Рукопись, написанная плотью. Черновик ада

Он не был похож на других Переваренных. В его глазах, пусть и мутных, ещё теплилось что-то живое. Не сознание, но его слабый отблеск. Он смотрел на меня, и в этом взгляде читалось не просто узнавание, а что-то похожее на отчаянное усилие. Как будто он пытался вспомнить слово, которое знал раньше, но забыл.

— Эй, — тихо позвал я. — Ты меня слышишь?

Мужчина замер. Раскачивание прекратилось. Губы его задрожали, приоткрылись, и изо рта вырвался сухой, надтреснутый звук, похожий на скрип старой двери.

— Ты... — прошептал он.

Я сделал шаг ближе. Ещё один. Он не отшатнулся, только сильнее вжался спиной в стену. По его щеке поползла капля. То ли слизь со стены, то ли слеза.

— Что? — спросил я. — Что ты сказал?

Он поднял руку. Дрожащую, тонкую, с обломанными ногтями. Показал пальцем на меня, потом на свою грудь, потом куда-то в темноту коридора. Губы снова зашевелились.

— Не пиши, — выдохнул он. — Уходи.

Словно ледяная игла вошла в позвоночник. Я замер, не зная, что ответить. Мужчина смотрел на меня с выражением, которое не поддавалось описанию: не мольба, не угроза, а что-то совсем другое. Предупреждение, рождённое опытом, о котором я не имел ни малейшего понятия.

— Почему? — спросил я.

Он не ответил. Его рука безвольно упала, голова склонилась набок, и через несколько секунд он снова начал раскачиваться, как будто разговор выпил из него последние силы. Из горла вырывался тихий, монотонный звук, похожий на стон.

Я постоял ещё немного, но понял, что больше ничего не добьюсь. Развернулся и пошёл дальше. А слова его остались в голове, как заноза: «Не пиши. Уходи». Почему он это сказал? И что знал такого, чего не знал я?

Коридор петлял, раздваивался, иногда сужался до такой степени, что приходилось протискиваться боком, и тогда плоть стен касалась лица, тёплая, влажная, пульсирующая. В эти моменты хотелось зажмуриться и исчезнуть. Но исчезать было нельзя. Нужно было идти вперёд, хотя бы для того, чтобы не стоять на месте.

В одном из переходов наткнулся на странное место — нечто вроде пещеры, только меньше. Свод здесь был ниже, и с него свисали длинные отростки, похожие на корни деревьев. Они покачивались, хотя ветра не было. Некоторые заканчивались утолщениями, которые светились изнутри, как гнилушки. Свет был слабый, зеленоватый, и в нём можно было разглядеть, как по стенам стекает слизь, собираясь в тёмные лужи.

В этой пещере было тихо. Даже дыхание стен здесь звучало глуше, как будто место находилось в стороне от основных путей. В голове мелькнула мысль: а не остаться ли здесь? Переждать, собраться с силами, подумать. Но почти сразу стало ясно, что этого делать нельзя. Слишком тихо. Слишком спокойно. В Утробе спокойствие не бывает бесплатным.

Оказалось, чутьё не подвело. Когда взгляд привык к полумраку, стало видно, что стены этой пещеры усыпаны не просто слизью, а чем-то похожим на коконы. Полупрозрачные, размером с человеческую голову, они висели гроздьями, и внутри каждого угадывался силуэт. Тёмный, скрюченный, замерший в неестественной позе. Что это было — не хотелось знать.

Я развернулся и пошёл обратно. Отростки на своде качнулись сильнее, как будто почувствовали движение. Ноги сами ускорили шаг. Вскоре проход вывел обратно в основной коридор, и только там получилось выдохнуть. Но запах — сладковатый, тошнотворный — остался. Он въелся в одежду, в кожу, в сам череп.

В какой-то момент, когда ноги уже отказывались идти, а в голове стоял тяжёлый гул, перед глазами вдруг всё поплыло. Коридор смазался, как старая фотография, и на его месте проступила другая картина.

Комната. Моя комната. Стол у окна, лампа с тёплым светом, ноутбук, кружка с остывшим чаем. На экране — текст. Роман. Я сидел за столом и писал. Пальцы бегали по клавиатуре, строка за строкой уходили вниз, и внутри было то самое чувство, которое не спутать ни с чем: лёгкость, азарт, ощущение, что всё получается.

Я смотрел на это как бы со стороны, но в то же время чувствовал всё изнутри. Тёплый воздух комнаты, мягкий свет лампы, запах чая. Всё было настоящим. Слишком настоящим.

А потом что-то изменилось. Сначала едва заметно: за окном вместо серого московского двора чернела пустота. Ни домов, ни фонарей, ни улицы. Только чёрное ничто, в которое страшно смотреть. Потом стены комнаты начали едва уловимо вздрагивать, как будто дышали. Я поднял голову от экрана и посмотрел на них. Обои, которые я знал наизусть, пошли рябью. Под ними проступило что-то тёмное, влажное, живое.

Комната не была комнатой. И я не был дома.

Рука сама потянулась к лицу, чтобы протереть глаза. Но пальцы не слушались. Они дрожали, как у старика. А потом за спиной раздался звук — не шаги, не дыхание, а что-то среднее. Шелест, с которым тело волокут по полу.

Я обернулся.

И в этот момент видение лопнуло. Комната исчезла, стол исчез, свет исчез. Остался только коридор Утробы, в котором под ногами хлюпало, а над головой свисали те самые отростки. Видение ушло, но руки ещё дрожали, а в груди засел холод. Это было не сон. Слишком детально. Слишком реально.

И от этого становилось ещё страшнее.

Коридор пошёл под уклон, и с каждым шагом идти становилось труднее. Пол сделался более влажным, ноги скользили, а воздух сгустился до такой степени, что его приходилось глотать, как кисель. Запах тоже изменился. Сладковатый привкус, который раньше лишь угадывался на языке, теперь заполнил всё: ноздри, горло, лёгкие. Он был повсюду, как будто само пространство дышало и пахло изнутри.

Стены здесь покрывала слизь. Она блестела в багровом свете, стекала длинными струями, собиралась в лужи на полу. В этих лужах, если приглядеться, мигали крошечные светящиеся точки. Одна из них привлекла внимание, и пришлось наклониться, чтобы рассмотреть её ближе. Это был крошечный глаз, который смотрел прямо из глубины лужи.

Отшатнуться удалось не сразу. В висках застучало. Хотелось бежать, но бежать было некуда: впереди коридор сужался, а позади оставалась та самая толпа, с которой встречаться снова не было никакого желания. Пришлось идти вперёд, осторожно перешагивая через скользкие участки и стараясь дышать ртом.

Тогда и появились они.

Первый звук был похож на шёпот. Словно кто-то произносил имя вдалеке, но ветер уносил половину букв. Остановка вышла сама собой. Шёпот повторился. Потом ещё раз, уже ближе. Он шёл не из одного места, а отовсюду: из стен, из пола, из воздуха над головой.

А потом в полумраке что-то шевельнулось. Одна тень отделилась от свода и поползла вниз. За ней вторая, третья, четвёртая. Они двигались, как капли воды по стеклу, только медленнее и целенаправленнее. Студенистые тела переливались в багровом свете, оставляя за собой мокрые следы. Отростки, похожие на щупальца, шарили по воздуху, словно ощупывали пространство.

Шептуны.

Их было много. Десятки, если не сотни. Они стекали со стен, сползались со всех сторон, и вместе с ними нарастал шёпот. Теперь в нём различались слова. Это были не просто звуки, а собственные мысли, вывернутые наизнанку.

— Ты ничтожество, — шептал голос, похожий на голос Виктора Эдуардовича.

— Ты всегда боялся, — вторил ему другой, в котором угадывались Анины интонации.

— Ты не допишешь, — произносил третий, и это был мой собственный голос.

Голоса сплетались в хор. Они не были громкими, но их было так много, что каждое слово звучало со всех сторон одновременно. Интонации менялись, как будто говорящие спорили, кому принадлежит следующая фраза. Иногда прорывался смех — короткий, сухой, как треск. Иногда — плач. Потом снова шёпот, вкрадчивый, почти нежный.

— Ты снова пройдёшь мимо, — говорил голос, и в нём было столько уверенности, что возразить не получалось.

— Ты всегда выбираешь удобное, — подхватывал другой.

— Ты думал, что талант приходит просто так? Что он ждёт тебя, пока ты чертишь свои панельные коробки?

— Ты пустой. Здесь ты станешь совсем пустым.

Перед глазами начали всплывать образы. Вот начальник смотрит на чертёж и качает головой. Вот Аня у лифта, смотрит с жалостью. Вот мама сидит у кровати, держит тетрадь и не знает, что сказать. Вот я сам в зеркале, с тёмными кругами под глазами и тусклым взглядом человека, который всё просрочил.

Шептуны не просто говорили. Они показывали. Они разматывали память, как клубок, и вытягивали из неё самые гнилые нити. Каждая картинка была ударом. Каждое слово — приговором. Сопротивляться не хватало сил, и в какой-то момент захотелось просто лечь и позволить им делать своё дело. Пусть забирают. Пусть выпивают досуха. Может, так будет легче.

Но именно тогда, на грани, в самой глубине, зашевелилось другое воспоминание. Не картинка, не слово, а ощущение. Тёплый вечер, настольная лампа, раскрытая тетрадь. Первые строки, которые рождаются легко, как дыхание. Тот самый момент, когда понимаешь: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить.

Рот открылся сам собой.

— Он вышел из тени, — прошептал голос, прозвучавший неожиданно твёрдо. — Медленно, не оглядываясь. Плечи опущены, но руки сжаты в кулаки.

Шептуны замерли. Шёпот на мгновение стих.

— В нём не было страха, потому что он сам был страхом, — продолжил тот же голос. — Он был тем, кто приходит, когда уже некому помочь.

Стены дрогнули. Слизь на полу пошла рябью, как вода от брошенного камня. Шептуны отпрянули, заскользили прочь, теряя свою студенистую форму. А из плоти стены, из костяной крошки и слизи, начало лепиться нечто.

Сначала это был просто сгусток, бесформенный и дрожащий. Потом сгусток вытянулся вверх, обрёл очертания: плечи, руки, голова. Фигура росла, набирала плотность, пока не заслонила собой всё пространство перед глазами.

Голем.

Высокий, уродливый, собранный из обломков и плоти. Он стоял между мной и роем, и от него исходила та самая злость, которая копилась годами. Она ощущалась, как жар от печи, и была моей. Точнее, теперь принадлежала ему.

Шептуны отступили. Скользнули в стены, растворились в слизи, исчезли так же быстро, как появились. Шёпот в голове стих, оставив после себя звонкую тишину. Остался только голем — живой кусок этого мира, рождённый из слов и злости.

Внутри было пусто. Не просто усталость, а глубокая, почти физическая пустота, как будто из тела вынули орган. Гнев ушёл. Тот самый, который столько лет тлел в груди, который заставлял сжимать челюсти и молчать в ответ на унижения. Теперь его не было. Только странная лёгкость и привкус потери.

Голем медленно повернул голову. Вместо глаз у него были тёмные провалы, но взгляд ощущался. Он изучал. Ждал.

— Кто ты? — спросил он.

Голос его был низким и неровным, как будто внутри у него ломались кости. Я не ответил. Да и какой ответ можно дать существу, которое только что родилось из твоего собственного гнева?

Он поднял руку. Длинную, бугристую, с пальцами, собранными из костяных обломков и затвердевшей слизи. Разжал их, сжал снова. Суставы хрустнули. Потом он перевёл взгляд на стены, на пол, на меня. В тёмных провалах, заменявших глаза, читалось не любопытство, а скорее настороженность. Так смотрит зверь, который впервые открыл глаза и не знает, друг перед ним или добыча.

— Ты сделал меня, — произнёс голем. Теперь это звучало не как вопрос, а как утверждение.

— Да, — ответил я.

— Зачем?

Слова застряли в горле. Зачем? Потому что иначе Шептуны выпили бы меня досуха. Потому что я вспомнил сцену, которую не мог дописать пять лет. Потому что гнев, который копился годами, рвался наружу, и единственный способ выпустить его — воплотить.

— Чтобы выжить, — сказал я.

Голем покачал головой. Медленно, с хрустом шейных позвонков.

— Нет, — произнёс он. — Ты сделал меня, потому что сам не смог. Ты всегда не можешь. Поэтому я здесь.

Меня будто ударили. Не кулаком, а правдой, которая была слишком точной. Он стоял передо мной, рождённый из моей злости, и говорил то, что я сам себе говорил годами. Только теперь эти слова звучали вслух, из чужого рта, из чужой глотки, и от этого становилось невыносимо.

— Иди за мной, — сказал я, потому что не нашёл сил спорить.

Голем помедлил. Потом сделал шаг. Пол под его ногой прогнулся сильнее, чем под моей. Он был тяжёлым, как мокрый камень, но двигался удивительно плавно.

Мы пошли по коридору вместе. Я — впереди, он — чуть позади. Его дыхание, низкое и ровное, звучало как прибой. И в этом звуке было что-то странное: не угроза, не тяжесть, а что-то почти успокаивающее. Впервые за всё время в Утробе рядом был кто-то, кто не пытался меня убить. Пусть даже этот кто-то родился из самой тёмной части меня.

ГЛАВА 4. ИСКРА

Мы шли по коридору, и каждый шаг отдавался в теле глухим эхом. Голем двигался позади, его дыхание звучало ровно и низко, как прибой, о который разбивается невидимая волна. Иногда он задевал стену плечом, и тогда плоть под его касанием вздрагивала, как будто узнавала своего.

Я не знал, сколько мы идём. Время в Утробе по-прежнему оставалось вязким, необязательным, как воспоминание о сне. Оно не текло, а скорее обтекало нас, то замедляясь, то ускоряясь без всякой логики. Можно было сосчитать шаги, но что это дало бы? Шаги здесь ничего не значили. Важно было только одно — двигаться.

В голове до сих пор звучали слова говорящего Переваренного. «Не пиши. Уходи». Они засели глубоко, как осколок, который нельзя вытащить. Я повторял их про себя, пытался понять смысл, но каждый раз упирался в стену. Почему он так сказал? Что стоит за этими словами? Может, он знал что-то, чего не знал я. А может, это был просто предсмертный бред души, которая уже наполовину растворилась в этом месте. Но что-то подсказывало, что всё не так просто.

— Почему ты молчишь? — спросил голем.

Его голос заставил вздрогнуть. Он редко говорил, но когда это случалось, каждое слово падало, как камень в тихую воду. Я обернулся через плечо, но в полумраке смог разглядеть только его тёмный силуэт.

— Думаю, — ответил я.

— О чём?

— О том, что сказал тот человек.

Голем помолчал. Потом произнёс:

— Он сказал не писать. Но ты уже написал. Меня.

Это было правдой. Я не спорил. Писал ли я в тот момент? Или просто произносил слова, которые рвались наружу? Сказать сложно. Тогда, в окружении Шептунов, не было времени разбираться в терминах. Был только текст, который пришёл изнутри, и сила, которая превратила его в плоть. Если это и было письмо, то какое-то дикое, первобытное, не похожее на то, чему учат на писательских курсах.

— Да, — сказал я. — Написал.

— И что теперь? — спросил голем.

Я не знал. Этот вопрос тоже не имел ответа. Теперь мы шли вдвоём, но куда — неизвестно. Выхода из Утробы я не видел, и чем дальше мы углублялись, тем сильнее становилось ощущение, что мы не приближаемся к чему-то, а наоборот, уходим всё глубже. Как будто сам лабиринт осторожно направлял нас не наружу, а внутрь, в самое сердце.

Остановка вышла сама собой. Ноги вдруг стали ватными, и пришлось прижаться спиной к стене, чтобы не упасть. Голем остановился рядом, возвышаясь надо мной, как ожившая тень.

— Что с тобой? — спросил он.

— Пусто, — ответил я. — Внутри пусто.

Он наклонил голову, и в его тёмных провалах что-то блеснуло, как отражение на дне колодца.

— Это пройдёт, — произнёс он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты ещё здесь. Пустые не задают вопросов.

Я смотрел на него и пытался понять, утешает он меня или просто констатирует факт. В его голосе не было ни тепла, ни сочувствия. Только та же спокойная уверенность, с которой он шагал по этому лабиринту.

— Ты говоришь, как будто читал инструкцию, — сказал я.

— Я чувствую это место, — ответил голем. — Оно сделано из воспоминаний и эмоций. Здесь нельзя идти пустым. Иначе станешь как они.

Он кивнул в сторону, и я понял: «они» — это Переваренные. Те, кто уже ничего не чувствует. Те, кто больше не создаёт.

— Значит, мне нужно злиться? — спросил я.

— Нет. Тебе нужно чувствовать. И направлять чувства в слова.

— А если я не умею?

— Умеешь. Ты уже сделал меня.

Я не нашёлся, что возразить. Поднялся, отряхнул ладони и снова пошёл вперёд. Голем шагнул следом, и его дыхание снова зазвучало, как прибой.

Коридор постепенно менялся. Стены здесь были не такими гладкими, как в начале. Они покрылись наростами, похожими на застывшие волны, и в этих наростах угадывались очертания предметов: то ли мебели, то ли обломков каких-то конструкций. Один раз мне показалось, что в стене застрял письменный стол. Настоящий, деревянный, с выдвижным ящиком. Я остановился, вгляделся. Плоть облепила его со всех сторон, но форма не оставляла сомнений: это действительно был стол, только очень старый, потемневший от времени и сырости.

— Что это? — спросил голем.

— Стол, — ответил я.

— Твой?

Я пригляделся. Стол был чужим. Массивный, дубовый, с резными ножками. Таких не делают уже лет сто. Он не имел ко мне никакого отношения, но сам факт его присутствия здесь, в живой плоти, был странным. Откуда он взялся? Кто его сюда притащил? Или Утроба сама воспроизводит предметы из чужих воспоминаний?

— Не мой, — сказал я.

Мы пошли дальше. Стол остался позади, впаянный в стену, как муха в янтарь. Но мысли о нём не отпускали. Если здесь есть столы, значит, здесь есть и другие предметы. А если есть предметы, значит, это место не просто живое. Оно хранит память о том, что было до него. Или о тех, кто сюда попадал.

Через некоторое время впереди показался ещё один вмурованный объект. На этот раз — дверь. Обычная деревянная дверь с латунной ручкой, белая, облупленная, с табличкой «Не входить». Она стояла посреди стены, как будто её перенесли сюда из какой-то старой коммуналки. Я подошёл ближе. Ручка была холодной, в отличие от всего остального. Это было так неожиданно, что я отдёрнул руку.

— Не трогай, — сказал голем.

— Почему?

— Потому что это ловушка.

Я обернулся. Голем стоял в нескольких шагах, и его тёмные провалы вместо глаз смотрели на дверь с той настороженностью, с какой зверь смотрит на незнакомый предмет.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Чувствую.

Я снова посмотрел на дверь. Она была самой обычной, если не считать того, что стояла в живой стене. Краска на ней потрескалась, ручка покрылась патиной, а табличка висела на одном гвозде. И всё же что-то в ней было не так. Что-то, от чего по спине бежал холод. Может, то, что она вела в никуда. Или то, что из-под неё, из щели между полотном и полом, сочилась тонкая струйка слизи.

— Пошли, — сказал я.

Голем не шелохнулся.

— Пошли, — повторил я громче.

Он медленно перевёл взгляд на меня и кивнул. Мы обошли дверь стороной, прижимаясь к противоположной стене. Когда мы проходили мимо, мне показалось, что ручка едва заметно повернулась. Я не стал проверять.

Дверь осталась позади, но холод от её ручки ещё держался в пальцах. Я тёр ладонь о куртку, пытаясь согреться, а перед глазами стояла та самая табличка: «Не входить». На Земле я видел такие сотни раз — в больницах, в старых домах, в подъездах. Они всегда обозначали границу. И всегда находились те, кто её нарушал.

Аня была из таких. Она не любила закрытые двери. Однажды, ещё до того, как мы расстались, она потащила меня в заброшенный дом на окраине. Мы пролезли через дыру в заборе, поднялись по тёмной лестнице и оказались на крыше. Там было холодно, и город лежал под нами, как разобранный конструктор. Аня смеялась и говорила, что жить нужно так, будто у тебя нет черновика. Что каждое действие — сразу чистовик.

Я тогда промолчал. Потому что всю жизнь жил наоборот: черновик на черновике, бесконечные правки, вечные попытки переписать. И вот теперь, в этом живом лабиринте, у меня не было ни времени, ни бумаги. Только стены, которые дышали, и слова, которые становились плотью.

Может, это и был мой чистовик.

Чем дальше, тем сильнее менялось пространство. Коридор то расширялся, превращаясь в подобие залов, то снова сужался до тесной кишки. В залах на стенах висели целые гроздья коконов, похожих на те, что я видел в пещере. Некоторые были раскрыты, и из них, как из яиц, свисали пустые оболочки. Другие оставались плотно закрытыми, и внутри них угадывалось движение.

— Они скоро вылупятся, — сказал голем.

— Кто? — спросил я, хотя уже не был уверен, что хочу знать.

— Те, кого переварили не до конца.

От этих слов стало нехорошо. Утроба не просто переваривала души. Она что-то с ними делала. Превращала в новые формы, в обитателей этой экосистемы, в существ, которые когда-то были людьми, а теперь служили другим целям. Эта мысль была невыносимой. Она означала, что если я не выберусь, то рано или поздно стану одним из них. Или, что хуже, кем-то ещё.

— Нужно спешить, — сказал я.

Голем ничего не ответил, только ускорил шаг.

Вскоре коридор вывел нас в огромный зал. Здесь было светлее, чем в переходах, но свет этот был неживым, багровым, как от затухающего пожара. Стены поднимались высоко вверх и терялись в темноте. На потолке, если это был потолок, виднелись какие-то отростки, которые шевелились, как водоросли в медленной воде. В центре зала стояла огромная глыба, похожая на сердце. Она пульсировала с размеренной регулярностью, и с каждым её сокращением по залу прокатывалась волна воздуха, тёплая и сладковатая.

Я остановился. Голем тоже.

— Что это? — спросил я.

— Сердце, — ответил он.

— Чьё?

— Этого места.

Мы стояли и смотрели, как гигантский орган сжимается и разжимается, перекачивая невидимую жидкость. Зрелище завораживало и пугало одновременно. Я никогда не думал, что окажусь внутри живого существа, у которого есть сердце. Но вот оно — бьётся в центре зала, как двигатель, не знающий остановки.

— Идти дальше, — сказал я. — Нужно обойти.

Мы начали огибать сердце по краю зала. Пол здесь был гладким, как отполированная кость, и ноги скользили. Приходилось двигаться медленно, чтобы не упасть. Голем шёл первым, и я видел, как его ступни оставляют на полу тёмные следы. Он был частью этого места, и оно принимало его, как принимает вода камень.

Когда мы были на полпути, свет в зале вдруг изменился. Багровый оттенок стал глубже, тревожнее. Я поднял голову и увидел, что отростки на потолке зашевелились быстрее. Они закручивались спиралями, тянулись вниз, как будто почувствовали нас. Голем замер.

— Бежим, — сказал он.

И мы побежали.

Я не знал, что произошло. Может, сердце учуяло нас, может, мы просто оказались не в том месте не в то время. Но отростки падали сверху, как щупальца, и их прикосновения могли быть смертельными. Мы неслись вдоль стены, перепрыгивая через выступы, уворачиваясь от ползучих теней. Один отросток задел моё плечо, и кожу обожгло холодом. Я вскрикнул, но не остановился.

Выход из зала появился внезапно — узкая щель в стене, из которой тянуло свежестью. Голем нырнул первым, я за ним. Щель тут же сомкнулась, отрезав нас от сердца и его отростков.

Мы стояли в темноте, тяжело дыша. Сердце стучало в груди так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет. Плечо, задетое отростком, горело, но боли не было. Только холод, который медленно растекался по руке.

— Что это было? — выдохнул я.

— Защита, — ответил голем.

— От кого?

— От таких, как мы.

Я не стал уточнять. Сил не было.

Мы пошли дальше. Теперь коридор был узким и тёмным, как шахта. Идти приходилось на ощупь, держась за стены, которые были влажными и скользкими. Голем шёл впереди, и я слышал его дыхание. Оно успокаивало. Напоминало, что я не один.

В какой-то момент я почувствовал то самое, что не давало покоя с самого начала: за нами следят. Это было не ощущение взгляда, а скорее знание, как будто воздух вокруг стал плотнее. Я обернулся, но сзади была только темнота.

— Ты чувствуешь? — спросил я шёпотом.

Голем остановился.

— Да, — сказал он.

Мы стояли и слушали. Где-то позади, в глубине коридора, раздался звук. Не шаги, а что-то другое. Тихий, вкрадчивый, как шёпот дождя. Я не видел никого, но знал: там кто-то есть.