Волчара из будущего. Первая кровь

Александр Фрост

Волчара из будущего. Первая кровь

Глава 1

Папка не закрывалась.

Волков впихнул её в ящик — картон разбух от бесконечного перелистывания, замок не защёлкивался. Вытащил обратно. Положил на стол. Провёл ладонью по обложке, на которой шариковой ручкой было выведено: «Личное. Сводка. Не регистрировать».

Внутри — фотографии. Копии копий, мутноватые, снятые через запотевшее стекло времени. Волков давно не нуждался в снимках — лица стояли перед глазами без подсказок, в любое время суток, в любой последовательности.

Наталья Сомова. Тридцать два года. Хабаровск. Лесополоса у объездной, январь двенадцатого. Ирина Лещенко. Двадцать восемь. Комсомольск-на-Амуре, осень четырнадцатого. Тамара Гудкова. Сорок один. Биробиджан. Виктория Пак. Двадцать четыре. Амурск.

И дальше — ещё три имени, те же города по второму кругу, три тела в местах, куда живые люди не заглядывают.

Семь женщин. Четыре города. Двенадцать лет.

Он разложил снимки веером по столу. Рядом — общая тетрадь, исписанная его почерком. Не протоколы, не рапорты. Записная книжка, в которую он три года заносил всё, что не ложилось в официальные бумаги. На первой странице — список. Семь фамилий столбиком, напротив каждой — даты, города, обстоятельства обнаружения тел. На второй — карта. Грубая, нарисованная от руки, с кружками и стрелками. На третьей — профиль. Тот, который он составил сам, без криминалистов-профайлеров, потому что официально никакой серии не существовало, а значит, и профиль заказывать было не на что.

Все жертвы — одинокие, приезжие, без близких или с роднёй, которая давно перестала звонить. Все найдены за городом: лесополосы, обочины, заброшенные дачные посёлки. Характер повреждений... Волков сложил фотографии обратно в стопку и аккуратно выровнял края. Характер повреждений повторялся. Не в деталях — экспертизы делали разные специалисты, описывали по-разному, каждый со своими привычками и терминами. Но логика — одна. Последовательность действий убийцы. Волков видел её, как видят рисунок в шуме — стоит разглядеть один раз, и уже невозможно развидеть.

Но доказать — другое дело. Он положил поверх снимков листок, на котором месяц назад набросал список совпадений. Порез на левом запястье жертвы. Неглубокий, сделанный до основных повреждений. Контрольный — убийца проверял реакцию. Или пробовал лезвие. У Сомовой, у Лещенко, у Черных. Три из семи. У остальных четырёх эксперты могли не зафиксировать — списали на посмертные, не придали значения. Районный эксперт в Амурске — это фельдшер с двухнедельными курсами, а не специалист из Москвы.

Три совпадения из семи. Ему хватало. Суду — нет. Генералу — тем более.

Главная проблема была не в доказательствах. Семь следователей из разных отделов в четырёх городах вели семь отдельных дел. Каждый варился в своей кастрюле. Тут — висяк без свидетелей. Там — подозревали бродягу, не подтвердилось. Здесь — сосед по общежитию, алиби из железа. Семь папок на семи полках, и ни один следователь не поставил свою рядом с соседской.

Волков поставил. Три года назад запросил все шесть, что были тогда, — прокурор Хабаровского края имеет право, и он этим правом воспользовался без колебаний. Разложил на столе, повесил карту на стену, вколол кнопки по городам, натянул нитки. Жена Лариса зашла вечером, постояла в дверях, сказала: «Ты как маньяк из кино». Развернулась и ушла варить борщ.

Через полгода ушла насовсем. Но не из-за карты и не из-за кнопок. Из-за того, что карта была интереснее борща. И Волков ни разу не попытался это опровергнуть.

Профиль, который он составил, занимал третью страницу тетради. Мужчина. Тридцать пять — шестьдесят. Образован — не гений, но выше среднего. Работа связана с разъездами по краю: командировки, проверки, маршруты. Социально адаптирован. Скорее всего женат или был женат. Не привлекает внимания. Может быть приятен в общении. Из тех, кого соседи описывают одинаково: «Тихий, вежливый, здоровался всегда». Из тех, кого не подозревают до самого конца.

Таких не ловят по горячим следам. Таких ловят, когда они ошибаются, — или когда кто-то выкладывает семь дел на один стол и замечает нитку. Этот не ошибался. А нитку заметил только Волков, и три года его за неё дёргали.

Телефон на столе дёрнулся, провернулся на полоборота от вибрации. Экран — белый свет в полутёмном кабинете. Дочь. Ксения. Волков посмотрел на экран — «Ксюша, дочь» — и убрал палец с кнопки ответа. Отклонил. Завтра. Она поймёт.

Он поднялся. Спина хрустнула — привычно, между лопатками и в пояснице. Пятьдесят пять лет. Тридцать из них — в прокуратуре. Начинал в посёлке, где асфальт заканчивался за сельским клубом, а ближайшая экспертная лаборатория находилась в ста двадцати километрах на рейсовом автобусе, который ходил три раза в неделю. Отец — слесарь пятого разряда на судоремонтном. Мать — продавщица в универмаге, отдел тканей. Юрфак он окончил на одном упрямстве, без связей и без денег, и на выпускном банкете, куда пришёл в единственном костюме, декан пожал ему руку и сказал: «Далеко пойдёшь, Волков. Вопрос — куда».

Дошёл до прокурора края. Дальше — не захотел. В Москву не поехал, когда звали. Генеральскую должность не принял, когда предлагали. Остался здесь, на Дальнем Востоке, среди тайги, рек и людей, которых понимал без переводчика.

Позывной Волчара приклеился в девяностые. Молодые опера из убойного отдела наблюдали, как он вёл допрос подозреваемого по делу Хромова — серия разбойных нападений, четыре трупа, весь край на ушах. Допрос длился одиннадцать часов без перерыва. Хромов сломался на девятом. Один из оперов потом сказал в курилке: «Он не допрашивает — он глотку рвёт. Волчара, мать его». Застряло. Звали так за глаза, но Волков знал. И не возражал.

Кабинет прокуратуры в девять вечера — мёртвая зона. Две лампы из четырёх работали. Оставшиеся две мигали третий месяц, заявка на замену лежала у завхоза, и завхоз, судя по всему, использовал её как подставку под чай. На подоконнике — фикус, высохший до состояния гербария. Подарок секретарши Нины Васильевны ко Дню юриста позапрошлого года. Волков его не поливал. Не из забывчивости — из принципа: не любил живое в кабинетах.

Папку он убрал в сейф. Не в ящик — в сейф. Тетрадь — туда же.

Коридор гулял пустотой. Линолеум, стены цвета больничной тоски, портрет на стене у лестницы — стекло треснуло в углу, менять никто не собирался. Волков прошёл мимо дежурного поста. За стойкой — парень в мятой форме, с термосом и телефоном в руках.

— Михаил Александрович, уходите?

— Нет, Кузнецов, я мираж. Сигнализацию на втором проверь — мигает.

— Сделаю.

— Не «сделаю». Сейчас проверь.

— Есть.

Лестница. Широкая, гулкая, каждый шаг — эхо. Волков спускался и думал не о деле. О борще. Вчерашний борщ стоял в холодильнике: свёкла, капуста, картошка, кусок грудинки. Варить научился после развода — ютуб, три неудачных попытки, с четвёртой получилось нечто съедобное. Лариса готовила лучше. Лариса теперь жила с Геннадием Павловичем, стоматологом, в трёхкомнатной с балконом на набережную. Геннадий Павлович умел делать имплантаты и не умел допрашивать серийных убийц. Лариса выбрала имплантаты. Волков не винил.

Входная дверь — тяжёлая, стальная, с кодовым замком. Октябрь навалился мокрым холодом. Парковка — пять машин, три из них служебные. Камри Волкова стояла у крайнего фонаря, который горел через раз.

Сел. Ключ. Движок схватился со второго — аккумулятор просился на замену с августа. Печка загудела, из дефлекторов потянуло холодом, который медленно теплел. Волков положил руки на руль и посидел, глядя через лобовое на пустой двор прокуратуры.

Телефон мигнул в кармане. Сообщение от Ксении: «Пап, набери когда сможешь. Не горит». Не горит — значит, завтра. Она привыкла.

Двадцать минут до дома. В десять вечера пробок не бывает — город засыпал рано, особенно по будням. Волков ехал на автомате: проспект, светофоры, оранжевый ритм фонарей. Мимо кинотеатра «Гигант» — закрытого, с забитыми фанерой окнами, — мимо гостиницы «Интурист», мимо парка, где деревья стояли голые и чёрные, как обугленные спички.

Мысли вернулись. Всегда возвращались — как вода в колею.

Последняя жертва. Алёна Черных. Двадцать шесть лет. Из Читы. Горничная в «Интуристе». Комната у пенсионерки на Карла Маркса. Пропала в апреле после ночной смены — вышла из гостиницы в четыре утра, до дома семнадцать минут пешком, не дошла. Нашли через девять дней в лесу за Красной Речкой. Грибник наткнулся, вызвал полицию, блевал полчаса в кусты.

Следственный комитет отработал два месяца. Полторы сотни опрошенных. Камеры — ни одна не захватила нужный отрезок маршрута, два перекрёстка оставались слепыми зонами. Таксисты, ночные смены, водители мусоровозов — никто ничего. Дело легло на полку.

Волков забрал его в августе. Обложился экспертизами, сидел ночами, сопоставлял с шестью предыдущими. И вычитал то, чего местные не увидели, — или не захотели увидеть, потому что увидеть означало признать: убийца не случайный бродяга, а человек с системой.

Порез на левом запястье. До основных повреждений. Контрольный.

Тот же приём, что у Сомовой и Лещенко. Любой адвокат назвал бы это совпадением.

Генерал так и назвал.

«Михаил Александрович, — сказал генерал Дроздов месяц назад, откидываясь в кресле, — ты хочешь, чтобы я доложил наверх о серийном убийце на подведомственной территории? Ты понимаешь, что это значит? Москва приедет. Комиссия. Проверка. Три звезды полетят, и моя — первая. Дай мне что-нибудь, кроме порезов на запястьях, и я тебе дам группу из двенадцати человек».

Волков не дал. Пока.

Он свернул с проспекта. Район Южный — панельные девятиэтажки, стоящие шеренгой, как новобранцы на плацу. Ларьки. Тополя с обрубленными кронами — спилили весной, после того как ветка упала на детскую площадку. Его дом — третий от угла, третий подъезд, пятый этаж. Квартира, купленная после развода за два дня и обставленная за три: диван, стол, шкаф, телевизор, который он включал раз в неделю. Лариса, увидев фото, сказала Ксении: «Твой отец живёт как арестант на поселении». Волкова устраивало.

Лифт не работал вторую неделю. Он и работающим не пользовался — пять этажей пешком, единственная физическая нагрузка, если не считать допросов.

Припарковался во дворе. Заглушил двигатель. Посидел, положив руки на колени.

Мысль, которая грызла последний месяц: а если серия длиннее? Если первое убийство — не Сомова в двенадцатом? Если это тянется из девяностых? Из восьмидесятых? Другие города, другие следователи, которые так же вели свои дела вслепую, не зная о соседних. Если этому — десятилетия? Тогда жертв не семь. Тогда их — десятки.

Он тряхнул головой. Борщ. Душ. Четыре часа сна. Завтра — совещание у Дроздова.

Выбрался из машины. Воздух пах мокрой листвой и чуть-чуть — палёным: кто-то жёг мусор за гаражами. Нормальный запах нормального двора.

Домофон пискнул. Дверь подъезда тяжело подалась, скрипнула петлями. Лампочка на первом этаже не горела — третий раз за осень: то ли перегорела, то ли выкрутил кто-то из местных алкоголиков на закуску. Волков шагнул в темноту и привычно нашарил перила.

Три ступени.

Удар пришёл из-под лестницы — из мёртвого угла, который не просматривался ни от двери, ни сверху. Короткий, жёсткий, костяшками в скулу. Голова мотнулась, затылок впечатался в почтовые ящики, жесть загрохотала по стене.

Тело сработало раньше мысли. Волков ушёл вниз — присел, сгруппировался. Тридцать лет назад — бокс, секция при «Динамо», три года тренировок, потом бросил. Но руки помнят. Выбросил правую вслепую, кулак нашёл мягкое — живот или бок. Нападавший шумно выдохнул, отшатнулся на полшага.

Темнота — полная. Ни контура, ни силуэта. Только звуки: чужое дыхание — молодое, резкое, — шорох подошв по кафелю, скрежет чего-то металлического. И запах — пот, дешёвый табак, адреналин.

Волков перехватил чужое запястье. Тонкое, жилистое, крепкое. Парень. Двадцать пять — тридцать. Левша — бил с левой, Волков отметил машинально, как отмечал детали на допросах: автоматически, не думая.

Нож он не увидел — почувствовал. Лезвие вошло под рёбра слева, между курткой и ремнём, точно туда, где ткань натягивалась при наклоне. Не пьяная поножовщина — кто-то знал анатомию. Или тренировался.

Секунда — пустая, без ощущений. Холод — как от куска льда, приложенного к голой коже. Потом — жар. Волной, от рёбер к позвоночнику, и дальше — в ноги, в пальцы, в зубы.

Волков перехватил руку с ножом, попытался вывернуть кисть — но пальцы уже слабели, скользили по чужой коже. Ударил лбом — попал в переносицу. Хрящ хрустнул. Нападавший дёрнулся назад, выдернул руку. Нож ушёл — вместе с ним.

Три секунды тишины. Оба дышали.

— Не надо было копать, Волчара.

Голос молодой, хриплый. Местный говор — мягкие окончания, проглоченные гласные. Хабаровский.

— Не надо было.

Волков привалился к стене. Левый бок горел. Рука, прижатая к ране, стала мокрой и горячей. Кровь текла быстрее, чем он рассчитывал, — значит, задета не только мышца. Прокурорская привычка: оценивать повреждения тел. До сегодняшнего дня — всегда чужих.

Нападавший шагнул ближе. Дышал со свистом — сломанный нос мешал.

— Мой дед... — голос дрогнул, и Волков услышал в этой дрожи не страх — ярость. — Мой дед — ты бы до него никогда не добрался. Никогда. А теперь — точно не доберёшься.

Дед.

Волков вцепился в это слово, как тонущий — в кусок доски. Не отец — дед. Поколение. Если парню двадцать пять — тридцать, его дед — ровесник тридцатых. Или старше. Хабаровский край, местный говор, значит — отсюда, не приезжий. Если серия тянется от деда... если убийца — не один человек, а линия... дед, отец, внук...

Второй удар ножом — снизу, в бедро. Короткий, точный, деловитый. Нога подломилась. Волков сполз по стене, спина скребла по почтовым ящикам, кафель ударил в колени.

Он попытался крикнуть. Из горла вышел хрип — негромкий, бесполезный.

Нападавший стоял над ним. Дышал. Две секунды. Три. Потом — быстрые шаги к двери подъезда. Хлопок металла о металл. Тишина.

Волков лежал на кафельном полу первого этажа. Пол был холодный, а кровь — тёплая, и между ними — его тело, которое переставало слушаться от конечностей к центру, как будто кто-то выключал его по частям.

Лампочка на втором этаже мигала жёлтым. Единственный источник света во всём подъезде — тусклый, дёрганый, ненадёжный. Волков смотрел на неё и считал мигания. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнад...

Дед. Мой дед. Тридцатые годы. Дальний Восток. Хабаровский край. Линия: дед — отец — внук. Серия тянется оттуда, из корня, из начала.

Он знал, что умирает. Кровопотеря — дело минут, особенно если задета селезёнка. Или почечная артерия. Он не чувствовал боли — вместо неё было холодное удивление: вот, значит, как это. Тридцать лет он видел тела людей, которые прошли этот путь до конца. Теперь — сам.

Дверь подъезда грохнула.

— Батюшки! Люди! Скорую! Скорую вызовите, тут человек!

Соседка сверху. Тамара Петровна. Он узнал по голосу — высокому, с повизгиванием на согласных — и по цоканью когтей таксы по кафелю.

Волков шевелил губами. Мой дед, пытался сказать он. Тот, кто напал, — он сказал «мой дед». Тридцатые годы. Запишите. Кто-нибудь. Запишите, пока я...

Такса обнюхала его ботинок. Отступила на шаг и заскулила — тонко, по-щенячьи.

Тамара Петровна кричала в телефон. Адрес. Подъезд. Ножевое. Мужчина лет пятидесяти. Крови много.

Руки в латексных перчатках. Носилки. Тряска. Голоса — рваные, обрезанные, как плохая радиоволна.

— ...артериальное падает... второй доступ... грузим, быстрее... реанимацию, реанимацию готовьте...

Вой сирены. Далёкий, будто через толщу воды. Потом — всё дальше. Всё глуше.

Темнота.

Она вошла не сразу. Сначала — серое. Стены скорой, лица в масках, лампа над головой. Потом серое стало тёмно-серым, и лица размылись, и лампа превратилась в жёлтое пятно, как та лампочка на втором этаже, мигающая, ненадёжная.

Потом — ничего.

Темнота без стен, без пола, без потолка. Без времени. Без имени.

Где-то очень далеко — или очень близко, разницы уже не было — писк прибора. Ровный. Тонкий.

Глава 2

Руки были чужими.

Это первое, что он понял, — ещё до того, как открыл глаза. Пальцы, которыми он вцепился в край чего-то шершавого, были длиннее, тоньше и сильнее, чем его собственные. Ногти — коротко стриженные, без привычных заусенцев на большом пальце правой. Кожа — гладкая, без пигментных пятен, без шрама от сковородки на указательном, полученного в девяносто восьмом, когда он учился жарить яичницу для дочери.

Волков открыл глаза.

Потолок. Деревянный, некрашеный, с тёмными пятнами сырости и подтёками вдоль стыков досок. Покачивался — мерно, ритмично, слева направо. Стук — тяжёлый, металлический, с рваным ускорением на стыках рельсов. Запах — табак, пот, мокрая шерсть, машинное масло, что-то кислое и тёплое, человеческое.

Поезд. Он в поезде.

Волков сел рывком. Голова закружилась, перед глазами поплыло — и тут же прошло. Быстро, чисто. Тело послушалось мгновенно, пружиной, без привычного утреннего хруста в спине, без ноющей боли в пояснице, без тугих коленей, которые каждое утро требовали пяти минут расхаживания. Это тело было другим. Молодым. Его мышцы работали легко, бездумно, как хорошо смазанный механизм.

Плацкартный вагон. Верхняя полка, шерстяное одеяло, серое, казённое, подушка набита чем-то жёстким — конским волосом, судя по упругости. Напротив — ещё одна верхняя полка, на ней спал мужик лет сорока в нательной рубахе, рот открыт, бурые ноги в шерстяных носках торчали из-под одеяла. Внизу — пусто, полки разложены, белья нет. Между полками — откидной столик, на нём жестяная кружка, газета и половина варёного яйца на листе обёрточной бумаги.

Волков спустил ноги. Босые, молодые, с ровными ногтями — без варикозных вен, без плоскостопия, без вросшего ногтя на мизинце правой, который мучил его последние три года. Он пошевелил пальцами. Чужие пальцы послушались — охотно, будто обрадовались.

Паника пришла не сразу. Она поднималась откуда-то снизу, из живота, — тёплая, липкая, обволакивающая. Волков её задавил. Привычкой. Тридцать лет допросов, осмотров, экспертиз — тридцать лет он приучал себя не паниковать, а фиксировать.

Что вижу. Что слышу. Что знаю. Что не знаю.

Вижу: плацкартный вагон старого образца. Деревянные стенки, масляная краска, полки из некрашеных досок. Не современный. Не послевоенный. Довоенный.

Слышу: стук колёс, храп мужика напротив, далёкий разговор — женский голос, смех, звяканье ложки о стеклянный стакан в подстаканнике.

Знаю: я — не я. Это не моё тело. Мне пятьдесят пять, а этим рукам — двадцать пять.

Не знаю: всё остальное.

Волков подобрал с пола ботинки. Грубые, кожаные, тяжёлые, на шнуровке. Военного покроя, но не армейские — милицейские. Сунул ноги, не завязывая. Встал. Вагон качнулся, он ухватился за стойку полки — мышцы плеча напряглись под рубахой легко, упруго, как у кота, которого взяли за шкирку. Молодое тело.

Сортир. Ему нужен сортир. Не по нужде — ему нужно зеркало.

Он прошёл по вагону, стараясь не шуметь. Четыре часа утра — по темноте за окном, по тишине, по тому, как спали люди. Плотно. Мужики в рубахах, женщины в платках, двое красноармейцев на нижних полках — один обнимал винтовку, как невесту. Ребёнок на руках у матери причмокивал во сне. Никто не проснулся.

Сортир — в конце вагона. Дверь на задвижке. Жестяная раковина, капающий кран, пятно ржавчины у слива. Зеркало — мутное, с чёрными точками по краям, где амальгама отошла.

Волков посмотрел.

Чужое лицо.

Молодое — двадцать пять, может, чуть больше. Скуластое, худое, с острым подбородком и серыми глазами, которые смотрели на него с выражением, которое он сам не мог определить. Стриженый коротко, почти под ноль — как стригут курсантов. Нос прямой, тонкий. Шрам на левой брови — мелкий, старый, детский: упал с дерева или подрался.

Ни одной знакомой черты. Вообще ни одной.

Волков стоял, упершись руками в раковину, и смотрел на человека в зеркале. Человек смотрел на него. Руки — чужие, молодые, с белыми костяшками от того, как вцепились в жестяной край, — дрожали.

Он заставил их остановиться. Сжал кулаки. Разжал. Сжал. Дыхание — медленно, глубоко. Как перед допросом, когда по ту сторону стола сидит человек, который убил троих, и будет молчать, пока ты не найдёшь трещину.

Факты. Только факты.

Он полез по карманам. Брюки — грубая ткань, военного покроя, ремень — кожаный, с медной пряжкой. Левый карман — пусто. Правый — сложенный вчетверо лист бумаги. Нагрудный карман рубахи — удостоверение. Красная обложка, потёртая, с тиснёным гербом.

Удостоверение открыл первым.

Волченко Михаил Андреевич. Лейтенант милиции. Фотография — то же лицо, что в зеркале. Печать, подпись. Место выдачи — Иркутская межкраевая школа рабоче-крестьянской милиции.

Лист бумаги — предписание. Машинопись на папиросной бумаге, лиловая печать, подпись — неразборчивая закорючка. «Направляется в распоряжение Управления рабоче-крестьянской милиции НКВД по Хабаровскому краю для прохождения службы. Отдел уголовного розыска.»

Дата. Он искал дату. Нашёл — внизу, рядом с печатью.

Сентябрь 1937 года.

Перечитал. Ещё раз. Ещё.

Тысяча. Девятьсот. Тридцать. Седьмой.

Волков опустил крышку унитаза и сел. Жестяная, холодная через ткань брюк. Поезд стучал колёсами, за маленьким окошком проплывала тайга — густая, чёрная, непроглядная.

Тридцать седьмой год. Большой террор. Ежовщина. Тройки НКВД. Расстрельные списки, которые подписывали пачками — тридцать фамилий на листе, резолюция «расстрелять», подпись, следующий лист. Год, когда слово «враг народа» означало пулю в затылок или десять лет без права переписки — что тоже означало пулю.

Он знал этот год. Из учебников, из архивов, из дел реабилитации, которые прокуратура пересматривала в девяностые. Из рассказов стариков, которые помнили и не хотели помнить. Из сухих строчек протоколов: «Признал себя виновным. Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведён в исполнение.» На всё — сутки. Иногда — меньше.

И он — здесь. В этом году. В чужом теле. С чужим именем.

Волков — Волченко. Волк — волчонок. Михаил — Михаил.

Он хмыкнул. Без улыбки, без веселья — рефлекс. Радуйся, Михаил Александрович. Хоть к имени привыкать не придётся.

Мысли встали в строй — привычные, аналитические, прокурорские.

Первое. Он в теле лейтенанта Волченко. Молодой, только из школы, едет на первое назначение. Его в Хабаровске никто не знает. Чистый лист. Это хорошо — некому сравнивать.

Второе. Его собственное тело — в коме, в реанимации, где-то в 2024 году. С ножевыми и прогнозом, который не обсуждают при дочери. Факт. Не чувство.

Третье. Как вернуться — неизвестно. Возможно ли — неизвестно. Работать с тем, что есть.

Четвёртое. Если он начнёт рассказывать людям, что он прокурор из будущего, его не в психушку отправят — его расстреляют. Шпион. Диверсант. Враг народа. В тридцать седьмом расстреливали за меньшее. За анекдот расстреливали.

Значит — молчать. Играть. Быть лейтенантом Волченко. Простым, молодым, неопытным. Закрыть рот на замок и притворяться, что тридцать лет опыта — не существует.

Он поднялся. Посмотрел в зеркало. Молодое лицо, серые глаза, стриженый затылок.

— Лейтенант Волченко, — сказал он тихо. Голос — чужой. Ниже, чем его собственный, с лёгкой хрипотцой. — Михаил Андреевич. Двадцать пять лет. Иркутская школа милиции. Первое назначение.

Звучало как легенда. Потому что это и была легенда.

Он вернулся на своё место. Мужик напротив проснулся — сел, почесал грудь через рубаху, зевнул так, что блеснули стальные коронки на дальних зубах. Глянул мутным глазом.

— Чего не спишь, служивый?

— Рано проснулся.

— Оно и понятно, молодому-то не спится. Далеко едешь?

— Хабаровск.

— У-у-у, — мужик протянул уважительно. — Город. Я — до Бирского. Лес валим. Ты по милицейской части?

— Угрозыск.

— А. — Мужик помолчал, повертел в пальцах кисет. — Ну, дело нужное. Бандитов у нас хватает. Особенно по тайге — хунхузы ещё шалят, японцы опять же. А ты, гляжу, из Иркутска? Школу кончил?

— Школу.

— Молодец. Грамотные нужны. А то прислали к нам в Бирское участкового — парень деревенский, двух слов связать не может. Протокол пишет — курица лапой и то ровнее. — Мужик засмеялся, закашлялся, сплюнул в тряпку. — Ладно, пойду чайку попрошу у проводника. Хочешь?

— Спасибо, не надо.

Мужик слез, зашлёпал шерстяными носками по проходу. Волков сидел и переваривал. Первый разговор. Первый экзамен. Прошёл. Мужик ничего не заметил — ни в лице, ни в голосе, ни в словах. Молодой лейтенант едет на службу. Нормально. Обычно.