Рукопись, написанная плотью. Черновик ада

— Стабильный, — сказал чей-то голос, мужской, низкий, усталый.

— Давление? — спросил второй, женский, помоложе.

— Держим. Пока держим.

Разговор был обо мне. Я понимал это, но не чувствовал ни страха, ни облегчения. Просто фиксировал слова, как регистратор фиксирует данные. Тело моё лежало на чём-то твёрдом, руки вытянуты вдоль туловища, голова покоилась на подушке. Всё было чужое, ватное, ненастоящее. Как будто я не вернулся в себя, а только заглянул в комнату, где осталось моё тело.

Я попытался пошевелить пальцами. Ничего. Попытался сглотнуть. Ничего. Попытался закрыть глаза и снова открыть. Веки не слушались. Они были открыты и смотрели в потолок, как два окна в пустой комнате, из которой ушли все жильцы.

В какой-то момент я понял, что не управляю лицом. Не управляю дыханием. Оно поднимает грудь само, равномерно и глубоко, как машина, которая работает без участия водителя. Где-то рядом пискнул прибор, и я почувствовал, как в вену на сгибе локтя входит что-то холодное, капля за каплей.

— Сегодня приходила мать, — снова женский голос. — Сидела у кровати, разговаривала.

— Это хорошо, — ответил мужской. — Ему полезно слышать.

— Думаете, слышит?

— Не знаю. Но хуже не будет.

Мать. Это слово отозвалось где-то глубоко, в той части сознания, которая ещё не остыла. Мать — значит, я в больнице. Мать — значит, что-то случилось. Что-то, о чём я должен помнить, но не помню. В голове было пусто, как в доме, из которого вынесли мебель. Только эхо шагов и белый потолок.

Я попытался вспомнить. В памяти всплывали обрывки: утро, дождь, светофор, белый бок фургона, который вылетел из-за поворота слишком быстро, чтобы я успел что-то понять. Всё это было где-то далеко, как кадры из фильма, который я смотрел в детстве и забыл. Между мной и воспоминаниями стояла стеклянная стена. Я видел их, но не мог дотронуться.

Писк приборов стал чаще. Или мне показалось? Нет, это не я. Это машина, которая следила за моим сердцем. Сердце билось, как билось бы сердце человека, который спит и видит тревожный сон. Где-то в этом сне был я. Только вот где именно — непонятно. То ли внутри тела, то ли снаружи, то ли между.

Дверь открылась. Шаги. Лёгкие, быстрые. Стук каблуков по полу. Потом наступила тишина. Я почувствовал, как кто-то сел рядом. Не увидел, а почувствовал: тепло, запах духов, осторожное прикосновение к моей руке.

— Тимур, — сказала мама. — Тимур, сынок.

Голос у неё был тихим, но не спокойным. Она сдерживалась, я слышал это по тому, как дрожали гласные. Она говорила не мне, а тому, что осталось от меня на кровати. И всё же я слышал. Я был где-то внутри, как человек, запертый в подвале собственного тела, и слушал её через толщу стен.

— Врачи говорят, ты можешь меня слышать, — продолжала она. — Говорят, надо разговаривать. Что это помогает. Я не знаю, правда ли это, но буду говорить. Ты только не бойся. Всё будет хорошо. Ты обязательно проснёшься.

Она замолчала. Я слышал, как она всхлипнула, но сдержалась. Потом зашуршала пакетом, что-то достала. Я не видел, что именно, но почему-то знал: это книга. Или журнал. Или что-то ещё, что она принесла, чтобы читать мне вслух. Она всегда так делала в детстве, когда я болел. Садилась у кровати и читала, пока я не засыпал. И теперь она снова собиралась читать, как будто мне снова восемь лет и у меня грипп.

— Я принесла тебе тетрадь, — сказала она. — Купила в магазине у больницы. Чистую, чтобы ты начал писать, когда очнёшься. Медсестра сказала, что положит её на тумбочку.

Тетрадь. Чистая тетрадь. В голове зашевелилось что-то смутное. Я вспомнил свою старую тетрадь с набросками, которая осталась дома. Но эта была другой новой. И в ней ещё ничего не было написано.

— Ты только вернись, — прошептала мама. — Пожалуйста.

Я хотел ответить. Честно хотел. Собрал все силы, представил, как открываю рот, как из горла выходит звук, хотя бы хриплый, хотя бы тихий. Но ничего не вышло. Тело не слушалось. Оно лежало, подключённое к проводам, и жило своей механической жизнью, в которой для меня не было места.

И тогда я впервые испугался.

Я ощутил леденящий страх, который расползается по венам, как яд. Я понял, что заперт. Что могу лежать так неделями, месяцами, годами. Слышать всё, чувствовать всё, но не мочь ничего. Что я стал узником собственного тела.

Писк приборов ускорился снова. Теперь уже точно не показалось. Мама замолчала, я услышал, как она встала, как у неё вырвалось короткое «Господи». Потом — топот шагов, голоса, хлопок двери. Меня окружили. Кто-то светил в глаза, кто-то щупал пульс, кто-то говорил быстро и отрывисто.

— Тахикардия.

— Введите седативное.

— Доктор, давление растёт.

— Готовь капельницу.

Мир вокруг меня заметался. Белый потолок поплыл, как будто кровать вместе со мной покачнулась. Голоса стали громче, потом резко стихли. Я почувствовал, как в вену вливается что-то холодное, и по телу разлилось спокойствие. Тёплое, вязкое, ненастоящее. Как будто меня накрыли одеялом, под которым нечем дышать.

И тогда я начал проваливаться.

Я падал, кувыркаясь в плотном и вязком мареве, которое не было ни светом, ни тьмой. Вокруг не было стен, но я чувствовал, что они есть, что они смыкаются вокруг, как воды океана, в которые бросаешь камень. Время здесь не имело значения. Я переставал быть собой, и это было страшно, потому что я не знал, что останется, когда падение закончится.

Падение было не физическим. Я не чувствовал ветра, не чувствовал, как внутренности поднимаются к горлу, как это бывает на крутых горках. Вместо этого было ощущение, будто меня выдёргивают из собственного тела, как нитку из старой ткани. Сначала медленно, с сопротивлением, потом всё быстрее, и вот я уже кувыркался в сером мареве, не имея ни рук, ни ног, ни направления.

В этом падении было что-то древнее. Оно напоминало рождение, только наоборот: если при рождении тебя выталкивают в свет, то здесь — в тёмную глубину, из которой, возможно, нет возврата. Я не знал, где заканчивается сознание и начинается эта пустота. Всё смешалось в единый поток, в котором не было ни мыслей, ни образов, ни времени.

Но потом, посреди этого небытия, я начал что-то слышать. Сначала это было похоже на шум моря в раковине, которую подносишь к уху в детстве. Низкий, непрерывный гул, который то нарастал, то затихал. Потом в этом гуле прорезались отдельные звуки: чьё-то дыхание, тяжёлое, как после долгого бега, стук сердца, отдающийся где-то в глубине, шорох, похожий на трение старых верёвок.

И запахи. Они пришли не сразу, а постепенно, как будто я опускался сквозь слои, каждый из которых имел свой аромат. Сначала пахло больницей: спирт, хлорка, дешёвое мыло. Потом этот запах сменился другим — уличным: мокрый асфальт, выхлопные газы, осенняя прелость. А потом и он исчез, уступив место чему-то тяжёлому, животному, сладковатому. Так пахнет сырое мясо, если оставить его в тёплой комнате на сутки. Этот запах не отталкивал, а именно что пробирал внутрь, оседал на языке, заставлял дышать через раз.

Я продолжал падать. И с каждым мгновением становилось всё яснее, что это не сон. Во сне можно проснуться, стоит только сильно захотеть. Я пробовал. Зажмуривался, тряс головой, кричал про себя: «Проснись!» — но ничего не менялось. Падение продолжалось, и мир вокруг становился всё плотнее, всё реальнее.

В какой-то момент я осознал, что уже не падаю, а плыву. Тело вернулось, но оно было лёгким, невесомым, как будто состояло из дыма. Я мог двигать руками, но движения были замедленными, плавными, как под водой. Это немного успокаивало. По крайней мере, я снова был собой, пусть и в этом странном, полупрозрачном состоянии. Я вытянул руку перед собой и попытался разглядеть пальцы. Они были на месте. Бледные, но мои. Это придало немного сил.

Я пытался вспомнить, как меня зовут. Получилось не сразу. Потом вспомнил. Тимур. Потом попытался вспомнить, где я жил. Москва. Потом — как выглядела мама. Лицо. Доброе, усталое, в морщинках у глаз. Всё это я держал в голове, как держат в охапке хрупкие вещи, которые нельзя уронить.

А потом падение замедлилось. Меня будто подхватило течение, мягкое и тёплое, как вода в нагретом бассейне. Я перестал кувыркаться и завис. Вокруг было тихо, и в этой тишине я услышал дыхание. Оно было не моё, а чужое, и шло отовсюду сразу, из самой пустоты, такое низкое, что я почувствовал его не ушами, а всем телом.

Кто-то дышал.

Не просто дышал, а ждал. Я не знал, сколько это существо здесь находилось и почему оно не уходит. Оно было частью этого места, его сутью, его пульсом. И оно знало, что я здесь. Я понял это по тому, как дыхание изменилось: стало чаще, глубже, как будто зверь втянул воздух, чтобы почуять добычу.

Мне стало по-настоящему страшно. Страшно было не тем страхом, который испытываешь перед экзаменом или перед разговором с начальником. Это был древний, животный ужас, который не имеет названия. Он рождается в тот момент, когда понимаешь, что ты больше не хозяин своей жизни. Что тебя засосало в пасть чего-то огромного, и назад пути нет.

Я попытался закричать. Рот открылся, но звука не было. Тогда я попытался пошевелиться. Тело слушалось плохо, как будто я находился в густом киселе. Я двигал руками, ногами, но всё это было медленным, вязким, бессмысленным. Вокруг не было стен, от которых можно было оттолкнуться, не было пола, на который можно было встать. Только дыхание и эта бесконечная, тёплая взвесь.

В какой-то момент я понял, что начинаю различать звуки. Не только дыхание, а что-то ещё: шорох, потрескивание, далёкий гул, похожий на движение поезда. Звуки были приглушёнными, как будто я слушал их сквозь толщу воды. Но они становились громче. Или я опускался ближе.

А потом я увидел свет.

Он был не ярким, а каким-то багровым, как отблеск костра на стенах пещеры. Он шёл снизу, из глубины, и в нём угадывалось движение. Я не сразу понял, что это: просто красноватое пятно, которое пульсировало в такт дыханию. Но чем ближе я подплывал, тем отчётливее видел очертания.

Подо мной была поверхность. Она поднималась навстречу, и я приближался к ней, уже не падая, а медленно опускаясь, как лист, который кружит над землёй. Когда расстояние сократилось до нескольких метров, я увидел, что поверхность живая. Она вздрагивала, подрагивала, по ней пробегали волны, как по коже лошади, которую кусают слепни.

Я коснулся её ногами, и она прогнулась. Не как земля, а как мышца, которая не ждала прикосновения. От неожиданности я пошатнулся, взмахнул руками и всё-таки устоял. Под ногами было тепло. Вокруг стоял тяжёлый, сладковатый запах, который я не мог ни с чем сравнить. Он пробирался в горло, оседал на языке, вызывал тошноту.

Я огляделся и понял, что стою в коридоре. Или в пещере. Или в глотке. Это место имело форму тоннеля, который уходил в обе стороны и терялся в багровом полумраке. Стены были неровными, бугристыми, они поднимались до высоты в два-три человеческих роста и смыкались вверху неровным сводом. Они дышали. Медленно, ритмично, как грудь спящего человека. В такт их дыханию подрагивал пол, воздух и что-то внутри меня самого.

Коридор был не просто живым, он был обитаемым. Я понял это не сразу, а когда пригляделся к стенам. Между буграми и складками, в глубоких нишах, похожих на раны, лежали они. Люди. Вернее, то, что когда-то было людьми. Они были вплавлены в плоть по пояс, по плечи, по самые глаза. Их рты были приоткрыты, как будто в последний момент они пытались что-то сказать, но слова остались внутри. Грудные клетки вздымались и опускались в такт дыханию стен. Они не спали. Они не умирали. Они существовали.

Я подошёл ближе к одному из них. Это был мужчина лет сорока, с залысинами и сломанным носом. Его кожа приобрела тот же багровый оттенок, что и стены, но лицо осталось человеческим, и в нём застыло выражение тупого, бесконечного ожидания. Глаза были открыты и смотрели перед собой, но я не был уверен, что он меня видит. Скорее, он видел что-то внутри себя, какой-то бесконечный сон, из которого не мог выбраться.

— Эй, — тихо позвал я. — Ты меня слышишь?

Мужчина не ответил. Его губы едва шевельнулись, но не произнесли ни звука. Я заметил, что по его щеке медленно ползёт капля влаги, как будто он плакал, но слёзы были не его, а самой стены. Она сочилась влагой повсюду: из складок, из бугров, из этих несчастных тел, которые она держала в себе. Под ногами хлюпало, и с каждым шагом этот звук становился всё противнее.

Я пошёл дальше. Пол под ногами то упруго прогибался, то становился твёрдым, как кость. Иногда мне казалось, что я иду не по коридору, а по чьему-то позвоночнику, по гигантскому телу, которое давно перестало быть телом, а стало целым миром. И этот мир не был пустым. В нём жили звуки: шорохи, вздохи, далёкие стоны, которые то появлялись, то исчезали, как радиоволны.

В одном месте коридор раздваивался. Прямо уходил дальше, в темноту, а вбок — в более широкий проход, из которого тянуло сквозняком. Я остановился и прислушался. Из бокового прохода слышалось что-то похожее на пение, только низкое, гортанное, без слов. Оно не было похоже на человеческое. Но и на звериное тоже. Оно было как будто само по себе, как ветер в трубах, как вода в старых коммуникациях.

Я выбрал прямой путь. Меньше всего мне хотелось идти на странные звуки, какими бы любопытными они ни были. Любопытство в этом месте могло стоить слишком дорого. Я усвоил это уже в первые минуты: здесь лучше не соваться туда, где ты не понимаешь, что происходит. Лучше идти вперёд, даже если не знаешь, что там, за поворотом.

Но чем дальше я шёл, тем сильнее было ощущение, что кто-то идёт за мной. Не наступая на пятки, а держась на расстоянии, как тень, которую не видно, но чувствуешь спиной. Я несколько раз оборачивался, но сзади была только пустота, заполненная багровым полумраком. И всё же я не мог отделаться от мысли, что пустота эта — не настоящая. Что в ней прячется кто-то, кто умеет ждать.

Тогда я и увидел ту фигуру. Она стояла впереди, у поворота, и не двигалась. Я замер. Сердце, которое до этого билось ровно и спокойно, вдруг дало сбой, как старый мотор, в который плеснули холодной воды. Я сглотнул и сделал шаг назад. Фигура не шелохнулась.

Я сделал шаг. Пол под ногой был упругим, как резина. Он не прогибался глубоко, но и не был твёрдым, как камень. Идти было можно, хотя и непривычно. Я сделал ещё шаг, потом ещё, и вскоре уже шёл по коридору, вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на невидимое препятствие.

Справа и слева в стенах угадывались лица. Я не сразу их заметил, потому что они сливались с буграми и складками. Но чем дальше я шёл, тем отчётливее видел: из плоти проступали человеческие черты. Вот скула, вот бровь, вот приоткрытые губы. Лица были разными: мужские, женские, старые, молодые. Все они спали. Или были не в силах проснуться. Их глаза были закрыты, но я чувствовал, что они меня видят. Что они знают, кто я и зачем сюда попал.

Мне стало не по себе. Я остановился и вгляделся в одно из лиц — женское, с тонкими чертами и родинкой над губой. Оно казалось почти живым, но при этом не выражало ничего. Ни боли, ни страха, ни покоя. Только бесконечную усталость, которая приходит после долгого-долгого ожидания.

Я отвернулся. Идти стало труднее, потому что ноги вдруг налились тяжестью, а в груди заворочался липкий ком. Я понял, что это не просто коридор. Это место, куда попадают те, кто уже не может вернуться. И я, кажется, только что стал одним из них.

Впереди кто-то стоял.

Я не заметил, когда он появился. Просто в какой-то момент между мной и поворотом коридора возникла фигура. Человеческая, но неправильная: плечи слишком покатые, руки слишком длинные, голова наклонена вбок, как у сломанной куклы. Фигура не двигалась. Она ждала.

Я замер. Сердце билось ровно, и это было хуже всего. Я должен был испугаться, но тело не пугалось. Оно словно знало, что бояться здесь бессмысленно. Я сглотнул слюну, которая вдруг стала горькой, и сделал осторожный шаг назад.

Фигура не шелохнулась.

— Эй, — сказал я, и собственный голос прозвучал глухо, как из-под одеяла. — Ты кто?

Фигура медленно подняла голову. У неё не было лица. Только гладкая кожа, натянутая на череп, и в этой гладкости не было ни глаз, ни носа, ни рта. Я отступил ещё на шаг и почувствовал, как за спиной вырастает ещё кто-то.

Я обернулся. За мной стояли трое. Они были такими же безликими, такими же молчаливыми, и стояли они так близко, что я мог разглядеть поры на их коже. От них не пахло ничем. Это было странно, потому что всё остальное здесь пахло солью и сладким. А они — ничем. Как будто их вырезали из этой реальности и вставили обратно, забыв добавить что-то важное.

Я понял, что окружён. Фигуры стояли по обе стороны коридора и не приближались, но от их неподвижности становилось только хуже. Они не нападали. Они просто были. И это «просто были» давило на меня сильнее, чем любая агрессия.

Тогда я побежал.

Ноги вязли в живом полу, дыхание сбивалось, но я бежал, не оглядываясь. Коридор извивался, раздваивался, сходился снова. Я сворачивал наугад, лишь бы уйти от этих безликих, лишь бы найти место, где их нет. Но они были везде. Я видел их краем глаза: в нишах, в проёмах, в тёмных ответвлениях, которые напоминали глотки. Они стояли и смотрели, как я пробегаю мимо. И не делали ничего.

В конце концов я упал. Просто споткнулся о невидимый выступ и рухнул на колени. Ладони утонули в тёплой мякоти. Я попытался встать, но тело больше не слушалось. Оно дрожало, как на сильном морозе, и эта дрожь шла откуда-то изнутри, из самого основания позвоночника.

Я поднял голову и увидел, что коридор закончился. Впереди была стена, гладкая, влажная, с проступающими под кожей сосудами. Она пульсировала, как огромное сердце. И в этой пульсации мне почудился ритм, который я знал. Который я слышал раньше.

Я прижал ладонь к стене. Она была тёплой. И она ответила: под моей рукой что-то шевельнулось, как будто из глубины навстречу мне поднялось лицо. Я не стал ждать. Отдёрнул руку и отполз назад.

Вокруг снова была тишина. Безликие исчезли. Я остался один в тупике живого лабиринта, и единственным звуком, который я слышал, было моё собственное дыхание.

Я закрыл глаза. И впервые за всё это время мысленно позвал маму.

Это был не крик, не мольба, а что-то тихое, почти детское. Я просто произнёс внутри себя: «Помоги мне». Но ответа не было. Только стена передо мной дышала, и в её дыхании мне слышалось одно и то же слово.

Жди.

Я сидел, обхватив колени руками, и боялся открыть глаза, потому что знал: мир, который я увижу, не станет лучше.

ГЛАВА 3. ЧРЕВО

Сколько времени прошло с того момента, как мир вокруг сузился до этих живых стен, сказать было невозможно. В Утробе не существовало часов, не было смены дня и ночи, и даже само понятие времени здесь будто растворялось в тёплом влажном воздухе. Всё измерялось только дыханием стен и ударами сердца, которые то затихали, то отдавались в висках с новой силой.

Оставаться на месте было нельзя. Эта мысль пульсировала где-то в глубине сознания, не давая окончательно замереть. Сидеть, обхватив колени, в тупике живого лабиринта, слушать бесконечный шорох и ждать непонятно чего — значило сдаться. А сдаваться не хотелось. По крайней мере, пока.

Подъём дался тяжело. Ноги затекли, спина ныла, как после долгой дороги, во рту стоял всё тот же сладковатый привкус, от которого тошнило. Стена, на которую пришлось опереться, оказалась тёплой и податливой, как кожа больного человека, и от этого прикосновения по телу побежали мурашки. Казалось, она чувствует.

В голове крутились слова, которые превратились в молитву: «Тимур, тридцать три года, архитектор, Москва, мама Светлана Игоревна». Они держали, как якорь держит лодку в шторм. Пока они оставались в голове, оставался и я.

Роман, который лежал в ящике стола, начался не с идеи, а с чужого разговора. Однажды в метро, ещё до всех этих лет, я услышал, как двое мужчин обсуждали дом, в котором один из них жил. Они говорили о трещине в стене, о том, что дом якобы уходит под землю, что лифт иногда открывается не на том этаже. Это был обычный городской бред, но тогда он зацепил. Я ехал до своей станции и мысленно достраивал историю: человек входит в лифт, нажимает кнопку девятого этажа, а двери открываются на тринадцатом, которого в доме нет. И с этого начинается его путь.

Потом появилась рукопись. Первая глава написалась за один вечер, легко, как будто кто-то водил рукой. Вторая — за неделю. Третья шла тяжело, со скрипом, и где-то в середине четвёртой я понял, что дальше не знаю, о чём писать. Герой стоял на лестнице, а я не мог заставить его подняться на следующую ступень. Тогда казалось, что это временно. Нужно просто отдохнуть, переключиться, вернуться к тексту позже. Позже растянулось на годы.

Иногда, очень редко, наступали моменты, когда хотелось открыть файл и продолжить. Но вместо этого находились причины: усталость, работа, плохое настроение, страх испортить уже написанное. Страх был самым сильным. Если не писать, всегда можно оправдать себя: мол, нет времени, нет вдохновения. А если написать и получить плохо, оправданий не останется. Лучше не пробовать, чем признать, что не получится. Так я думал. Так жил.

И вот теперь, в этом живом коридоре, далеко от дома, от ноутбука, от ящика с рукописью, та самая история вернулась. Только теперь она не была просто текстом. Она была спасением.

Коридор, по которому пришлось идти, почти не отличался от прежнего. Те же неровные стены, тот же влажный пол, тот же багровый полумрак, размывающий очертания. Но чем дальше, тем больше попадалось странного. В стенах появились углубления, похожие на ниши, а в них — тела. Не просто лица, как раньше, а целые фигуры, вплавленные в плоть по грудь и по пояс. Одни висели неподвижно, другие едва заметно шевелились, как будто спали и видели один бесконечный сон.

Смотреть на них не хотелось, но взгляд сам цеплялся за детали: рука с обломанными ногтями, прядь волос, прилипшая к щеке, приоткрытый рот, из которого тянется тонкая нить слюны. Всё это было отвратительно и жутко, и всё же отвести глаза не получалось. Какое-то болезненное любопытство удерживало на месте, заставляло вглядываться в каждое лицо, искать в нём что-то знакомое. К счастью, знакомых не было.

В какой-то момент впереди послышался шум. Сначала тихий, как шелест сухих листьев, потом громче: шарканье десятков ног по влажному полу. Тело само вжалось в стену. Шум приближался, и вместе с ним из темноты проступили силуэты.

Они шли плотной толпой, плечом к плечу. Люди. Мужчины, женщины, старики, молодые парни и девушки. Все босые, в изорванной одежде, которая когда-то была обычной человеческой одеждой, а теперь превратилась в лохмотья. Лица пустые, без выражения. Глаза открыты, но в них не отражалось ничего, кроме багрового сумрака.

Толпа Переваренных.

Эти не замечали ничего вокруг. Они двигались, как вода в русле, как кровь в венах, без цели и конца. Пахло от них сыростью, кислым потом и чем-то ещё, едва уловимым, как запах старых вещей, слишком долго пролежавших в подвале. Один за другим они проходили мимо, едва не задевая плечами, и каждый шаг их был бессмысленным продолжением предыдущего.

Одна женщина вдруг остановилась. Худенькая, с длинными спутанными волосами, в платье, которое когда-то, наверное, было синим. Она замерла в двух шагах и медленно повернула голову. Её белые глаза, лишённые зрачков, уставились в мою сторону. Губы шевельнулись, словно она хотела что-то сказать, но не смогла. Из горла вырвался только тихий, сиплый выдох.

Ни единого движения. Женщина ещё несколько секунд стояла так, потом отвернулась и пошла дальше, влившись в общий поток. Толпа унесла её, и вскоре она исчезла за поворотом вместе со всеми.

Когда последний Переваренный скрылся из виду, стало легче. Ладони дрожали, по спине тёк холодный пот, но страх отступил, уступив место другому чувству, более глубокому и горькому. Пришло понимание: только что было увидено собственное будущее. Если сдаться, если перестать помнить себя, останется то же самое — босые ноги, пустые глаза и бесконечная дорога в никуда.

Эта мысль заставила двигаться дальше.

После встречи с толпой идти стало легче, хотя дорога не стала лучше. В стороне от основного потока, у стены, остался один человек. Мужчина лет пятидесяти, с серым лицом и ввалившимися щеками. Он сидел на корточках, обхватив руками колени, и раскачивался вперёд-назад. Одежда на нём была целее, чем у остальных: мятая рубашка, тёмные брюки, на ногах — один ботинок. Второй, видимо, потерялся где-то по дороге.