Волчара из будущего. Первая кровь

Он взял газету со столика.

«Тихоокеанская звезда». Одиннадцатое сентября 1937 года. Передовица — о бдительности на транспорте. Заметка: «Разоблачена группа вредителей-троцкистов на Комсомольском судостроительном заводе. Арестовано 14 человек». Внизу — «Подписывайтесь на заём укрепления обороны СССР».

Газета пахла типографской краской. Вчерашняя, краевая, хабаровская. Не музейный экспонат — номер, который кто-то купил на станции, прочёл и бросил на столике.

Волков перевернул страницу. Заметка о стахановце-лесорубе, который перевыполнил план на триста процентов. Фельетон о бюрократе, который тормозит стройку. Объявление: «Рабочие и работницы! Разоблачайте врагов народа в ваших рядах!» Всё это он видел раньше — в архивах, на пожелтевших ксерокопиях, за стеклом в музейных витринах. Теперь это лежало на откидном столике рядом с половинкой яйца, и краска пачкала пальцы.

Снизу раздались голоса. Две женщины — одна молодая, другая постарше — пили чай и разговаривали вполголоса. Волков прислушался.

— ...а Петровых-то забрали. Обоих. Прямо ночью, в машину и — всё.

— Тише ты! — зашипела вторая. — Рот закрой. Мало ли кто слышит.

Молодая замолчала. Потом — ещё тише, одними губами:

— Говорят, донос написали. Из-за комнаты.

— Я сказала — молчи.

Обе замолчали. Ложка звякнула о стакан. Тишина.

Волков лежал и смотрел в потолок. Тридцать семь лет он читал о тридцать седьмом. Теперь он слышал его — в этом шёпоте, в этом «тише ты», в этом страхе, от которого голос пропадает на полуслове.

Поезд шёл на восток. За окном — тайга. Бесконечная, тёмная, сплошная стена. Берёзы с жёлтыми кронами, ели, лиственницы. Реки — мутные, широкие, с песчаными отмелями. Полустанки: деревянный барак, баба с ведром на перроне, собака у путей, мальчишка бежит за вагоном.

Волков ел то, что нашлось в вещмешке Волченко: хлеб — тёмный, тяжёлый, с привкусом ржаной закваски, — кусок сала, просоленного до каменного состояния, три варёных яйца, завёрнутых в обрывок «Восточно-Сибирской правды». Хлеб он отламывал руками — ножа в мешке не было. Сало жевал долго, привыкая к вкусу, от которого его желудок, воспитанный на суши-барах и доставке, должен был восстать. Не восстал. Тело Волченко знало эту еду. Желудок принял всё без возражений — сытый, довольный.

К полудню тайга стала реже. Посёлки — деревянные дома, огороды за покосившимися заборами, дым из труб. Бабы развешивали бельё. Мужик в телогрейке колол дрова у крыльца. Лошадь, запряжённая в телегу, стояла у колодца и пила из ведра.

Потом слева открылся Амур.

Волков прижался лбом к стеклу. Он видел этот Амур тысячу раз — из окна кабинета, с набережной, с моста. Но тот Амур был другим: бетонные берега, прогулочные катера, рекламные щиты на набережной. Этот — дикий. Мутная вода несла брёвна, ветки, обрывки чего-то. Баржи шли медленно, тяжело, чёрные от копоти. Рыбацкие лодки жались к берегу.

Хабаровск открылся с холмов. Деревянный, дымный, с редкими каменными зданиями, которые торчали над серой застройкой. Вокзал — тот же, что и в его время, тот же фасад, те же арки, — но без стеклянной пристройки, без парковки, без электронного табло. Площадь перед ним — грунтовая, утоптанная, в лужах. Грузовики-полуторки, подводы, толпа.

Волков спрыгнул с подножки на перрон. Воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий рекой, дымом, хвоей. Сентябрь. Хабаровск. Тысяча девятьсот тридцать седьмой год.

Перрон кишел людьми. Красноармейцы строем, военный с портфелем, бабы с мешками, мужики в кепках и косоворотках, носильщики с тележками, беспризорник лет десяти — шныряет между ног, высматривает карманы. Репродуктор на столбе хрипел: «...трудовой героизм... перевыполнение плана... бдительность — главное оружие советского гражданина...»

Он шёл через толпу и впитывал. Запах махорки — густой, едкий, не как сигаретный дым. Звук — не автомобилей, а копыт по мостовой. Цвет — серый, коричневый, хаки. Ни одной яркой вещи, ни одной вывески с подсветкой.

Улица Карла Маркса — без асфальта, деревянные тротуары из досок, двухэтажные дома с облупленными фасадами. Водовоз в телеге — бочка на колёсах, лошадь тянет неохотно, мужик дремлет, вожжи обмотаны вокруг кулака. Мальчишки — босые, в коротких штанах — гоняют жестяную банку по обочине. Баба торгует семечками из корзины, стакан — две копейки. Вывеска на стене: «Артель «Красный пищевик». Хлеб. Баранки. Пряники.» Буквы — по трафарету, красной краской, неровные.

Серышева — булыжник, редкие полуторки, извозчик с заморенной кобылой. Прогрохотал автобус — тупорылый, облупленный, с подножкой, на которой висели пассажиры. Шофёр давил на клаксон. На углу — милиционер в синей гимнастёрке, свисток в зубах.

Здание управления РКМ на Ленина, двенадцать — кирпичное, двухэтажное, с деревянным крыльцом и красным флагом. Часовой у входа. Доска объявлений, портрет Сталина за стеклом, плакат с указующим пальцем: «Враг не дремлет!»

Волков — нет, Волченко, теперь только Волченко — поднялся по ступеням.

За дверью, в полутёмном коридоре, стоял человек в форме НКВД. Подтянутый, аккуратный, в отглаженной гимнастёрке. Лет тридцать восемь, может, сорок. Спокойное лицо. Петлицы капитана государственной безопасности.

Он посмотрел на Волченко. Без интереса, без любопытства — как смотрят на мебель, которую несут мимо. Глаза — светлые, почти прозрачные. Спокойные. Ничего лишнего в лице — ни раздражения, ни доброжелательности. Профессиональная пустота.

— Документы.

Волченко достал удостоверение. Капитан раскрыл, прочитал — не быстро, внимательно, строчку за строчкой. Сверил фотографию с лицом. Сравнил. Закрыл. Вернул.

— Распределительная комиссия — завтра, в девять ноль-ноль. Второй этаж, кабинет шесть.

Капитан достал из кармана блокнот. Записал что-то — карандашом, мелким ровным почерком. Убрал.

— Ночевать — общежитие на Серышева, третий корпус. Койка будет. Дежурный знает.

Пауза. Капитан уже смотрел мимо, в глубину коридора, но прежде чем уйти, добавил:

— Опоздание на комиссию — рапорт. Нетрезвый вид — рапорт. Вопросы?

— Никак нет.

— Свободен.

Волченко вышел на крыльцо. Сел на ступеньку. Вещмешок — на колени.

Капитан государственной безопасности. По табели о рангах — это как армейский полковник. Человек, который может взять любого в этом городе за шкирку и бросить в подвал. И он запомнил фамилию Волченко — записал в блокнот. Аккуратно, карандашом. Привычка, от которой холодело в животе.

Город лежал перед ним — чужой, деревянный, низкий. Солнце садилось за сопки, тени ложились длинными полосами по улице. Где-то хлопнула дверь. Залаяла собака. Пахло печным дымом — топили уже, хоть ещё сентябрь. Дальневосточный сентябрь. Волков помнил: здесь заморозки начинаются рано, в октябре уже минус.

Где-то в этом городе жил человек, который убивал женщин. Или ещё не начинал. Или уже начал, и тела лежали в лесополосах, не найденные, не опознанные, не оплаканные. Через восемьдесят лет его внук воткнёт нож Волкову под рёбра в тёмном подъезде. Если, конечно, ниточка «мой дед» вообще куда-то вела, а не была бредом умирающего.

Он достал из мешка папиросу. «Беломорканал» — мятая пачка с картой на обложке. Прикурил от спички. Табак — крепкий, горький, продрал горло до самых лёгких. Это тело умело курить. Привычка прежнего хозяина, не его.

Руки не дрожали. Уже нет.

Завтра — комиссия.

Глава 3

Койка пахла хлоркой и чужим потом.

Волченко лежал с открытыми глазами и считал трещины на потолке. Семнадцать. Одна — длинная, от стены до лампочки, — похожа на реку на карте. Остальные — мелкие, паутинные, расходятся от углов. Штукатурка пузырилась и готовилась отвалиться.

Общежитие на Серышева — барак, перегороженный фанерными стенками. Комната на двоих: две железные кровати, тумбочка, табуретка, гвоздь в стене вместо вешалки. Сосед — Рябов, из прокуратуры, — заявился за полночь, буркнул «здорово» и захрапел. За фанерой храпели ещё в три голоса: молодые лейтенанты, приехавшие по распределению.

Волченко не спал. Тело молодое, выносливое — не жаловалось. Голова работала.

Он готовился к экзамену. Самому важному.

Распределительная комиссия — это не формальность. Это люди, которые будут смотреть ему в глаза и задавать вопросы. Битые, прожжённые — в органах тридцать седьмого дураков не держали. Дураков расстреливали вместе с умными, но до расстрела — работали.

Что знает выпускник Иркутской школы милиции, 1937 года выпуска?

Уголовный кодекс РСФСР 1926 года. Уголовно-процессуальный кодекс. Основы криминалистики — примитивные по меркам его времени. Дактилоскопия — снятие отпечатков, классификация по Гальтону-Генри. Фотографирование по методу Бертильона. Осмотр места происшествия. Составление протокола — от руки, пером, с печатью. Допрос — без диктофона, без видеозаписи, каждое слово писать. Оперативная работа — агентура, наблюдение, засады.

Что знает прокурор Волков, 2024 года?

Всё остальное. ДНК-анализ, цифровую криминалистику, профайлинг, компьютерные базы, анализ паттернов поведения, географическое профилирование. Всё, что в тридцать седьмом не существовало.

Задача: притвориться, что он знает первое и не знает второго. Играть выпускника — средненького, непримечательного. Не самого умного, но и не тупого. Серую мышь, которую забудут через пять минут после выхода из кабинета.

Он встал в шесть. Умылся ледяной водой — рукомойник в коридоре, жестяной, с гремучим носиком. Побрился опасной бритвой, которую нашёл в вещмешке Волченко, — лезвие тупое, мыло хозяйственное, скребло по коже как наждак. Порезался дважды. Прижёг одеколоном — дешёвым, едким, от которого глаза слезились.

Форма — в мешке, свёрнутая. Гимнастёрка, бриджи, ремень, фуражка. Он оделся, застегнулся, подтянул ремень. Посмотрел в осколок зеркала, прибитый к стене над рукомойником.

Лейтенант милиции. Молодой, подтянутый, с порезом на подбородке. Серые глаза, стриженый затылок, петлицы. Нормально. Обычно. Один из сотни.

На крыльце общежития стоял парень его возраста — круглолицый, с рыжими бровями, в такой же форме. Курил, переминался с ноги на ногу.

— Тоже на комиссию? — спросил он, не дожидаясь приветствия.

— Да.

— Морозов. Виктор. Из Новосибирской школы. Ты откуда?

— Волченко. Иркутская.

— У-у. Говорят, у вас Кравченко криминалистику читал. Строгий?

Волченко не знал, кто такой Кравченко. Но выпускник школы — знал бы.

— Строгий, — кивнул он. — Гонял нас.

— Наш Белкин тоже зверь был. На зачёте половину группы завалил. — Морозов затянулся, выпустил дым. — Слушай, а ты куда хочешь? В угрозыск или в ОБХСС?

— Угрозыск.

— Я тоже. Говорят, тут бандитов хватает. Хунхузы, контрабандисты. И японцы рядом. — Морозов понизил голос. — А ещё говорят, в комиссии сидит сам Ларионов. Знаешь кто это?

— Нет.

— Замначальника краевого управления милиции. Весь угрозыск под ним. Мужик серьёзный. Говорят, он по глазам видит — годишься ты или нет. — Морозов докурил, бросил окурок, затоптал. — Ладно, пошли. Опаздывать нельзя.

Здание на Ленина — то же, что вчера. Крыльцо, часовой, красный флаг. Но утром оно выглядело иначе — люднее, шумнее. По коридорам ходили люди в форме, хлопали двери, стучала пишущая машинка. Пахло табаком, сургучом и мокрыми сапогами.

Кабинет шесть — второй этаж, дверь, обитая коричневым дерматином. В коридоре перед ней — пять человек. Все молодые, все в форме, все одинаково напряжённые. Морозов пристроился к стенке и замолчал. Волченко встал рядом.

Ждали.

Из кабинета выходили по одному — бледные, с красными ушами. Один, совсем молодой, с пушком вместо усов, вышел и прислонился к стене.

— Ну что? — шёпотом спросил Морозов.

— Нормально. Вроде. Ларионов спросил про Уголовный кодекс, статью сто тридцать шесть. Я ответил. Потом — про осмотр места происшествия. Тоже ответил. Потом спросил зачем я в милицию пошёл. Я сказал — бороться с преступностью. Он посмотрел так… — Парень сглотнул. — Не знаю, взяли или нет.

— Волченко! — рявкнул голос из кабинета.

Волченко вошёл.

Длинный стол, покрытый зелёным сукном. За ним — четверо. Волченко считал их, как считал подсудимых: по лицам, по рукам, по тому, как сидят.

Первый — в центре, грузный, лет пятидесяти, с бритой головой и тяжёлым взглядом. Петлицы майора милиции. Ларионов. Замначальника управления. Руки на столе — широкие, с узловатыми пальцами, правая постукивает карандашом.

Второй — худой, в очках, гражданский пиджак, лысина прикрыта зачёсом. Кадровик, скорее всего. Перед ним — папка с бумагами.

Третий — капитан госбезопасности, тот самый, из вчерашнего коридора. Сидел чуть в стороне, откинувшись на спинку стула. Блокнот на колене. Карандаш в пальцах — не пишет, крутит. Смотрит. Слушает.

Четвёртый — политрук. Петлицы, звёздочка на рукаве. Молодой, лет тридцати, с острыми скулами и глазами, которые оценивали каждого быстро и окончательно.

— Садитесь, — сказал Ларионов.

Стул перед столом — деревянный, жёсткий. Волченко сел. Спину держал прямо, руки — на коленях. Не расслабленно, не напряжённо. Курсант на экзамене. Обычный, нервничающий, старательный.

Ларионов полистал бумаги.

— Волченко Михаил Андреевич. Двадцать пять лет. Иркутская школа, выпуск тридцать седьмого. Специализация — уголовный розыск. Характеристика… — он прищурился, — положительная. Дисциплинирован, успеваемость средняя, замечаний нет. Так?

— Так точно.

— Средняя, — повторил Ларионов с нажимом. Карандаш стукнул по столу. — Не отличник.

— Никак нет.

— Почему?

Волченко чуть помедлил. Ровно столько, сколько помедлил бы настоящий выпускник, который не ждал такого вопроса.

— Теория давалась труднее, чем практика, товарищ майор. На стрельбах и на практических занятиях — отлично. По кодексам — четвёрки.

Ларионов кивнул. Не одобрительно, не неодобрительно. Принял к сведению.

— Статья сто тридцать шесть Уголовного кодекса. Содержание.

— Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Лишение свободы на срок до десяти лет.

— Какие обстоятельства?

— Корыстные побуждения, ревность, если убийство совершено лицом, ранее судимым за убийство, если…

— Достаточно. Сто тридцать седьмая?

— Умышленное убийство без отягчающих. До восьми лет.

Ларионов повернулся к кадровику. Тот что-то черкнул в блокноте.

— Осмотр места происшествия. Порядок действий.

— Оцепление. Осмотр подходов. Фиксация обстановки — фотографирование, описание. Поиск следов — отпечатки, следы обуви, волосы, волокна. Изъятие вещественных доказательств с составлением протокола. Опрос свидетелей.

Ларионов слушал, подперев подбородок кулаком. Волченко отвечал механически — отвечал то, что должен был знать выпускник школы. Базовые вещи, учебник, первый курс. Ни слова лишнего.

— Методы дактилоскопии, — подал голос кадровик.

— Порошковый метод. Нанесение на гладкую поверхность для выявления латентных следов. Сравнение с картотекой по системе Гальтона-Генри. Классификация по типам узоров — петлевые, дуговые, завитковые.

Кадровик кивнул. Волченко видел — доволен. Чётко, по учебнику, без заминок.

Политрук подался вперёд.

— Волченко, вы член ВКП(б)?

— Нет, товарищ политрук. Кандидат.

— Давно?

— С ноября прошлого года.

— Комсомольский стаж?

— Семь лет.

— Почему пошли в милицию?

Волченко смотрел на политрука. Вопрос с подвохом — любой ответ мог быть неправильным. «Бороться с преступностью» — пустая фраза, на которой парень с пушком только что погорел. Нужно что-то конкретное.

— Отец работал на железной дороге. Путевой обходчик. У них на участке убили сторожа — ограбили и зарезали. Милиция нашла бандита за два дня. Мне было двенадцать. Запомнил.

Тишина. Политрук откинулся назад. Удовлетворён. История простая и правильная — рабочая семья, детское впечатление, осознанный выбор. Неважно, правда это или нет. Важно, что звучит как правда.

Кем был отец настоящего Волченко — обходчиком, сапожником или вовсе неизвестно кем, — он понятия не имел. Он говорил то, что должен был сказать. Легенду.

Ларионов переглянулся с кадровиком.

— Вопросов больше нет. — Пауза, взгляд вбок. — Или у вас есть, товарищ Корнеев?

Корнеев поднял голову от блокнота.

— Один вопрос.

Голос — ровный, без напряжения. Как у человека, который спрашивает из вежливости, не из интереса. Волченко посмотрел на него. Светлые глаза, спокойное лицо, карандаш между пальцами. Капитан госбезопасности — человек, от которого в этом кабинете зависело больше, чем от всех остальных вместе взятых.

— Волченко, вы приехали работать в угрозыск. Предположим, вас направляют на убийство. Вы приезжаете, видите труп. Женщина. Удушение. Следов борьбы нет. Вещи на месте. Что вы делаете?

Стандартный вопрос. Осмотр, оцепление, протокол. Он уже отвечал на это. Но Корнеев не спрашивал про процедуру — он смотрел, как Волченко думает.

— Оцепляю, составляю протокол осмотра, вызываю эксперта, — ответил Волченко.

— Хорошо. А о чём вы подумаете — не что сделаете, а о чём подумаете, — когда увидите тело?

Ловушка. Простой выпускник ответит: «Найти убийцу». Опытный следак скажет: «Мотив». Прокурор с тридцатилетним стажем скажет другое.

Волченко стиснул зубы. Играй. Ты выпускник. Ты — зелёный щенок с корочками.

— Подумаю, кто мог это сделать. Муж, сожитель, знакомый. Ограбление исключено — вещи на месте. Значит, личные мотивы.

Нормально. Правильно. По учебнику. Но язык — проклятый, привычный, натренированный тридцатью годами — добавил:

— И ещё подумаю — нет ли похожих случаев. По способу. Удушение без следов борьбы — это не бытовое. Это контроль. Значит, жертва либо знала убийцу и доверяла, либо убийца умеет обездвижить быстро. Если первое — круг поиска узкий. Если второе — стоит проверить, не было ли аналогичных случаев.

Тишина.

Волченко понял, что сказал лишнее, — с задержкой в полсекунды. Слово «контроль» — вот что выдало. Не «контроль» как термин, он в любом учебнике. А интонация. Ход мысли. Выпускник школы не думает так — от частного к паттерну, от одного тела к серии. Выпускник школы думает: кто убил. Не — сколько раз он убивал до этого.

Ларионов смотрел на него из-под тяжёлых бровей. Кадровик перестал писать. Политрук нахмурился — не понял, но почувствовал что-то.

Корнеев — не шевельнулся. Карандаш между пальцами замер. Глаза — те же, светлые, спокойные. Но что-то в них изменилось. Что-то мелькнуло и погасло — быстро, как искра от кремня, которая не зажгла трут.

— Аналогичных случаев, — повторил Корнеев. Без вопросительной интонации. Констатация.

Волченко заставил себя пожать плечами.

— Нам преподаватель на криминалистике говорил — всегда проверяйте картотеку. Может, похожее уже было.

Ложь. Никакой преподаватель ему этого не говорил. Но фраза «нам преподаватель говорил» — щит, за которым можно спрятать что угодно. Комиссия не поедет в Иркутск проверять, что говорил или не говорил преподаватель Кравченко.

Ларионов хмыкнул.

— Преподаватель правильно говорил. — Помолчал. — Хотя для выпускника — мысль интересная.

Корнеев ничего не сказал. Записал что-то в блокнот. Убрал.

— Свободны, — сказал Ларионов. — Результат объявим через час. Ждите в коридоре.

Волченко встал, козырнул, вышел. Закрыл дверь. Прислонился к стене.

Идиот.

Тридцать лет практики — и он не смог удержать язык за зубами на первом же допросе. Не допросе — собеседовании. Привычка — анализировать, раскладывать, выстраивать цепочку — вылезла раньше, чем он её поймал. Как рефлекс. Как кашель.

Списали ли? Ларионов — да. Для него это «способный парень, хороший преподаватель». Кадровик — ему всё равно. Политрук — не понял.

Корнеев — непонятно.

Корнеев записал. Что именно — неизвестно. Может быть, «толковый выпускник». А может быть — «откуда двадцатипятилетний лейтенант знает то, что знают следователи с двадцатилетним стажем».

Ладно. Что сделано — сделано. Больше — ни одного лишнего слова. Ни одного.

Морозов ждал в коридоре.

— Ну как?

— Нормально.

— Что спрашивали?

— Кодекс, осмотр, дактилоскопию. Обычное.

— А энкавэдэшник? Корнеев? Он всем задаёт вопрос — у каждого свой.

— Спросил, о чём я подумаю на месте убийства.

Морозов присвистнул.

— Нехило. Меня спросил, кому я первому доложу — начальнику отдела или ему. Я ответил — начальнику отдела. Он кивнул. Не знаю, правильно или нет.

Час тянулся как резина. Коридор — длинный, с облупленной краской на стенах, лампочка под потолком тусклая, сорокаваттная. Лавка у стены — деревянная, отполированная штанами до блеска. Лейтенанты сидели, курили, молчали. Один грыз ноготь. Морозов чертил что-то на клочке бумаги.

Дверь открылась.

— Все — заходите.

Встали, вошли, выстроились в линию.

Ларионов зачитывал по списку. Морозов — ОБХСС, Мальцев — участковый в Бикинский район, Храпов — участковый в Вяземский, Дзюба — паспортный стол. Каждый получал бумагу с назначением, козырял и выходил.

— Волченко.

Волченко шагнул вперёд.

— Отдел уголовного розыска. Группа Сёмина.

Ларионов протянул бумагу. Волченко взял, козырнул.

— Сёмин — в третьем кабинете, — добавил Ларионов. — Если найдёшь его трезвым.

Кто-то из комиссии негромко фыркнул. Корнеев — нет. Корнеев смотрел на Волченко ровно, без выражения. Потом перевёл взгляд на свой блокнот.

Третий кабинет — конец коридора на первом этаже. Дверь приоткрыта. Волченко постучал. Тишина. Постучал громче.

— Открыто, ёлки-палки, — прохрипел голос изнутри. — Чего стучишь, не заперто.

Волченко вошёл.

Кабинет — маленький, с одним окном, заваленный бумагами. Два стола, оба — под завалами папок. На стене — карта Хабаровска, утыканная булавками. Портрет Дзержинского в рамке — криво, гвоздь торчит. На подоконнике — пустая бутылка и стакан с мутной водой.

За столом сидел человек, который не мог быть никем, кроме Сёмина.

Грузный, среднего роста, с лицом в красных прожилках, которые рассказывали историю его отношений с водкой лучше любого протокола. Глаза — маленькие, воспалённые, но цепкие. Он смотрел на Волченко снизу вверх, не вставая, и жевал баранку.

— Ты кто?

— Лейтенант Волченко. Назначен к вам в группу.

Сёмин пожевал баранку. Отряхнул крошки с живота.

— Назначен. — Помолчал. — Сядь.

Волченко сел на второй стул — шаткий, с одной короткой ножкой.

Сёмин оглядел его — как барышник на ярмарке оценивает лошадь, прикидывая, сколько она протянет.

— Школу кончил?

— Иркутскую.

— Стреляешь?

— Хорошо.

— Пьёшь?

Волченко чуть помедлил.

— Умеренно.

Сёмин хмыкнул.

— Умеренно — это как? Стакан или два?

— Зависит от повода.

Сёмин хмыкнул ещё раз — одобрительнее.

— Ладно, лейтенант. — Он встал, оказался ниже Волченко на голову. Одёрнул гимнастёрку, которая топорщилась на животе. — Значит, так. Правила простые. Первое — я старший, ты младший. Второе — рот закрыл, глаза открыл. Третье — к начальству с жалобами не бегать. Четвёртое — вопросы?

— Нет вопросов.

— Врёшь. Все новички врут. — Сёмин подошёл к подоконнику, убрал бутылку в ящик стола. — Ладно. На сегодня — устраивайся. Стол — вон тот. Тряпки в углу, протрёшь. Завтра с утра — в город. И дело есть. Посмотрю, на что ты годишься.

Он натянул фуражку, накинул шинель.

— Портфель на столе — не трогай. Там дела. Карту на стене — изучи. К утру чтоб знал город. Хотя бы центр.

Сёмин ушёл. Хлопнул дверью.

Волченко остался один. Посмотрел на карту. Хабаровск тридцать седьмого года — другой город. Улицы, которые он знал, назывались иначе. Районы, которых ещё не было. Река — та же.

Он подошёл к карте. Провёл пальцем по улицам. Карла Маркса — есть. Ленина — есть. Серышева — есть. Волочаевская, Запарина. Дальше — пустота. Леса, сопки, просёлочные дороги, отмеченные пунктиром.

Булавки. Красные — пять штук. Все — на окраинах, в районе лесополос и промзон. Волченко присмотрелся. Рядом с каждой булавкой — дата, написанная карандашом мелким почерком.

Дела Сёмина. Нераскрытые, судя по красному цвету. Пять нераскрытых дел — для одного следователя — это много.

Волченко сел за стол. Протёр его тряпкой. Положил руки на пустую столешницу.

Первый день. Первый напарник. Первый кабинет. И Корнеев с блокнотом где-то наверху.

Завтра — город. И первое дело.

Глава 4

Сёмин пришёл в восемь — с запахом вчерашней водки и свежей баранки.

Волченко уже сидел за протёртым столом и изучал карту. За два часа до прихода напарника он обошёл город от общежития до управления и обратно: прошёлся по Ленина, свернул на Карла Маркса, дошёл до набережной. Считал перекрёстки, запоминал повороты, искал ориентиры. Город ложился в голову непросто — тот же и не тот, как лицо знакомого после тяжёлой болезни.