Эхо Бардо

Монах смотрел на долину и молчал. Его руки были сложены на животе. Губы чуть шевелились — он читал мантру. Ту самую, которую Виктор слышал во сне. Или не во сне.

Потом монах повернулся к нему. Медленно, без спешки. В его глазах — тёмных, блестящих — была нежность и грусть одновременно. Так смотрят на человека, который уходит в долгий путь и не знает, вернётся ли.

— Ты вернёшься, — сказал монах. Голос был тихим, но ясным. — Но не сразу.

Виктор хотел спросить: «Куда вернусь?» — но не мог говорить. Голос пропал. Горы молчали. Даже ветер стих, будто ждал ответа.

Монах улыбнулся. Его рука поднялась и легко коснулась лба Виктора — так касаются ребёнка, которого благословляют.

— Не бойся, — сказал он. — Тот, кто боится, — не ты. Тот, кто идёт, — и есть ты.

И Виктор проснулся.

В комнате было темно. За окном шёл дождь — мелкий, настойчивый, бесконечный апрельский дождь. Капли стучали по подоконнику. Труба за стеной молчала. Чётки лежали на тумбочке, и в слабом свете уличного фонаря их деревянные бусины казались живыми.

Виктор лежал и смотрел в потолок. Дыхание было спокойным. Сон уже таял, ускользал, как вода сквозь пальцы, но ощущение осталось — тепло на лбу, там, где коснулась рука монаха.

Он не помнил содержания сна. Только горы. Только дым над долиной. Только тихий голос, сказавший: «Ты вернёшься».

Вернусь куда?

Ответ пришёл сам собой — не мыслью, а образом. Сфинксы на Университетской набережной. «Там, где время застыло в камне». Первый ключ.

В шесть утра он встал. Оделся. Вышел из дома. Дождь кончился, но асфальт был мокрым. В лужах отражалось светлеющее небо. Дворники уже гремели тележками. Город просыпался.

Автобус шёл полупустой. Виктор сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо дома. Ему казалось, что он видит их впервые — хотя, конечно, проезжал этот маршрут десятки раз. Но сегодня всё было другим. Как будто мир стал ярче. Или он сам стал другим.

На остановке у Академии художеств он вышел. Перешёл дорогу. Поднялся на гранитный парапет.

Сфинксы сидели лицом к Неве — два каменных зверя с львиными телами и человеческими лицами. Древние. Равнодушные. Прекрасные. Время застыло в них три с половиной тысячи лет назад и с тех пор не двигалось.

Он обошёл обоих сфинксов, провёл рукой по холодному граниту. Никаких надписей. Никаких знаков. Но он знал — это здесь. Первый ключ. Просто нужен кто-то, кто поможет его открыть. Ирина. Она знает Петербург. Она знает Тибет. Через два дня они встретятся в Эрмитаже.

А пока можно было просто стоять на набережной, смотреть на сфинксов и думать о том, что первый шаг сделан.

В четверг, в десять утра, он стоял у служебного входа Эрмитажа. Сумка висела на плече. В сумке лежала шкатулка. В шкатулке — пять предметов. Кассета, которую он прослушал десять раз. Чётки, которые его пальцы помнили. Фотография мандалы, нарисованной человеком по имени Тензин. Металлический цилиндр, чьё назначение было пока загадкой. И серебряная брошь, которая ждала свою владелицу.

Четыре ключа ещё не были найдены. Но первый уже указал путь. И это было только начало.

Глава 4. Ирина

Виктор проснулся в шесть утра, без будильника, и несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок. За окном шел дождь. Серый свет сочился сквозь шторы, рисовал на побелке бледные полосы. Капли стучали по жестяному отливу — мерно, настойчиво, с той особенной ритмичностью, которая свойственна только петербургскому дождю. Труба за стеной сегодня молчала. Квартира была наполнена тишиной — той утренней, зыбкой, когда город ещё не проснулся, а ты уже не спишь и чувствуешь себя единственным живым существом в радиусе нескольких кварталов.

Чётки были зажаты в правой руке. Он так и не выпустил их за ночь. Пальцы сами нашли привычный ритм — большой прижал, указательный скользнул, средний перехватил. Раз-два-три. Пауза. Раз-два-три. Пауза. Он заметил, что в последние дни этот жест стал для него таким же естественным, как дыхание. Чётки лежали на тумбочке у кровати. Чётки лежали в кармане, когда он выходил из дома. Чётки были в руке, когда он засыпал. Он не молился — по крайней мере, не в том смысле, в каком молятся верующие. Но бусины текли сквозь пальцы, и с ними текло время, и это приносило странное, ни на что не похожее успокоение.

Впереди был важный день. Встреча с Ириной Соколовой, научным сотрудником Эрмитажа, востоковедом, специалистом по тибетскому буддийскому искусству. Она прислала подтверждение вчера вечером — короткое, деловое: «Пропуск заказан. Жду в 10:00 у служебного входа на Миллионной. Приносите всё, что нашли».

«Всё, что нашли». Она написала «всё», хотя он упомянул только фотографию мандалы. Как будто знала, что есть ещё что-то. Или как будто ждала этого письма.

Виктор сел на кровати, опустил ноги на пол. Холодный паркет обжёг ступни — рассохся за зиму, и от окна тянуло сквозняком. Квартира была старой, с высокими потолками и лепниной по карнизам, но запущенной. Обои в прихожей отошли по швам. На кухне подтекал кран. В ванной гудела труба, когда кто-то из соседей включал воду. Четыре года Виктор жил здесь, и четыре года эта квартира казалась ему чужой. Не плохой, не неприятной — просто не его. Как будто он вселился в гостиничный номер и задержался дольше, чем планировал.

Он умылся ледяной водой — бойлер всё ещё не работал, — оделся, заварил чай. Сел к столу, где стояла шкатулка. Откинул крышку. Предметы лежали на своих местах: аудиокассета, чётки, фотография мандалы, металлический цилиндр и серебряная брошь. Пять вещей. Пять загадок. И голос на кассете, который обещал: «Когда соберёшь все пять ключей — ты вспомнишь».

Что вспомнишь? Детство, которого у него не было в этой жизни? Тибет, в котором он никогда не был? Человека по имени Тензин, который, возможно, был им самим?

Виктор взял фотографию. Мандала Калачакры. Колесо времени. Круги, вписанные в квадраты. Лепестки лотоса. Тибетская вязь в углу. Он смотрел на узор и чувствовал, что глаз двигается по линиям так, будто знает маршрут. От внешнего круга — к квадрату. От квадрата — к внутренним кругам. К центру. К точке, в которой всё сходится.

Через несколько часов Ирина Соколова, возможно, скажет ему, кто такой Тензин. Возможно, первый ключ перестанет быть просто загадкой и превратится в указатель. Возможно, всё изменится.

Он допил чай, оделся, проверил сумку. Шкатулка. Чётки в кармане. Кассета там же. Перед выходом остановился у зеркала в прихожей. Из стекла смотрел мужчина тридцати трёх лет — светлые волосы, серые глаза, тонкий шрам на левой скуле. Лицо спокойное. Но в глазах — напряжение. Так смотрят люди, которые долго ждали и наконец дождались.

— Кто ты? — спросил он у отражения.

Отражение промолчало.

Путь до Эрмитажа занял около часа.

Виктор вышел из дома в половине девятого. Дождь кончился, но асфальт был мокрым, и в лужах отражалось низкое серое небо. Он шёл по Петроградской стороне мимо старых доходных домов с облупленными фасадами, мимо сквера, где мокрые воробьи купались в лужах, мимо булочной, из которой пахло свежим хлебом. Запах был уютным, домашним — но чужим. Как всё в этой жизни.

У Тучкова моста он остановился. Нева была серой и быстрой, с белыми барашками на волнах. Чайки кричали над водой, ветер трепал голые ветки лип. На том берегу, за мостом, вырастали корпуса Василеостровского, а дальше — шпиль Адмиралтейства, купол Исаакия, Зимний. Город лежал перед ним, как карта. Как лабиринт.

Он подумал: Петербург — идеальное место для загадок. Здесь всё построено на симметрии, на отражениях, на двойниках. Каналы дублируют улицы, мосты дублируют мосты, здания отражаются в воде, а вода обманывает перспективу. Даже люди здесь иногда кажутся отражениями друг друга. Может быть, Тензин вернулся именно сюда не случайно. Может быть, этот город сам по себе — ключ.

Автобус подошёл через десять минут. Виктор сел у окна и смотрел, как город медленно просыпается. Дворники в оранжевых жилетах сгребали с тротуаров прошлогоднюю листву. У ларьков толпились ранние прохожие. На Дворцовой набережной, у Эрмитажного театра, стояли автобусы с туристами — первые группы уже тянулись ко входу. Виктор вышел на Невском, пересёк площадь и свернул на Миллионную.

Служебный вход был неприметным — дверь в длинном жёлтом фасаде, без вывески, без таблички. Только камера над козырьком. Охранник — пожилой мужчина с седыми усами, похожий на отставного военного, — сверился со списком, кивнул и протянул пластиковую карточку на шнурке.

— Второй этаж, двести восьмая комната. Направо по коридору, потом по лестнице, потом снова направо. Не заблудитесь — там указатели.

Виктор повесил пропуск на шею и вошёл.

Внутри пахло музейной пылью и деревом — старым, рассохшимся, помнящим тысячи шагов. Коридоры были пустынны и гулкие. Каблуки стучали по паркету, и звук убегал вперёд, отражался от сводчатых потолков, возвращался ослабленным эхом. Где-то гудела вентиляция. Где-то переговаривались невидимые сотрудники. Эрмитаж жил своей скрытой от посетителей жизнью — как огромный корабль, чьи пассажиры видят только палубы, а машинное отделение скрыто под водой.

Он миновал зал с рыцарскими доспехами — пустые латы стояли вдоль стен, как безмолвный почётный караул. Рыцари смотрели на него сквозь прорези шлемов пустыми глазницами. Их копья были подняты, перья на шлемах застыли в вечном ожидании битвы, которая никогда не начнётся. Один из рыцарей — тот, что стоял в углу с алебардой, — качнулся от сквозняка, и Виктор вздрогнул, прежде чем понял, что это просто воздух. Нервы.

Он поднялся по широкой лестнице с чугунными перилами. Ступени были вытерты миллионами шагов — посередине каждой темнела ложбинка, продавленная временем. На стенах висели портреты императоров, которые смотрели на проходящего Виктора с тем же равнодушным спокойствием, что и сфинксы на набережной.

Второй этаж встретил его анфиладой залов. Золото рам, бархат стен, хрусталь люстр. Виктор прошёл мимо витрин с буддийскими статуэтками. Бронзовые Будды сидели в позе лотоса, полуприкрыв глаза, и на их губах играла та же загадочная полуулыбка, которую он уже видел во сне. Он замедлил шаг. Остановился. Один из Будд — небольшой, сантиметров двадцать в высоту, с потёртой позолотой на плечах — смотрел на него с таким глубоким спокойствием, что на секунду стало не по себе. У Виктора возникло странное чувство: будто статуэтка знает его. Или знала когда-то. В другой жизни. До аварии. До всего.

— Заблудились? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Женщина в очках, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, стояла в дверях и смотрела на него с усмешкой. Очки сидели чуть криво. На плечах был платок с тибетским орнаментом — синие, красные, жёлтые нити переплетались в сложный узор.

— Ирина? — спросил он.

— Она самая. А вы Виктор. Я узнала вас по описанию, которое сама себе дала: «растерянный мужчина с сумкой, застывший перед буддийской витриной». Пойдёмте, мой кабинет дальше по коридору.

Кабинет был маленьким, но удивительно уютным. Два окна выходили во внутренний двор — серый прямоугольник неба, мокрый булыжник, голуби на карнизе. Голуби чистили перья и ворковали, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Вдоль стен — книжные шкафы, забитые так плотно, что полки прогибались. Книги на тибетском, санскрите, английском, русском. Словари. Атласы. Каталоги. На столах — стопки папок, распечатки, рукописи в прозрачных файлах. В углу — компьютер с гудящим монитором, на экране которого плавала заставка: звёздное небо. На подоконнике — чашка с остывшим чаем и бронзовая статуэтка Ганеши с хоботом, поднятым в благословляющем жесте. Пахло бумагой, чаем и чем-то сладковатым — сандаловыми благовониями.

— Присаживайтесь, — Ирина указала на стул. — Чаю? У меня тибетский, с маслом и солью. Предупреждаю честно: на вкус — на любителя. Европейцы обычно плюются. Но вы человек необычный, судя по вашей шкатулке.

— Давайте, — сказал Виктор.

Она разлила кипяток по двум кружкам. Над столом поплыл запах — травы, топлёное масло, что-то ещё, неуловимое. Тот самый запах, который Виктор почувствовал, когда открыл шкатулку. И позже — во сне, когда стоял на склоне горы и смотрел на белые домики в долине. Он сделал глоток. Вкус был странным, маслянистым, солоноватым — но не отталкивающим. Тело знало этот вкус. Язык — нет.

— Ну как?

— Необычно.

— Это комплимент. Обычно люди говорят «гадость» и бегут к раковине. — Она села напротив, обхватила кружку ладонями. — Итак. Вы писали про дядю. Михаил Ильич Соколов.

— Вы его знали?

— Немного. Он консультировал меня по санскритским рукописям. Упрямый был старик. Въедливый. Всё проверял по три раза. Мы с ним однажды поспорили о переводе термина «шуньята». Он считал, что правильно переводить как «пустотность», а не «пустота». Разница в одном суффиксе, а для него это был вопрос принципа. Мы спорили часа три, пока музей не закрылся. А потом он вдруг улыбнулся и сказал: «Знаете, Ирина, может быть, вы и правы. Но я слишком стар, чтобы менять привычки». Хороший был человек. Жаль, что ушёл. Примите мои соболезнования.

— Спасибо. Но я его не помню. У меня амнезия.

Ирина подняла бровь. Её лицо стало серьёзным.

— Полная?

— Полная. Четыре года назад я попал в аварию. Гололёд, встречная полоса. Кома. Когда очнулся — не помнил ничего. Вообще ничего. Ни детства, ни родителей, ни собственного имени.

— Как же вы живёте?

— Сначала было трудно. Пришлось учиться всему заново. Ходить. Есть. Говорить. Тело помнило, а голова — нет. Постепенно привык. Работаю архитектором, реставрирую старые здания. Руки помнят, как держать карандаш. А всё остальное — как в тумане.

— И дядя оставил вам шкатулку.

— Да. Он умер неделю назад. Последние полгода он всем твердил: «Если что — шкатулку Виктору». Я не знаю, почему мне. Я его не помню. Но шкатулку забрал.

— Покажете?

Виктор достал шкатулку из сумки и поставил на стол. Ирина посмотрела на неё с профессиональным интересом — так смотрят на музейный экспонат, который только что подняли из раскопа. Ещё не отряхнули от пыли, ещё не датировали, но уже ясно: вещь стоящая. Она провела пальцами по резной крышке. Линии переплетались, уходили вглубь, возвращались. Глаз не мог ухватить узор целиком — он всё время ускользал, как оптическая иллюзия.

— Интересная резьба, — сказала она. — Не тибетская. Скорее, индийская. Или непальская. Но мотив буддийский — посмотрите, вот здесь цветок лотоса, а здесь бесконечный узел. Можно открыть?

— Да.

Она откинула крышку. Разложила предметы на столе — один за другим, аккуратно, с той же продуманной симметрией, с какой они лежали в шкатулке. Чётки. Фотография. Нгаг-понг. Брошь. Кассета.

Первым в руки пошёл нгаг-понг. Ирина повертела его, заглянула в прорези, встряхнула — внутри глухо стукнуло. Её лицо изменилось: из вежливо-заинтересованного оно стало сосредоточенным, почти хищным. Так смотрит эксперт, которому принесли подлинник, а он ожидал подделку.

— Нгаг-понг, — сказала она. — По-тибетски это означает «собрание мантр» или «сосуд мантр». Ритуальный предмет для тайных учений. Свет проходит через прорези и проецирует священный текст на стену. Внутри, скорее всего, свиток с мантрой — обычно это ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ, главная мантра тибетского буддизма. Такие вещи делали в единственном экземпляре для конкретного практика. Их не продавали, не дарили, не передавали по наследству. В музеях мира их — единицы. В частных коллекциях — почти нет. Я видела такой только раз, в Дхарамсале, в библиотеке тибетских рукописей. И то не дали в руки. А вы принесли его в старой сумке.

Она покачала головой и отложила цилиндр. Взяла чётки. Поднесла к свету настольной лампы. Достала из ящика стола лупу — старую, с потёртой ручкой, явно музейную. Её пальцы двигались уверенно, как пальцы хирурга.

— Вот здесь, — она указала на серебряную вставку между бусинами. — Видите гравировку? Это слог «хум». Один из слогов мантры Ом Мани Падме Хум. И вот здесь — ещё символы. Молния. Глаз. Рыба. Раковина. Это Восемь благоприятных символов тибетского буддизма. Они повторяются в определённом порядке. Бесконечный узел. Лотос. Зонт. Золотые рыбы. Белая раковина. Сосуд сокровищ. Колесо Дхармы. Знамя победы. Такие чётки делают только в одном месте — в монастыре Гедэна Шеддупа в Восточном Тибете. Я была там в девяносто восьмом, в командировке.

— Вы были в Тибете? — спросил Виктор.

— Дважды. Первый раз — в девяносто восьмом, молодая аспирантка, только что защитила диплом. Второй раз — в двухтысячном, уже после того, как... ну, не важно. Расскажу, если хотите.

— Расскажите.

Ирина отложила лупу и посмотрела в окно. За окном голуби всё так же чистили перья на карнизе. Серое небо висело низко, почти касаясь крыш.

— В девяносто восьмом мне было двадцать шесть, — начала она. — Я только что защитила диплом по тибетской иконографии. Мой научный руководитель, профессор Воронов, сказал: «Хватит сидеть в библиотеках. Поезжай в Тибет. Посмотри на всё своими глазами». Я поехала. Добиралась через Китай — самолёт до Пекина, потом поезд до Чэнду, потом автобус до Лхасы. Автобус шёл четверо суток по горному серпантину. Я думала, что умру от страха — дорога петляла над пропастями, водитель курил и смеялся, а я сидела, вцепившись в сиденье, и повторяла про себя все мантры, которые знала.

— Страшно было?

— Ужасно. Но когда мы въехали в долину Лхасы и я увидела Поталу... — она замолчала, подбирая слова. — Знаете, есть вещи, которые невозможно описать. Потала — это дворец далай-ламы. Огромное бело-красное здание на холме. Оно возвышается над городом, как корабль. Когда солнце садится за горы, его стены светятся золотом. Я стояла на обочине и плакала. Не от страха. От красоты. И от чувства, что я — дома.

— Дома?

— Да. Странное чувство. Я никогда не была в Тибете, но когда увидела Лхасу, у меня возникло ощущение, что я вернулась. Не в город. В состояние. Как будто я была здесь когда-то. В другой жизни. — Она усмехнулась. — Глупо звучит для учёного, да?

— Нет, — сказал Виктор. — Не глупо.

Ирина посмотрела на него внимательно, потом снова взяла чётки.

— Монастырь Гедэна Шеддупа находится в двух днях пути от Лхасы, в горах. Маленький, человек тридцать монахов. Школа Гелуг. Славятся резьбой по дереву и серебру. Каждые чётки — штучная работа. На них уходит от трёх до шести месяцев. Я пробыла там неделю, изучала их технику. И знаете, что меня поразило? Монахи не считают это ремеслом. Они считают это практикой. Когда они режут бусину или гравируют символ, они читают мантру. Каждое движение — молитва. Каждая бусина — благословение.

Она перевернула одну из бусин.

— Эти чётки — не сувенир. Не туристическая подделка. Ими пользовались. Долго. Годы. Видите потёртости? Кто-то перебирал их каждый день. Часами. Так делают только практикующие. Те, кто идёт по пути.

Виктор молчал. Пальцы под столом сами повторяли движение — большой прижал, указательный скользнул, средний перехватил.

— Теперь брошь, — Ирина взяла серебряный лотос. — Серебро. Ручная работа. Клеймо — восьмиконечная звезда. Такое ставили мастера в Лхасе. Не раньше восьмидесятых годов двадцатого века. Вещь женская, явно для подарка. Посмотрите на лепестки: каждый проработан отдельно, с прожилками. Это работа мастера, который вложил в неё время и душу. Такие вещи не продавали на рынке. Их дарили близким людям. Кому он её подарил? Или кому собирался подарить?

— Пока не знаю.

— А фотография... — она взяла снимок, включила настольную лампу, поднесла к свету. Долго всматривалась. Потом сняла очки, протёрла стёкла платком. — Мандала Калачакры. Колесо времени. Одна из самых сложных мандал в тибетском буддизме. Видите — внешний круг, квадрат с четырьмя воротами, внутренние круги, лепестки лотоса, центральная точка. Каждая линия имеет значение. Каждый символ. Это не просто рисунок. Это карта вселенной. Карта сознания. Её рисуют цветным песком в течение нескольких недель, а потом разрушают одним движением руки — чтобы показать непостоянство всего сущего. Тот, кто это рисовал, был мастером высокого уровня. Не подмастерье. Не любитель. Мастер.

Она перевернула фотографию. Потом снова на лицевую сторону. Лупа поползла к правому нижнему углу.

— А вот здесь, — её голос изменился, стал тише, — подпись. Тибетским уставным письмом. У-чен. «Тензин».

Ирина отложила лупу. Сняла очки. Посмотрела на Виктора.

— Тензин — это не имя. Это посвящение. Означает «держатель учения». Его дают тем, кто принял буддийское прибежище и достиг определённого уровня. Русский Тензин — это почти легенда среди востоковедов. О нём говорят, но его никто не видел. Он приехал в Тибет в конце восьмидесятых или начале девяностых. Молодой, лет двадцати пяти. Из Петербурга. Учился у старого ламы в монастыре Гедэна Шеддупа. Практиковал медитацию. Достиг высокого уровня — настолько высокого, что ему разрешили рисовать мандалы. Это доверяют не всем. Мандала Калачакры — высший уровень. Её рисуют только те, кто прошёл многолетнее обучение.

— Почему он вернулся в Петербург?

Ирина вздохнула.

— Этого я не знаю. Кажется, не знает никто. Он вернулся летом девяносто восьмого года. Снял мансарду на Васильевском острове, угол Шестой линии и Среднего проспекта. Начал скупать странные вещи — тибетские тексты, ритуальные предметы, старую аппаратуру. А в марте девяносто девятого его нашли мёртвым. Он сидел в позе лотоса. Врачи сказали — остановка сердца. Но в отчёте написали: «причина смерти не установлена».

— В марте девяносто девятого, — медленно произнёс Виктор, — я очнулся в больнице. После комы.

Ирина посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было страха или недоверия — только интерес. Исследовательский, острый, почти азартный.

— Это может быть совпадением, — сказала она. — Так скажет любой учёный. Но я уже десять лет изучаю тибетский буддизм. И чем дальше, тем чаще сталкиваюсь с вещами, которые невозможно объяснить с научной точки зрения. Я не мистик. Я скептик. Но я знаю, что тибетские практики — это не религия в европейском смысле. Это технология работы с умом. И иногда эта технология даёт результаты, которые мы, западные люди, называем чудом. Хотя дело не в чуде. Дело в том, что мы просто не знаем, как это работает.

Она взяла кассету.

— Это последний предмет.

— Да.

— Что на ней?

— Голос. Я прослушал её несколько раз. У соседа есть плеер.

— Чей голос?

— Не знаю. Но он говорит о пяти ключах. Говорит, что если я соберу их все — я вспомню.

— Вспомните что?

— Не знаю.

Ирина покрутила кассету в руках.

— У вас плеер с собой?

— Да.

— Включите.

Виктор достал плеер, вставил кассету, нажал «play». Голос зазвучал в маленьком кабинете — спокойный, ровный, с лёгкой хрипотцой. «Если ты это слышишь — значит, всё получилось...» Ирина слушала не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы, державшие ручку, побелели.

Когда запись кончилась, она долго молчала. Потом сказала:

— Это он. Тензин.

— Вы знаете его голос?

— Нет. Но я знаю его манеру. «Имя — одежда, которую меняют, когда она изнашивается». Так говорят только те, кто долго практиковал. Это не метафора. Это опыт. Прямой опыт. Он говорит с тем, кто должен вспомнить. С тем, кто забыл. С тем, кто, возможно, был им самим.

— Вы думаете, я — это он?

Ирина откинулась на спинку стула. За окном голуби вспорхнули с карниза и улетели.

— Я думаю, что у вас есть чётки, которые ваши пальцы помнят. Есть кассета с голосом человека, который умер в тот самый день, когда вы очнулись. Есть фотография мандалы, нарисованной русским практиком, который изучал тронг-джуг — перенос сознания в другое тело. И есть пять ключей, первый из которых вы уже интуитивно разгадали. Это может быть совпадением. А может — нет.

— Тронг-джуг? — переспросил Виктор. — Что это?

Ирина встала, подошла к книжному шкафу. Достала толстый том в красном переплёте — «Тибетская книга мёртвых», издание с параллельным переводом. Положила на стол.