Спектр пяти башен

Лиан шёл к лаборатории и считал шаги. Привычка, оставшаяся с детства. От комнаты до поворота - двести тридцать шагов. От поворота до лифта - сто восемьдесят. Лифт до тридцатого уровня - сорок семь секунд. Потом ещё сто двадцать шагов до лаборатории.

Всё просчитано. Всё предсказуемо. Всё одинаково.

Люди шли мимо молча. Никто не здоровался. Здесь тоже не желали доброго утра. Но если в Красной башне молчали от усталости, здесь молчали от привычки. Здесь вообще мало говорили. Слова были лишними. Информация передавалась через терминалы.

Лиан поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз говорил с кем-то дольше минуты. День? Неделю? Может, две?

Брат был последним, с кем он говорил по-настоящему.

Брата больше нет.

Он прошёл мимо двери, за которой раньше была лаборатория брата. Теперь дверь была опечатана - пластиковая лента с голограммой Фиолетовой башни, предупреждающая, что вход запрещён. Лиан смотрел на эту ленту каждый день. Она никогда не менялась. Никто не входил. Никто не выходил.

Он ускорил шаг.

На стене, прямо над поворотом, висела новая камера. Маленькая, чёрная, с красным огоньком, который пульсировал в такт работе системы. Раньше её здесь не было. Лиан заметил её неделю назад. Контроль усилили. Не за ним конкретно - за всеми. В Синей башне становилось меньше доверия и больше слежки.

Он прошёл дальше.

На переходе между секторами стояли двое фиолетовых. Дежурные. Их форма была такой же тёмной, как всегда, лица спокойными, глаза пустыми. Они проверяли пропуска, кивали, пропускали. Никаких допросов, никаких задержаний. Просто контроль. Порядок.

Лиан приложил пропуск к считывателю. Огонёк загорелся зелёным. Фиолетовый кивнул. Лиан прошёл, не поднимая глаз.

Он вошёл в лабораторию. Терминал уже ждал - экран горел приветственным сообщением. Он сел в кресло, ввёл код доступа и начал просматривать данные.

Датчики купола. Температура, давление, радиационный фон. Обычная рутина. Цифры бежали по экрану, складывались в графики, уходили в архив.

Всё было ровно. Как всегда. Как вчера. Как год назад.

Он работал несколько часов. Проверял, сравнивал, сводил таблицы. Глаза устали, но он не останавливался. Работа - единственное, что отвлекало от мыслей.

А потом он заметил аномалию.

График энергопотребления шёл ровно, почти идеально. Лиан смотрел на него уже четвёртый год и знал каждый изгиб. Поэтому и заметил.

Кривая падала чуть быстрее, чем должна. Разница была микроскопической - меньше процента. Никто бы не обратил внимания. Любой другой аналитик прошёл бы мимо.

Но Лиан обратил.

Он открыл архив и сравнил с данными за предыдущие пятьдесят лет. График всегда был одинаковым. Ровная линия, плавное снижение, одинаковый угол наклона. Год за годом, десятилетие за десятилетием.

Кроме последних трёх месяцев.

Там угол был круче. Совсем чуть-чуть. Но был.

Лиан проверил ещё раз. Пересчитал. Свёл в таблицу. Ошибки не было.

Энергия уходила быстрее, чем должна.

Он смотрел на график и не понимал, что это значит. Просто странность. Маленькая, незаметная, но странность. Может быть, датчики врут. Может быть, техника стареет. Может быть, есть какое-то объяснение, которого он просто не видит.

Он решил спросить у Хромоса.

- Хромос, - позвал он. - У меня вопрос.

- Слушаю.

Голос шёл из динамиков. Ровный, спокойный, чуть низковатый. Никаких эмоций. Всегда.

- По графику энергопотребления. Последние три месяца кривая падает быстрее нормы. Я проверил, ошибки нет.

Пауза. Длинная, слишком длинная.

- Всё в пределах нормы, Лиан. Незначительные колебания бывают всегда.

- За пятьдесят лет не было ни одного колебания. А тут три месяца подряд.

- Техника стареет. Датчики могут давать погрешность.

- Датчики меняют раз в год. Я сам проверял. Два месяца назад была плановая замена.

Ещё одна пауза. Теперь ещё длиннее.

- Продолжай работу, Лиан. Это не твой уровень ответственности.

- Но я хочу понять.

- Ты хочешь понять или хочешь найти проблему там, где её нет? Всё в порядке. Доверься мне.

Связь отключилась.

Лиан сидел неподвижно. Внутри было пусто и холодно.

«Доверься мне».

Он смотрел на график. Кривая всё так же падала - чуть быстрее, чем должна.

Хромос сказал, что всё в порядке. Но если всё в порядке, почему он не объяснил? Почему не показал данные?

Лиан вспомнил брата. Брат тоже задавал вопросы. Брата забрали.

Он закрыл окно с графиком и вернулся к работе.

Руки не дрожали. Но внутри, где-то глубоко, зашевелилось что-то холодное.

Он проработал до вечера. Делал вид, что занимается рутиной, а сам думал о графике, о странной аномалии, о том, почему Хромос не захотел говорить.

Вечером Лиан вернулся в комнату, но не лёг спать. Сел на кровать и долго смотрел на пустую рамку.

Брат был старше на пять лет. Всегда умнее, всегда спокойнее. Родители погибли, выходя за купол - это было давно, Лиан почти не помнил их лиц. Брат заменил ему всё. Учил, защищал, объяснял.

А потом брат начал задавать вопросы.

Лиан тогда не понимал, что происходит. Брат возвращался в комнату поздно, молчал, смотрел в одну точку. Иногда сидел за терминалом до утра, не ложась спать. Лиан спрашивал, что случилось. Брат отмалчивался.

Однажды, за несколько дней до того, как его забрали, брат подошёл к Лиану и сказал тихо, почти шёпотом:

- Я нашёл кое-что. Если со мной что-то случится - не ищи. Просто знай: правда есть. Она не такая, как нам говорят.

Лиан тогда испугался. Спросил: «Что ты нашёл?». Брат только покачал головой: «Чем меньше знаешь - тем дольше живёшь. Мне уже поздно. Тебе - ещё нет».

Через три дня его забрали.

Лиан помнил тот день.

Жалел, что тоже промолчал. Не нашёл слов.

Потом дверь закрылась.

И всё.

Лиан так и не сказал ему тогда. Не сказал «люблю». Не сказал «прощай». Не сказал «спасибо».

Просто стоял и смотрел, как уводят единственного близкого человека.

За что они его забрали? Что он нашёл?

Лиан встал, подошёл к шкафу. Достал старую книгу - единственную вещь, которая осталась от брата. Брат любил читать. Говорил, что в книгах есть что-то живое, чего нет в терминалах.

Между страниц лежал клочок бумаги с номером доступа.

Брат дал его ему за день до того, как его забрали. Сунул в руку и шепнул: «Сохрани. Если я не вернусь - может, пригодится». Лиан тогда не придал значения. Спрятал в книгу и забыл.

До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на номер. Пятнадцать символов. Доступ к закрытому архиву.

- Прости, брат, - шепнул Лиан. - Я не хотел лезть. Я правда не хотел. Но теперь придётся.

Он сунул бумажку в карман и вышел в коридор.

Ночью Синяя башня становилась совсем мёртвой.

Лампы горели вполовину яркости, коридоры пустовали, даже вентиляция гудела тише. Лиан шёл быстро, но без спешки. Если бежать - привлечёшь внимание. Если идти спокойно - никто не спросит.

Он прошёл мимо камеры. Красный огонёк пульсировал ровно, как сердце системы. Лиан не смотрел на неё. Просто шёл.

Он прошёл мимо опечатанной лаборатории брата. Пластиковая лента тускло поблёскивала в полумраке. Он отвернулся.

Он прошёл мимо поста Фиолетовых. Дежурные сидели в стеклянной будке, пили чай, не глядя по сторонам. Ночью контроль был слабее. Ночью можно было рискнуть.

Лиан вошёл в лабораторию, сел за терминал. Ввёл код.

Доступ открылся.

Перед ним был архив. Огромный, многослойный, с данными за триста лет. Лиан никогда не видел столько информации в одном месте. Базы данных, отчёты, видео, логи.

Он начал с энергопотребления.

График за три века - ровная линия, почти без колебаний. Кроме одного места.

Резкий скачок вверх. Потом обвал.

Дата - день Катастрофы.

Лиан всмотрелся. За сутки до обвала - аномальный рост. Кто-то жёг энергию в промышленных масштабах. Реакторы работали на пределе, выжимая максимум.

Зачем?

Он полез глубже. Нашёл логи - кто-то специально разгонял систему. Команды шли из центра. Как будто от самого Хромоса.

А потом - обрыв. Ровно в момент Катастрофы все данные исчезали. Часть логов была повреждена, часть - стёрта намеренно.

Лиан перешёл в раздел видео. Тысячи файлов. Даты - старые, очень старые. Некоторые трёхсотлетней давности.

Он открыл один.

Качество плохое, изображение дрожит, звука нет. Но видно: пустошь. Не серая, не мёртвая - зелёная. Леса, поля, небо. Чистое, голубое небо.

Лиан смотрел, не дыша. Он никогда не видел такого. Никто из его поколения не видел. По щеке прокатилась слеза. Слишком это цепляло за душу. В архивах Синей башни были только тексты, только цифры. Никаких картинок.

А здесь - трава. Деревья. Облака.

Потом - взрыв. Столб огня, ударная волна, камера гаснет.

Лиан открыл следующий файл.

Снова пустошь, но уже знакомая - серая, мёртвая. Такая же, как сейчас. По руинам бредёт фигура.

Она двигалась медленно, неуклюже. Не как зверь - как человек, который забыл, как бегать. Который уже не помнит, зачем бежать.

Фигура подошла ближе к камере. Лиан увидел лицо - искажённое, покрытое наростами. Кожа серая, глаза запавшие, на скулах твёрдые шишки. Но в глазах не было звериной пустоты. Там было что-то другое. Тяжёлое. Усталое.

Камера выключилась.

Лиан открыл следующий файл. Пусто. Данные стёрты. Ещё один - пусто. Ещё - пусто.

Больше ничего не было.

Он сидел перед экраном и смотрел на чёрный квадрат. В голове крутились кадры: зелёная трава, взрыв, серая фигура, которая бредёт по руинам. И глаза. Те глаза, в которых было что-то человеческое.

Он не знал, что это значит. Может быть, это были люди. Может быть, нет. Но что-то изменилось. Что-то важное.

Он скопировал файлы на личный носитель. Не для того, чтобы кому-то показать. Для себя. Чтобы помнить. Чтобы не сойти с ума.

Перед выходом он открыл ещё одну папку. «Отклонения. Текущий период».

Там были имена. Те, кого система считала опасными. Те, за кем следили.

Лиан пробежал глазами по списку. Красная башня - несколько имён. Одно привлекло внимание.

Рэй. Командир группы. Тридцать семь вылазок. Примечание: «Нарушение протокола. Требуется наблюдение».

Лиан посмотрел на это имя несколько секунд. Потом закрыл папку.

Он вышел из лаборатории под утро. Коридоры всё так же пустовали, лампы всё так же горели вполсилы. Лиан шёл и считал шаги.

От лаборатории до лифта - сто двадцать. Лифт до его уровня - сорок семь секунд. От лифта до поворота - сто восемьдесят. От поворота до комнаты - двести тридцать.

Всё те же цифры. Всё тот же мир.

Но теперь он знал больше.

Он вошёл в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок.

В голове крутились кадры: зелёная пустошь, взрыв, серая фигура, глаза, в которых было что-то человеческое. И мысль, тяжёлая, как бетонная плита:

Что, если они были людьми?

Он повернулся на бок. На полке, в углу, стояла пустая рамка.

- Ты знал, брат, - прошептал Лиан. - Ты знал. И они тебя забрали.

Тишина.

- Я не знаю, что делать. Но молчать больше не могу.

За окном серел рассвет. Синяя башня просыпалась - бесшумно, стерильно, как всегда. Где-то в коридорах уже начали двигаться люди. Рабочий день начинался.

А Лиан лежал и смотрел в потолок.

Он не знал, что будет делать дальше. Но знал одно: прежней жизни больше нет.

Как и у Рэя.

Как и у всех, кто однажды увидел.

Глава 3 "Зелёный"

Вела открыла глаза и несколько секунд смотрела в окно.

За мутным, исцарапанным стеклом открывалось межбашенное пространство - серое, бесконечное, заполненное густым сумраком, в котором угадывались силуэты других башен. Красная уходила вверх слева. Синяя маячила справа. А внизу, глубоко внизу, терялась во тьме Глубина. Туда не доставали лампы. Туда не смотрели.

Окно было старым - мутным от времени, с тонкой сеткой трещин в правом верхнем углу. Кто-то из старых техников говорил, что эта трещина появилась ещё в первые годы после Катастрофы. Триста лет назад. С тех пор стекло не меняли - слишком сложно демонтировать панорамные блоки на такой высоте. Трещину залили прозрачным составом, но она осталась. Как шрам. Как память о том, что даже купол не вечен.

Света за окном почти не было - только тусклое, серое свечение, которое пробивалось сквозь верхние ярусы купола. Ни солнца, ни облаков, ни настоящего неба. Только бесконечная бетонная пустота, в которой висели башни - пять цветных миров, запертых в одной общей клетке.

Вела смотрела на этот пейзаж каждое утро. Он никогда не менялся. И всё равно она не могла отвести взгляд.

Койка заправлена по стандарту, тумба, шкаф для формы, терминал на стене. На подоконнике - пустой горшок. Раньше там стоял цветок, который дала напарница. Говорила, что вырастила из семечка в лаборатории. Настоящий, живой, с зелёными листьями. Вела поливала его месяц, но потом он засох. Слишком мало света в Зелёной башне. Слишком мало жизни для того, что должно расти.

Она села, поправляя волосы. Спала плохо. Сны в последнее время снились тяжёлые. Иногда она просыпалась и не могла вспомнить, что именно видела, но чувство тревоги оставалось на весь день.

Она оделась. Комбинезон цвета молодой листвы, нашивка с каплей крови на рукаве - символ медиков. На поясе - сумка с инструментами. В Зелёной башне у каждого был свой набор: у техников - отвёртки и тестеры, у медиков - лекарства и бинты. Вела носила и то, и другое. Здесь часто приходилось быть и тем, и другим.

Утренний путь к лазарету лежал через систему коридоров, соединяющих башни. Вела любила этот маршрут - здесь можно было увидеть, как устроен купол на самом деле, а не только на схемах в училище.

Главные переходы были широкими - метров пятнадцать в поперечнике, с высокими, уходящими в полумрак сводами, под которыми тянулись бесчисленные кабельные лотки, трубы и воздуховоды. Они висели над головой плотными пучками, переплетались, расходились в стороны, уходили в стены. Кое-где кабели провисали под собственной тяжестью, и тогда их стягивали металлическими хомутами. Хомут обхватывал пучок кабелей, а его концы крепились к торчащим из бетона арматурным прутьям - приваривали или стягивали болтами намертво. Хомуты были старые, покрытые слоями краски - зелёной, поверх ещё более старой зелёной, а под ней - ещё более старой. Вела иногда разглядывала эти наслоения, как геолог разглядывает срезы горных пород. Каждый слой - год, смена, бригада техников, которые уже состарились или умерли. Ремонт всегда делали Зелёные. Всегда. Триста лет. И краска была одна - цвета молодой листвы. Только оттенки менялись: то ярче, то бледнее, в зависимости от того, в каком году какой был запас пигментов.

Воздух здесь пах озоном и машинным маслом - запах работающих механизмов, запах жизни под куполом. Гул вентиляции звучал громче, чем в жилых секторах, но к нему быстро привыкаешь. Со временем перестаёшь замечать, как и многое другое. Но Вела не переставала. Она вслушивалась в этот гул, как вслушиваются в голос старого друга. Когда он менялся - становился выше или ниже, начинал прерываться, - она знала: где-то проблема. Где-то фильтры забились, где-то насос работает на пределе, где-то скоро придут красные и их раненые снова заполнят лазарет.

В стенах через равные промежутки встречались герметичные двери с пультами доступа и камерами над ними. Толстые, сантиметров десять стали, с массивными засовами, которые срабатывали автоматически при тревоге. За каждой - своя башня, своя жизнь, свои правила. Чтобы попасть в другую башню, нужен пропуск и допуск. У Велы был допуск в Красную - для работы с ранеными. В Синюю она не ходила никогда, в Жёлтую - только один раз, на экскурсию в училище. В Фиолетовую не ходил никто из Зелёных. Туда вызывали.

Она каждый раз прикладывала пропуск к считывателю, ждала зелёного огонька и проходила дальше. Машинально. Как все.

Но были и другие коридоры. Технические.

Вела знала о них, но почти никогда не ходила туда. Узкие, низкие, с голыми бетонными стенами, по которым змеились коммуникации - трубы с горячей водой, трубы с холодной, дренажные системы, кабели силовые и сигнальные. Там всегда шумно от работы насосов - ритмичное, пульсирующее гудение, которое отражалось от стен и многократно усиливалось, превращаясь в сплошную стену звука. Лампы горели вполсилы, экономя энергию, и воздух казался тяжелее - насыщенный парами смазки, испарениями от старых аккумуляторов, запахом нагретого металла.

Говорили, что, если прижаться ухом к трубе, можно услышать, как работает вся система - далёкий, глубокий гул, похожий на дыхание огромного зверя. Вела пробовала однажды, давно, ещё ученицей. Звук был завораживающим и пугающим одновременно. Как будто внутри стены бьётся чьё-то огромное сердце. Она прижалась щекой к холодному металлу и закрыла глаза. Гул проходил сквозь неё - через кости, через кровь, через мысли. На секунду ей показалось, что она слышит не механику, а что-то живое. Что-то, что дышит в такт с ней.

По техническим туннелям можно попасть в любую башню, если знать коды доступа. Но коды знали только Фиолетовые и старшие мастера. Для остальных, двери между башнями открывались только по пропускам - и всегда под камерами.

На перекрёстке трех главных переходов была смотровая площадка. Небольшой балкончик с панорамным стеклом, выходящим в межбашенное пространство. Стекло было старым, мутным от времени. Но отсюда открывался вид, от которого у Велы каждый раз немного перехватывало дыхание.

Слева уходила вверх Красная башня - тёмно-серый монолит с тысячами окон, одни тёмные, другие слабо светящиеся. Её поверхность была грубой, неоштукатуренной, с выступающими рёбрами жёсткости - бетонными рёбрами, которые тянулись вертикально, рассекая фасад на сотни узких сегментов. Кое-где на этих рёбрах остались следы старой краски - красной, конечно, но выцветшей до грязно-бурого, почти чёрного. Краска облупилась, осыпалась, и под ней проступал серый, пористый бетон, впитавший за триста лет копоть, влагу и время.

Окна были тёмными. Большинство - навсегда. Только редкие жёлтые квадраты теплились где-то высоко-высоко, на верхних уровнях, там, где жили семьи. Жёны, дети, старики. Они не выходили наружу. Их не выпускали. Или они сами не хотели смотреть на эту пустоту.

Редкое поощрение - свидание раз в месяц для тех, кто отличился. Для остальных - только этот день. Только День Основания.

Справа возвышалась Синяя башня - более строгая, более гладкая, с ровными рядами иллюминаторов и редкими огнями лабораторий, которые не гасли никогда. Её стены были покрыты панелями из полированного металла, в которых отражались огни других башен, создавая иллюзию глубины. Там всегда работали. Там всегда думали. Вела иногда представляла, как живут синие. Наверное, тихо. Наверное, спокойно. Но кто знает, что у них внутри.

Прямо под ногами, этажей на двадцать ниже, угадывалась Зелёная башня - приземистая, широко распростёртая, с длинными галереями и панорамными окнами, из которых Вела каждое утро смотрела на этот вид. Её собственная башня. Дом. Если это можно было назвать домом.

А в центре, там, где сходились все главные переходы, возвышалась Фиолетовая башня.

Она стояла выше всех. Её стены были тёмными, почти чёрными, и в них отражались остальные башни, как в гладкой воде. Окна у Фиолетовой башни были - огромные, во всю стену, панорамные плоскости из стекла, которое казалось зеркальным. Снаружи в них ничего нельзя было разглядеть - только серое очертание купола, собственное отражение. Но те, кто стоял за этим стеклом, видели всё. Каждый угол площади, каждый переход, каждый вход в каждую башню.

Они смотрят, - подумала Вела. - Всегда смотрят. А мы никогда не знаем, откуда.

Вела прищурилась, глядя на Фиолетовую башню. Там, за ней, в той стороне, куда не доставал взгляд, оставалась Жёлтая. Её не было видно — только смутное тёплое свечение отражалось от дальних стен купола, золотистое, как имитация заката. Фиолетовая заслоняла её полностью. Словно нарочно. Словно власть не хотела, чтобы творчество видели со стороны.

От Фиолетовой башни, как паутина, расходились толстые кабельные пучки - силовые, сигнальные, контрольные. Они тянулись к каждой башне, оплетали их, уходили вниз, в Глубину. Башня стояла в центре этой паутины. Не паук даже - паук там, наверху. Фиолетовая башня - только центр управления. Только глаза и руки. А тот, кто дёргает нити, сидит глубже. Или выше. Или везде сразу.

Вела смотрела на тёмные зеркальные стёкла и впервые подумала: они не просто наблюдают. Они знают. Всё. Про каждого.

А внизу, под всем этим, угадывались нижние уровни, уходящие во тьму. Технические этажи, склады, старые коммуникации, которые уже никто не обслуживает. Лампы там не горели годами, и только редкие аварийные огни - тусклые красные точки - обозначали, что система ещё жива. А ниже - Глубина. Туда отправляли тех, кто не нужен. Тех, кто сломался. Тех, кто слишком много говорил. Вела никогда там не была. Никто из Зелёных туда не спускался. Но слухи ходили. Всегда ходили.

Сегодня на площадке стоял серый - пожилой мужчина с тряпкой в руках. Мыл стекло. Увидев Велу, он отступил в сторону, опустил глаза. Вела прошла мимо, даже не взглянув.

Потом, уже в лифте, поймала себя на мысли, что поступила как все. Будто серых действительно не существует. Хотя они были везде - убирали, таскали, мыли, разносили еду, чинили то, что не требует квалификации. Без них система бы захлебнулась в грязи и хаосе. Но их не замечали. Они были фоном, частью стен, частью этого огромного механизма под названием купол.

Вела никогда не думала об этом раньше. Сегодня почему-то подумала.

Лазарет находился на сорок пятом уровне, в самом сердце Зелёной башни. Длинное помещение с низким потолком, разделённое ширмами на отсеки. Двадцать коек, стойки с капельницами, стол с инструментами, шкафы с лекарствами. На стенах - разъёмы для подключения диагностического оборудования. В углу - динамик, из которого всегда что-то играло. Чтобы раненые не слышали, как стонут другие. Чтобы персонал не сходил с ума от тишины.

Сюда попадали в основном Красные. Воины. Те, кто выходил за периметр. Для остальных башен помощь была другой: Синие получали консультации через терминалы, Жёлтым хватало местного медпункта с базовыми средствами, Фиолетовые лечились у себя - ходили слухи, что у них оборудование лучше, чем в Зелёной башне. А если что-то серьёзное - выезжала бригада старших медиков. Вела была в такой бригаде один раз. Ходили быстро, делали что надо и уходили. В чужих башнях не задерживались. Там всё было другое - цвета, запахи, даже воздух казался иным.

Но основная работа была здесь. С Красными.

Напарница встретила её у стойки - женщина лет сорока с тяжёлыми веками и вечно усталым лицом. Короткие русые волосы торчали кое-как, без причёски - она давно махнула на себя рукой. Голос хрипловатый, будто она не говорила, а отдавала команды всю жизнь.

- Принимай. Раненые после вылазки. Двое тяжёлых.

- Что случилось?

- Образцы собирали для Хромоса. Начался прорыв. Двое Зелёных не вернулись.

Напарница говорила буднично, как о чём-то обыденном. Для неё так и было.

Вела надела перчатки, подошла к первому. Молодой парень, лет двадцати, совсем зелёный, бледный, губы синие. Рваные раны на плече и боку. Кровь остановили, но потеряно много.

- Мих, - прочитала она нашивку. - Слышишь меня?

Парень приоткрыл глаза. Мутные, но вроде в сознании.

- Слышу.

- Сейчас чистить буду. Будет больно.

Он кивнул. Совсем чуть-чуть. Пальцы вцепились в край койки.

Вела работала быстро, без лишних движений. Четыре года научили не думать, не жалеть, не отключаться. Только делать. Только чинить.

Из динамика лилась песня. Старая, тягучая, с женским голосом, который тянул слова медленно. Такие песни остались от первых - тех, кто помнил мир до Катастрофы. Их крутили на всех уровнях, особенно в ночные смены.

«Пууустошь скорби... пууустошь славы...

Пууустошь памяти печальной...

Щедры травы и дубравы...

Но где-то наш дооом в дали дальней...

Где-то наш дооом в дали дальней...»

Мих вздрогнул, когда Вела обработала рану. Сцепил зубы, замычал, но не закричал.

- Терпи, - сказала Вела. - Почти всё.

- Я слышал это, - прошептал Мих, глядя в потолок. - Мать пела. Когда маленький был.

Вела молчала. Продолжала работать.

- Она наверху сейчас, - добавил он. - Если повезёт, увижу её через месяц.

- Если повезёт, - эхом отозвалась Вела.

Она знала эту систему. Поощрения для отличившихся. Свидания с семьями. Для Красных это было всё. Ради этого они выходили за периметр снова и снова.

Вела закончила перевязку, проверила капельницу.