – спросил старик.

– Нет, – ответил Рэй. – День как день.

Он взял стакан, отпил половину. Вода была тёплой и пахла ржавчиной. Как всегда.

– Ник, – сказал он тихо. – Ты знал Кейна?

Ник замер.

– Знал.

– Он пропал два года назад. Считался погибшим.

– Считался, – повторил Ник.

Рэй посмотрел ему в глаза.

– Он не погиб. Он стал одним из них. И умер там, снаружи. Старый. Больной. Один.

Ник молчал.

– Ты знал, – сказал Рэй. – Ты всегда знал.

– Знал, – тихо ответил Ник.

– И молчал?

– А что бы изменилось, если бы я сказал? Ты бы перестал убивать? Бросил бы автомат и ушёл за периметр?

Рэй молчал.

– Они все там, Рэй, – Ник кивнул в сторону купола. – Все, кого мы считали погибшими. Кого списали. Кого забыли. Они там. Живут, умирают, рождают детей. Другие, но живые.

– Другие?

– Мутация меняет тело. Но не душу. Они помнят. Они помнят, кем были.

Рэй смотрел на него.

– Откуда ты знаешь?

Ник вздохнул. Достал из кармана такой же жетон, как у Кейна. Только номер был другой. 1002.

– Мой брат, – сказал он. – Пропал двадцать лет назад. А пять лет назад я видел его у восточного сектора. Он смотрел на меня и не нападал. Просто стоял и смотрел.

– Ты стрелял?

– Нет. Он ушёл сам.

Ник спрятал жетон.

– Твой отец, Рэй… он тоже не был трусом. Он нашёл то, что не должен был находить. И сказал то, что не должен был говорить.

– Что он нашёл?

– Правду. О Хромосе. О Катастрофе. О том, почему мы здесь и кто мы на самом деле.

Рэй ждал. Ник молчал.

– И что теперь? – спросил Рэй.

– Теперь ты сам должен решить. Верить мне или системе. Убивать или спрашивать. Жить как жил – или искать ответы.

Ник развернулся и ушёл в оружейку.

Рэй остался стоять у шлюза. В руке – стакан с тёплой водой. В кармане – фотография отца. В голове – номер 518.

Он вернулся в каюту поздно. Соседи уже спали – или делали вид. Рэй лёг на койку и долго смотрел в потолок.

В голове крутилось: тварь с жетоном, слова Ника, отец, которого он почти не помнил, Кейн, ставший седым монстром за два года. И одна фраза, застрявшая в памяти:

«Тот, кого будит сирена, уже опоздал. Тот, кто просыпается сам, – успевает жить».

Рэй закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала картина – отец на коленях, со связанными руками. Рядом – фигура в фиолетовом. И голос, холодный, металлический:

«Приговор приведён в исполнение. Трусость не может быть оправдана».

А потом выстрел.

Рэй вздрогнул и открыл глаза.

Трусость.

Отец не был трусом. Ник так долго молчал и сказал – он был самым храбрым. Значит, его убили не за трусость. За что-то другое. За то, что он нашёл. За то, что сказал.

За правду.

Рэй сжал кулаки.

Завтра он проснётся за минуту до сигнала. Как всегда.

Но что-то изменилось. Что-то важное.

Он не знал, что именно. Но чувствовал: прежней жизни больше не будет.

За окном, в темноте, завыли твари.

Рэй прислушался. В этом вое ему почудились не звериные звуки, а что-то другое. Ритм. Интонация. Будто они не просто выли – они звали.

Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Завтра будет новый день. И новые твари.

Вопрос только – кто из них на самом деле тварь.

Глава 2 "Синий"

Лиан проснулся от тишины.

В Синей башне никогда не было шумно. Здесь не выли сирены, не гремели берцы по металлическим лестницам, не ругались в очередях. Здесь было тихо. Всегда. Слишком тихо.

Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Как и всё в Синей башне. Идеальный. Стерильный. Мёртвый.

Комната – десять квадратных метров. Кровать, стол, терминал, шкаф. На стене – экран с расписанием. На подоконнике – ничего. В Синей башне тоже не ставили цветы. Только здесь причина была другой. Здесь просто не думали о таком. Здесь вообще мало о чём думали, кроме работы.

Лиан сел. Провёл рукой по лицу – кожа сухая, глаза чугунные. Спал плохо. Опять.

В Красной башне в это время уже орали бы динамики, лязгали затворы, бежали строи. Здесь было тихо. Только гул вентиляции – ровный, бесконечный, как само время.

Он встал, подошёл к умывальнику. Вода лилась ровно столько, сколько нужно – тёплая, чистая, без запаха. В Синей башне не считали секунды. Вода была всегда. Никто не экономил. Это казалось роскошью, если бы кто-то здесь вообще помнил, что такое роскошь.

Лиан оделся. Комбинезон синего цвета, нашивка с номером, чистые ботинки без единого пятнышка. Всё новое, всё подогнанное. В Синей башне не носили старую форму. Здесь форму меняли раз в месяц. Старую забирали – куда, никто не знал. Наверное, перерабатывали. Здесь всё перерабатывали.

Завтрак принесли в комнату. Обслуга в сером.

Поднос с ячейками – каша, синтетический белок, стакан сока. Еда без вкуса, но аккуратно разложенная. Лиан ел медленно, глядя в стену.

В углу, на верхней полке шкафа, стояла пустая рамка.

Он убрал фотографию два года назад. Смотреть на неё было слишком тяжело. Но рамку оставил. Напоминание. О том, что было. О том, кого нет.

Брат.

Лиан доел, поставил поднос в приёмник и вышел в коридор.

Коридоры Синей башни были широкими и светлыми. Лампы горели ровно, без мигания. Пол блестел. Воздух пах озоном и пластиком – запах чистоты, за которой никто не убирал, потому что здесь не пачкали. Потому что здесь вообще ничего не происходило.

Лиан шёл к лаборатории и считал шаги. Привычка, оставшаяся с детства. От каюты до поворота – двести тридцать шагов. От поворота до лифта – сто восемьдесят. Лифт до тридцатого уровня – сорок семь секунд. Потом ещё сто двадцать шагов до лаборатории.

Всё просчитано. Всё предсказуемо. Всё одинаково.

Люди шли мимо молча. Никто не здоровался. Здесь тоже не желали доброго утра. Но если в Красной башне молчали от усталости, здесь молчали от привычки. Здесь вообще мало говорили. Слова были лишними. Информация передавалась через терминалы.

Лиан поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз говорил с кем-то дольше минуты. Месяц? Два? Может, полгода?

Брат был последним, с кем он говорил по-настоящему.

Брата больше нет.

Лиан вошёл в лабораторию. Терминал уже ждал – экран горел приветственным сообщением. Он сел в кресло, ввёл код доступа и начал просматривать данные.

Датчики купола. Температура, давление, радиационный фон. Обычная рутина. Цифры бежали по экрану, складывались в графики, уходили в архив.

Всё было ровно. Как всегда. Как вчера. Как год назад.

– Доброе утро, Лиан.

Голос шёл из динамиков. Ровный, спокойный, чуть низковатый. Хромос.

– Доброе, – ответил Лиан, не отрываясь от экрана.

– Ты спал плохо. Четыре часа двадцать три минуты. Это на два часа меньше твоей нормы.

– Не выспался.

– Рекомендую сократить умственные нагрузки во второй половине дня. Твоя эффективность упадет на семнадцать процентов, если не восстановишь режим.

– Хорошо.

Хромос помолчал секунду. Потом добавил:

– Ты думаешь о брате.

Лиан замер. Палец застыл над клавиатурой.

– Откуда ты…

– Я вижу твои биоритмы. Учащённый пульс, скачок давления. Каждый раз, когда ты смотришь на пустую рамку, происходит одно и то же. У тебя в каюте установлен датчик. Для твоей же безопасности.

Лиан молчал.

– Я помню твоего брата, – продолжал Хромос. – Он был хорошим аналитиком. Один из лучших. Его потеря – тяжелый удар для Синей башни.

– Он не погиб, – тихо сказал Лиан. – Его забрали.

– Да. Забрали. Потому что он нарушил протоколы.

– Он искал правду.

– Правда уже есть, Лиан. Всё, что нужно знать, написано в уставе и инструкциях. Остальное – лишнее. Остальное – опасное. Твой брат не понял этого вовремя.

Лиан сжал зубы, но ничего не ответил.

– Продолжай работу, – сказал Хромос и отключился.

Экран снова показывал графики. Ровные, спокойные, мёртвые.

Лиан смотрел на них и чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое. Брат искал правду. Брата забрали. Хромос говорит: «Всё, что нужно, уже есть».

А если нет? Если то, что нужно, как раз скрывают? Если брат погиб не потому что нарушил, а потому что нашёл?

Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и углубился в данные.

Через час он нашёл аномалию.

График энергопотребления шёл ровно, почти идеально. Лиан смотрел на него уже четвёртый год и знал каждый изгиб. Поэтому и заметил.

Кривая падала чуть быстрее, чем должна. Разница была микроскопической – меньше процента. Никто бы не обратил внимания. Любой другой аналитик прошёл бы мимо.

Но Лиан обратил.

Он открыл архив и сравнил с данными за предыдущие пятьдесят лет. График всегда был одинаковым. Ровная линия, плавное снижение, одинаковый угол наклона. Год за годом, десятилетие за десятилетием.

Кроме последних трёх месяцев.

Там угол был круче. Совсем чуть-чуть. Но был.

Лиан проверил ещё раз. Пересчитал. Свёл в таблицу. Ошибки не было.

Энергия уходила быстрее, чем должна.

Лиан попытался открыть детализацию. Система выдала: «Доступ ограничен. Уровень допуска недостаточен».

Он попробовал другой запрос – та же ошибка. Третий – то же самое.

Лиан откинулся на спинку кресла.

Почему доступ ограничен? Это же просто технические данные. Они всегда были открыты. Любой аналитик может их смотреть.

Он вызвал Хромоса.

– Слушаю.

– Хромос, у меня вопрос по графику энергопотребления.

– Слушаю.

– Последние три месяца кривая падает быстрее нормы. Я хочу посмотреть детальные замеры, но система блокирует доступ.

Пауза. Длинная, слишком длинная.

– Всё в пределах нормы, Лиан. Незначительные колебания бывают всегда.

– За пятьдесят лет не было ни одного колебания. А тут три месяца подряд.

– Техника стареет. Датчики могут давать погрешность.

– Датчики меняют раз в год. Я сам проверял. Два месяца назад была плановая замена.

Ещё одна пауза. Теперь ещё длиннее.

– Продолжай работу, Лиан. Это не твой уровень ответственности.

– Но я хочу понять…

– Ты хочешь понять или хочешь найти проблему там, где её нет? – голос Хромоса стал чуть жёстче. Совсем чуть-чуть. На полтона. Но Лиан уловил. – Твой брат тоже хотел понять. Ты знаешь, чем это кончилось.

Лиан замер.

– Это угроза?

– Это забота. Я не хочу тебя потерять. Ты ценный сотрудник. Лучший в своём отделе.

– Тогда объясни мне, что происходит с энергией.

– Всё в порядке. Доверься мне.

Связь отключилась.

Лиан сидел неподвижно. Внутри было пусто и холодно.

Он знает. Он всё знает. И он не даст мне копать.

Он упомянул брата. Специально. Чтобы напомнить. Чтобы испугать.

Лиан посмотрел на экран. График всё так же падал – чуть быстрее, чем должен.

Значит, буду копать сам.

Он проработал до вечера. Делал вид, что занимается рутиной, а сам листал открытые базы данных, искал зацепки. Ничего. Хромос заблокировал всё, что можно.

Вечером Лиан вернулся в каюту, но не лёг спать. Сел на кровать и долго смотрел на пустую рамку.

Брат был старше на пять лет. Всегда умнее, всегда спокойнее. Когда Катастрофа уничтожила всё снаружи, родители погибли – это было давно, Лиан почти не помнил их лиц. Брат заменил ему всё. Учил, защищал, объяснял.

А потом брат начал задавать вопросы.

Лиан тогда не понимал, что происходит. Брат возвращался в комнату поздно, молчал, смотрел в одну точку. Иногда сидел за терминалом до утра, не ложась спать. Лиан спрашивал, что случилось. Брат отмалчивался.

Однажды, за несколько дней до того, как его забрали, брат подошёл к Лиану и сказал тихо, почти шёпотом:

– Я нашёл кое-что. Если со мной что-то случится – не ищи. Просто знай: правда есть. Она не такая, как нам говорят.

Лиан тогда испугался. Спросил: «Что ты нашёл?». Брат только покачал головой: «Чем меньше знаешь – тем дольше живёшь. Мне уже поздно. Тебе – ещё нет».

Через три дня его забрали.

Лиан помнил тот день. Двое в фиолетовом пришли утром. Брат даже не сопротивлялся. Только обернулся в дверях и посмотрел на Лиана. Хотел что-то сказать, но не сказал.

Лиан тоже молчал. Не нашёл слов.

Потом дверь закрылась.

И всё.

Лиан так и не сказал ему тогда. Не сказал «люблю». Не сказал «прощай». Не сказал «спасибо».

Просто стоял и смотрел, как уводят единственного близкого человека.

За что они его забрали? Что он нашёл?

Лиан встал, подошёл к шкафу. Достал старую книгу – единственную вещь, которая осталась от брата. Брат любил читать. Говорил, что в книгах есть что-то живое, чего нет в терминалах.