Волчара из будущего. Первая кровь

Сёмин швырнул шинель на вешалку, сел, отломил кусок баранки, пожевал. Посмотрел на Волченко.

— Чего вылупился? Карту изучаешь?

— Как просили.

— И как?

— Центр запомнил. За Амуром — пока нет.

Сёмин хмыкнул. Отпил из жестяной кружки, которую притащил откуда-то из коридора, — чай, судя по цвету: чёрный, непрозрачный, с бурой пенкой.

— За Амуром тебе пока делать нечего. Там — Корфовская, Переяславка, Князе-Волконское. Деревня. Медведи, тигры и люди, которые хуже медведей и тигров. — Он поставил кружку на подоконник, вытер рот тыльной стороной ладони. — Пошли, познакомлю с народом. Только рот не разевай и в разговоры не лезь — сперва послушай, потом говори.

Отдел угрозыска размещался на первом этаже — пять комнат, коридор с линолеумом, который когда-то был зелёным, а стал неопределённо-серым. Канцелярия — комната с машинисткой Зиной, которая стучала по клавишам «Ундервуда» со скоростью пулемёта, а в перерывах вязала шерстяной носок, не глядя на спицы. Рядом — комната оперативников: три стола, шкаф с папками, план города на стене, утыканный кнопками. За одним столом сидел парень лет тридцати, с жёсткими чёрными волосами и азиатским разрезом глаз, — что-то писал, макая перо в чернильницу.

— Лейка, — бросил Сёмин, кивнув на парня. — Леонид Цой. Оперативник. Он тебя будет по городу водить, если я занят. Лейка — Волченко. Новый.

Цой поднял голову, кивнул коротко. Вернулся к бумагам.

— Многословный у нас Лейка, — сказал Сёмин, выходя. — Зато ноги быстрые. Если надо кого догнать — Цой догонит.

Следующая дверь — кабинет начальника отдела. Сёмин постучал, не дожидаясь ответа, вошёл.

— Фёдор Степанович, привёл новичка.

Начальник отдела — Гусев Фёдор Степанович, майор милиции — сидел за столом, большим и чистым, без единой бумажки. Грузный, с рыхлым, чисто выбритым лицом и тонкими усами, подстриженными по линейке. Китель наглажен до стрелок. Руки — белые, без мозолей, без чернильных пятен. Руки человека, который давно не писал протоколов.

Гусев посмотрел на Волченко. Взгляд — быстрый, оценивающий. Задержался на петлицах, на ботинках, на руках.

— Волченко. Иркутская школа. Читал характеристику. — Помолчал. — Средняя успеваемость. Замечаний нет. Партийность — кандидат.

Он произнёс это так, как прокуроры зачитывают обвинительное заключение: сухо, без эмоций, со скрытым подтекстом.

Встать бы и пожать руку — но Гусев не предложил. Он смотрел поверх, как смотрят на стул, который привезли, не спрашивая, нужен ли он.

— Пётр Ильич, ты его проинструктируй. И чтоб через неделю рапорты писал без ошибок.

— Сделаем.

— И ещё. — Гусев понизил голос, хотя в кабинете больше никого не было. — Корнеев вчера спрашивал про ваши висяки по Индустриальному району. Три дела. Хочет отчёт к пятнице. Сделай.

Сёмин скривился — быстро, на долю секунды, — и разгладил лицо.

— Сделаю.

Вышли. Сёмин молчал до конца коридора, потом сплюнул на линолеум.

— Отчёт к пятнице. Три дела. У меня — висяк на висяке, людей нет, а ему отчёт. — Он покосился на Волченко. — Корнеев — это куратор из НКВД. Капитан госбезопасности. Видел вчера?

— Видел.

— Ну и понял. Ходит тихо, пишет много, спрашивает мало — но если спросил, лучше ответить. И быстро. — Сёмин остановился у окна, достал кисет, свернул цигарку. — Говорят, карьерист. Рвётся наверх. Ему наши дела нужны для статистики — показать в Москву, что работа идёт.

— А на самом деле?

Сёмин затянулся. Выдохнул дым в потолок.

— А на самом деле — откуда я знаю? Я сыскарь, а не провидец. Знаю одно: от людей в таких петлицах лучше держаться подальше. Помочь не помогут, а навредить — могут. — Он ткнул пальцем в сторону лестницы. — Пошли. Покажу тебе город. Не по карте — ногами.

Они вышли на улицу. Утро стояло холодное, ясное, с белым солнцем, которое грело по-летнему, но не по-настоящему — воздух пах заморозком. Сёмин шёл не быстро и не медленно, с грузной уверенностью человека, который знает каждый камень под ногами.

— Ленина, — сказал он, кивнув на улицу. — Главная. Здесь — управление, суд, прокуратура. — Повернул направо. — Карла Маркса. Магазины, артели, столовая. — Свернул в проулок. — А вот это — Инская. Запомни. Тут — рынок, тут — барахолка, тут — все воры города обедают, выпивают и договариваются.

Инская улица — узкая, с деревянными домами, покосившимися заборами, лужами, в которых отражалось серое небо. Бабы в платках торговали картошкой с подвод; одна — семечками, отмеряя стаканом, другая — солёными огурцами из бочки, выуживая их голой рукой. Мужик чинил тележное колесо прямо на мостовой, ругался вполголоса. Мальчишка лет семи босиком бежал вдоль забора с обручем от бочки, гоня его палкой. У покосившихся ворот сидел старик в армяке и курил трубку, щурясь на солнце.

— Видишь мужика с тележкой? — Сёмин кивнул. — Васька Кривой. Вор. Три ходки. Сейчас, может, и завязал — а может, и нет. Рядом с ним — старик. Дед Никифор. В сторожах при складе. Ничего не ворует, но всё видит и за стакан расскажет кому угодно. Запомни.

Волченко запоминал. Не потому что Сёмин просил, — потому что умел. Тридцать лет допросов вырабатывают память на лица и имена, которая работает автоматически: сетчатка фиксирует, мозг раскладывает по полкам, руки не нужны.

Сёмин водил его два часа. Показал рынок, где торговали рыбой, мясом, самогоном из-под полы. Показал двор за пекарней — проходной, через него можно выйти на Карла Маркса минуя постового на углу. Показал подвал на Запарина — притон, который милиция закрывала четыре раза и который четыре раза открывался снова.

— Здесь — Марфа. — Сёмин остановился у низкой двери в цокольном этаже. — Самогонщица. Первач — крепкий, чистый, без сивухи. Если нужно кого-то разговорить — бутылка Марфиного делает чудеса. — Он помолчал. — Это не для протокола. Понял?

— Понял.

— Молодец.

Дальше по переулку, у входа в притон, Сёмин прислушался. Из подвала тянуло кислым — перегар, пот, прогорклое масло.

— Ночью здесь бывает весело. Драки — через вечер, ножевые — раз в неделю. Участковый Лёха сюда не суётся — зубы жалеет. — Сёмин докурил, бросил окурок в лужу. — Если вызовут — входи первым, я прикрою. Старая привычка: молодого вперёд, опытного — за спиной. Не обижайся.

— Не обижусь.

— Правильно. Обижаться — женское дело.

На обратном пути заглянули в столовую на Карла Маркса. Низкое помещение, три длинных стола, скамейки, запах щей и пригоревшей каши. На стене — плакат: «Советский работник — ешь горячее!» Буквы — от руки, красной гуашью. Подавальщица — полная женщина в несвежем переднике — шлёпнула перед ними тарелки: щи, каша перловая, хлеб. Чай — в гранёных стаканах, мутный.

Волченко ел и слушал. За соседним столом двое оперативников в штатском обсуждали вчерашнее дежурство — грабёж ларька на Запарина, барыга-скупщик, задержание, протокол.

— ...а он мне: «Я честный советский гражданин!» А у него в подкладке — двенадцать червонцев и золотые часы. Честный, ага. — Хохот. — Серёга его в камеру повёл, а он всю дорогу пел «Широка страна моя родная». Артист.

Сёмин жевал молча. Потом наклонился к Волченко.

— Видишь того, у окна? С газетой?

Мужчина лет пятидесяти. Пенсне, аккуратная бородка, серый пиджак — не форменный. Читал «Тихоокеанскую звезду», помешивая чай.

— Зильберман. Врач-инспектор. Ездит по больницам с проверками. — Сёмин отхлебнул чай. — Мужик странный. Тихий, ни с кем не дружит. Говорят, раньше в Харькове работал, потом что-то случилось — перевёлся сюда. Здесь — два года. В столовую ходит каждый день, всегда один.

Зильберман поднял голову, встретился взглядом с Сёминым. Кивнул сухо. Вернулся к газете.

— Здоровается, — сказал Сёмин. — И всё. За два года я от него десять слов слышал.

Волченко запомнил лицо. Пенсне, бородка, серый пиджак. Врач-инспектор, который ездит по области. В его прокурорской голове это ничего не значило — пока. Но привычка фиксировать работала сама.

К полудню они вернулись в управление. Волченко сел за стол. В кабинете стало теснее с утра — или привычнее. Шкаф с папками он успел осмотреть, пока Сёмина не было: тридцать два дела за текущий год, из них закрытых — девятнадцать. Тринадцать висяков. Для двух следователей — много. Для двух следователей, один из которых пьёт каждый вечер, — объяснимо. Для прокурора с тридцатилетним стажем, вынужденного притворяться новичком, — повод стиснуть зубы и молчать.

Сёмин положил перед ним папку.

— Три дела по Индустриальному. Почитай. Рапорт напишешь ты — мне лень, а у тебя почерк разборчивый.

Волченко открыл первую папку. Кража со склада продовольственного треста. Двести килограммов муки, сорок литров подсолнечного масла. Протокол осмотра — полстраницы, написанный почерком, который Волченко с трудом разобрал. Показания свидетелей — сторож спал, замок не взломан, ключ хранился в конторе у завскладом. Классическая внутренняя кража. В его время — камеры, отпечатки на дверной ручке, анализ графика доступа. Здесь — бумага, перо и здравый смысл.

Волченко подумал: за полдня он бы установил, кто имел доступ к ключу. Журнал выдачи, опрос контор, перекрёстный допрос завскладом и сторожа порознь — сначала одного, потом второго, сравнить показания, найти нестыковку. Здесь не сделали ничего. Сторож спал — и следствие, судя по всему, тоже.

Он перевернул страницу. Акт осмотра. Понятые: Сидорова А.П. и Григорьев Н.И. Подписи — неуверенные, полуграмотные. Заключение: «Следы взлома не обнаружены. Предположительно хищение совершено лицом, имеющим доступ к помещению». Дата — август тридцать седьмого. Больше месяца — и ни одного движения.

Вторая папка — хулиганство на танцплощадке в парке. Драка, ножевое ранение, пострадавший в больнице, подозреваемый скрылся. Описание: «Мужчина лет тридцати, среднего роста, одет в тёмную рубаху, был пьян.» Половина мужского населения Хабаровска. Свидетели — трое, показания противоречат друг другу. Висяк.

Третья папка — тоньше остальных. Пропажа без вести. Женщина, двадцать шесть лет. Мартынова Галина Петровна. Работница швейной фабрики «Красное знамя». Не вернулась с ночной смены, пятнадцатого августа. Заявление от соседки по общежитию, поданное через три дня. Соседка: «Думала, уехала к родным». Проверка: родных в Хабаровске нет, приехала из Читы два года назад. Одинокая. Поиски — формальные, без результата.

Волченко перечитал. Ещё раз.

Женщина. Двадцать шесть. Приезжая. Без семьи. Не вернулась с ночной смены. Следов нет.

Он положил папку на стол. Руки — спокойные, ровные. Внутри — другое.

Профиль, который он составил в тетради, оставшейся в сейфе в 2024 году, говорил точно о таких жертвах. Приезжие, одинокие, без близких. Тело не найдено — или найдено через недели, за городом, в местах, куда живые не ходят.

Мартынова Галина Петровна. Пятнадцатое августа тридцать седьмого. За месяц до приезда Волченко.

Совпадение? Может быть. Пропажа без вести — не убийство. Баба могла уехать с мужиком, сбежать от долгов, утонуть в Амуре по пьяни. Тысяча объяснений. Он это знал. Но знал он и другое: в его деле — семь женщин, четыре города, двенадцать лет. Линия, которая — он подозревал это последний месяц — могла тянуться из прошлого. Из этого самого прошлого.

Сёмин вернулся из коридора с кружкой чая.

— Чего замер? Пиши рапорт.

Волченко взял перо. Обмакнул в чернильницу. Рука привычно потянулась к невидимой клавиатуре, пальцы легли не на перо, а на воздух — он поймал себя и перехватил правильно. Писать пером он не умел — в школе учили, но мышечная память принадлежала Волченко-прокурору, не Волченко-курсанту. Первые буквы легли криво, с кляксой. Он стиснул зубы и стал писать медленнее.

— Почерк у тебя, — Сёмин глянул из-за плеча, — не ахти.

— Привыкну.

— Привыкай быстрее. Рапорт с кляксами Гусев завернёт, а он и так нас не любит.

Волченко писал. Медленно, старательно, контролируя каждую букву. Рука ныла от напряжения — мелкая моторика, к которой тело не привыкло. Он списывал с протоколов, пересказывал своими словами, следил за формулировками. «Произведённой проверкой установлено...» «При осмотре обнаружено...» «Свидетель такой-то показал...» Язык 1937 года — канцелярский, тяжеловесный, с оборотами, которые в его время вымерли вместе с пишущими машинками.

За окном темнело. Сентябрьский вечер ложился быстро — сумерки не тянулись, как летом, а падали разом, будто кто-то задёргивал штору. Волченко забыл, какой бывает ночь в Хабаровске осенью. Точнее — помнил, но привык к городу, залитому электричеством, где темнота — понятие условное. Здесь — настоящая. Улица погружалась в чернильную тьму, и только редкие фонари оставляли жёлтые круги на мостовой.

К вечеру рапорт был готов. Три страницы мелким почерком, две кляксы замазаны, одна — нет. Сёмин прочитал, хмыкнул.

— Сойдёт. Для первого раза.

Он убрал рапорт в картонную обложку, сунул в шкаф. Натянул шинель.

— Всё, лейтенант. На сегодня — свободен. Завтра — в семь. Опаздывать не советую.

Сёмин ушёл. Волченко сидел за столом и смотрел на тонкое дело Мартыновой. Три листа. Заявление, протокол опроса соседки, рапорт участкового. Всё. Ни одного допроса на фабрике. Ни одной проверки маршрута. Ни одного запроса в больницы и морги.

Он протянул руку, раскрыл обложку. Перечитал заявление соседки. «Мартынова Галина Петровна, 1911 года рождения, уроженка города Читы. Проживала в общежитии швейной фабрики «Красное знамя», комната 14. Пятнадцатого августа 1937 года ушла на ночную смену в 20.00. На утро не вернулась.»

Соседка подала заявление только восемнадцатого — через три дня. Думала, уехала. Не волновалась. Никто не волновался. Женщина без семьи, без мужа, без детей. Приезжая. Пропала — и мир не заметил.

Волченко закрыл дело. Положил на место. Пальцы задержались на картонной обложке.

Мартынова Галина Петровна. Швейная фабрика «Красное знамя». Комната четырнадцать в общежитии. Приехала из Читы. Одинокая.

Наталья Сомова. Хабаровск. Горничная. Одинокая. Приехала из Благовещенска.

Ирина Лещенко. Комсомольск-на-Амуре. Работница общепита. Одинокая. Приехала из Читы.

Тот же рисунок. Те же штрихи. Приезжая, без корней, без тех, кто станет искать.

Ещё рано. Ещё слишком рано — одна пропажа ничего не доказывает. Но руки чесались, и он знал почему: не от нетерпения — от узнавания. Он видел этот рисунок раньше. Семь раз видел.

Он выключил свет и вышел из кабинета.

Коридор был пуст. Из-за двери канцелярии — тишина: Зина ушла. Из-за двери оперативников — тоже тишина. Только на втором этаже, где-то за стенами, которые отделяли управление от кабинетов НКВД, горел свет.

Корнеев работал допоздна. Волченко постоял, глядя на полоску света под потолком. Потом повернулся и вышел на крыльцо.

Ночной Хабаровск пах дымом и рекой. Фонари горели через один — жёлтые, тусклые, с мошкарой, которая билась о стекло. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ближе — женский смех, обрывок песни, хлопнула дверь.

Волченко шёл к общежитию и думал о Мартыновой Галине Петровне. О том, что она вышла из общежития в восемь вечера — и никто даже не спросил на фабрике, дошла ли она до проходной. О том, что её никто не искал три дня. О том, что в его деле — том, которое лежало в сейфе через восемьдесят семь лет, — первой жертвой считалась Наталья Сомова, 2012 год.

А если — не первой? Если линия тянулась дальше? Если Мартынова — звено, о котором никто не знал?

Рано. Одна пропажа. Одно совпадение. Этого мало.

Пальцы сами сжались в кулак — и он разжал их. Не сейчас.

Глава 5

Телефон зазвонил в семь двенадцать.

Волченко ещё не снял шинель — только вошёл, повесил фуражку на гвоздь, сел за стол. Сёмина не было. Телефон — чёрный, эбонитовый, с диском и витым шнуром — дребезжал на столе Сёмина, подпрыгивая от вибрации.

Волченко поднял трубку.

— Угрозыск, лейтенант Волченко.

Голос в трубке — женский, сиплый, с нотками казённой скуки.

— Дежурная часть. Труп на Волочаевской, дом шесть, квартира три. Коммунальная. Мужчина, предположительно убийство. Участковый на месте. Группу направляем.

— Принял.

— Следователя Сёмина оповестили. Выезжайте.

Щёлкнуло, загудело. Волченко положил трубку. Посмотрел на часы — карманные, на цепочке, найденные в вещмешке Волченко. Семь четырнадцать.

Первый труп.

Не его первый — Волков видел сотни. Но первый здесь, в этом теле, в этом времени, в этой должности. Он поймал себя на том, что руки сами ищут кобуру — привычка. Кобура была на ремне, табельный наган — на месте. Он проверил барабан. Заряжен.

Сёмин ввалился через пять минут — запыхавшийся, красный, с запахом перегара, который он безуспешно глушил мятным леденцом.

— Слышал. Поехали.

— На чём?

— На своих двоих. Волочаевская — пятнадцать минут ходьбы. Машин на весь отдел — две, обе на выезде. Привыкай, лейтенант. Ногами будешь ходить больше, чем языком.

Они шли по утренним улицам. Мостовая блестела от ночного дождя, лужи отражали серое небо. Рабочие шли к заводским проходным — молча, сутулясь, руки в карманах. Дворник в фартуке скрёб метлой у ворот, сгоняя воду в канаву. Извозчик с бочкой проехал мимо, обрызгав сапоги. Сёмин ругнулся вслед, вытер штанину рукавом.

— Запомни, — сказал он, не оборачиваясь. — Когда идёшь на труп — не торопись. Труп не убежит. А ты должен прийти с головой, а не с одышкой.

— Волочаевская, шесть, — бормотал он на ходу. — Знаю дом. Барак, перестроенный под коммуналку. Восемь комнат, один сортир, одна кухня. Публика — рабочие с завода «Дальдизель», пара пенсионеров, бабка какая-то. Скандалы — регулярно. Участковый Лосев туда ходит как к себе домой.

Волочаевская — улица на окраине, за «Дальдизелем». Заборы, огороды, бараки. Тротуара нет — грунтовая дорога, разбитая тележными колёсами. У колодца — баба с коромыслом, два ведра, мокрые следы на земле. Собака — рыжая, лохматая, с оборванной верёвкой на шее — лежала у крыльца и не шевелилась, только глаз следил за каждым шагом.

Дом шесть — двухэтажный деревянный барак с облупленной штукатуркой и просевшей крышей. Труба — кирпичная, потрескавшаяся, дым не шёл. Двор — утоптанная земля, бельевая верёвка, поленница у стены. У крыльца стоял участковый — молодой парень в форме, бледный, с блокнотом, который он держал, не записывая ничего. Из окна второго этажа высунулась женщина в платке, посмотрела вниз, на милицию, и тут же задёрнула занавеску. Через минуту отдёрнула снова — на ладонь, не больше.

— Лосев?

— Так точно, товарищ следователь. — Парень сглотнул. — Там... на втором этаже. Комната Тихонова. Мёртвый. Сосед нашёл утром — дверь была приоткрыта.

— Сосед — кто?

— Баринов, Степан Фёдорович. Живёт через стенку. Говорит, услышал запах. Открыл — а там...

— Понял. Стой здесь, никого не пускай.

Лестница — деревянная, скрипучая, с перилами, отполированными руками до жёлтого блеска. На втором этаже — коридор, длинный, тёмный, с пятью дверями по одной стороне. Запах — кислый, тяжёлый, с металлической нотой, которую Волченко узнал мгновенно. Кровь. Не свежая — часов шесть-восемь, по запаху.

Дверь в комнату Тихонова — приоткрыта. Сёмин плечом двинул, вошёл первым. Волченко — за ним.

Комната — маленькая, метров десять. Кровать, стол, табурет, шкаф с одной створкой. Окно — зашторено, полоска света пробивалась через щель между тряпками. На стене — вырезка из журнала: женщина в купальнике, усы пририсованы химическим карандашом. Пустая бутылка на столе, два стакана, луковица на газете.

Тело — на полу, между кроватью и столом. Мужчина лет сорока, грузный, в майке и штанах. Лицо — вниз, правая рука вытянута, левая подогнута под туловище. Под головой — бурое пятно, впитавшееся в половицы. Волосы на затылке слиплись.

Сёмин присел на корточки. Посмотрел, не касаясь.

— Удар по голове. Тупой предмет. Один, может два. — Он принюхался. — Перегар. Пил. — Поднял бутылку со стола, понюхал. — Водка, казённая. Два стакана — значит, пил не один.

Волченко стоял в дверях и смотрел. Не на тело — на комнату.

Его прокурорский мозг работал на полную мощность, считывая сцену, как считывал сотни раз. Поза тела — упал лицом вниз, без попытки выставить руки, значит, удар был неожиданным. Выпивал с кем-то, повернулся спиной — получил по затылку. Классика бытового убийства. Пьянка, ссора, удар.

Но.

Два стакана на столе стояли ровно. Бутылка — у края, донышком на газете, без подтёков. Луковица — нарезана аккуратно, дольками, на обрывке «Тихоокеанской звезды». Никаких следов ссоры: стол не сдвинут, табурет на месте, стаканы не опрокинуты.

Человек, которого убили во время пьянки, не оставляет после себя аккуратный стол. Ссора — это крик, толчки, падающие предметы, опрокинутая посуда. Здесь — тишина. Порядок. Как в инсценировке.

Волченко стиснул зубы. Не говорить. Не сейчас. Смотреть. Запоминать.

Он обошёл комнату. Шкаф — открыт, вещи на месте: рубаха, штаны, фуфайка. Под кровать он заглянуть не успел: край одеяла свисал до пола, а Сёмин уже звал к телу. На подоконнике — пепельница с окурками, три штуки, все — папиросы «Казбек». В пепельнице — пепел, сухой, давнишний. Окурки — смяты, не затушены — раздавлены.

— Пётр Ильич, — сказал он. — Тихонов курил «Казбек»?

Сёмин поднял голову.

— Откуда мне знать? Я с ним чай не пил. Спроси соседей.

Волченко посмотрел на стол. Луковица нарезана ровно — кухонным ножом, широким лезвием. Нож — на столе, рядом с луковицей. Чистый. Ни пятнышка крови, ни следа борьбы.

— Орудие убийства? — спросил он.

Сёмин огляделся. Под столом — ничего. В углу — ничего. У двери — ничего.

— Нет орудия, — сказал Сёмин. — Унёс с собой.

Волченко присел рядом с телом. Внутри — привычная тишина, рабочая. Тело было объектом, не человеком. Это переключение происходило автоматически — щёлк, и эмоции отключаются, остаётся только зрение, обоняние, анализ. Тридцать лет он жил по этому переключателю.

Затылок — рана, рваная, с вдавленным краем. Круглое основание, не плоское. Не молоток — что-то цилиндрическое. Бутылка? Нет — бутылка на столе целая. Другой предмет. Кусок трубы, гиря, тяжёлый подсвечник. Трупное окоченение — есть, но неполное: шея ригидная, руки ещё поддаются. Смерть — шесть-десять часов назад. Между девятью вечера и часом ночи, если прикинуть грубо.