
Полная версия:
Волчара из будущего. Невидимый зверь
Волченко посмотрел на Белову.
— Они уже знают, — сказала она.
— Они знают всё, что нам нужно, — ответил он. — А мы пока ничего.
Глава 4
Порт зимой был городом без людей.
Волченко шёл к нему от автобусного круга по дороге вдоль рельсов, которые тянулись на пристань и обрывались у самого льда, словно строители в последний момент передумали. По обе стороны лежали штабеля ящиков под снежными шапками, перевёрнутые лодки, длинные пакгаузы с заколоченными дверями. На стреле крана, застывшего над причалом, сидела ворона и смотрела вниз с видом сторожа, у которого забрали ключи. По льду реки, к китайскому берегу, тянулась тропа, одна, кривая, как шов.
Управление порта занимало двухэтажный деревянный дом с мезонином, охра на стенах облупилась до серого, а над крыльцом висела вывеска с позолоченными буквами, которые кто-то совсем недавно подновил. Волченко поднялся по ступеням, постучал в дверь с табличкой «Начальник порта» и услышал в ответ густое, радушное:
— Войдите!
Шестаков Георгий Львович поднялся из-за стола ему навстречу и протянул обе руки сразу.
Он был крупный, пятидесяти одного года, с широким розовым лицом, на котором всё казалось слегка увеличенным, и золотая коронка, блеснувшая в улыбке, была размером с пуговицу. На стене за его спиной висела карта Амура с булавками, на подоконнике стоял тульский самовар с медалями, и пар от него смешивался с запахом пирога.
— Старший лейтенант, — произнёс Шестаков. — Наконец-то. Я думал, придётся вас через дежурного вылавливать. Садитесь, садитесь. Чаю? С жимолостью, жена варит. Нет-нет, не отказывайтесь, на этом морозе человек без чая как баржа без якоря.
Волченко сел. Чай появился в стакане с подстаканником раньше, чем он успел решить, пить или нет. Рядом с самоваром, на втором стуле, уже сидел человек, которого начальник порта представил небрежным движением руки.
— Вершинин Николай Николаевич, главный бухгалтер пароходства. Я его позвал на всякий случай: по Костылёву пойдут бумаги, а без бухгалтера у нас ни одна бумага не гуляет.
Вершинин кивнул. Лет тридцати восьми, сухой, бледный, в круглых очках без оправы, с длинными пальцами, которые лежали на папке аккуратно, один к одному, как костяшки. Он не улыбался. Когда на него смотрели, он слегка опускал веки.
— Игнат Платонович был одним из лучших шкиперов, — продолжал Шестаков. — Двадцать лет на Амуре. Пил, конечно. Вода такая: либо пьёшь, либо тонешь. — Он вздохнул, и коронка на секунду исчезла. — Я вдове послал двести рублей из директорского фонда, по-человечески. Скажите, что с ним произошло. Слухи у нас ужасные.
— Его нашли в затоне, подо льдом.
— Говорят, связанным?
— Руки были связаны.
— Боже мой. — Шестаков поставил стакан. — Кто мог? Какой изверг?
— Георгий Львович, — сказал Волченко, — Костылёв писал заявление. В ноябре.
— Писал.
Вершинин чуть шевельнулся.
— Вы его видели?
— Конечно. Оно ко мне и пришло, из НКВД, на рассмотрение. — Шестаков развёл ладонями, широко, открыто. — Всё по правилам. Заявление серьёзное: тайники в баржах! Я, понимаете, сам три дня не спал. Поднял людей. Мы с Николаем Николаевичем проверили лично. Николай Николаевич, дайте акт.
Вершинин открыл папку и достал лист.
Акт был составлен третьего декабря. Три подписи: Шестаков, Вершинин и начальник дока. Баржи № 12, 17 и 24 осмотрены на плаву и в сухом доке; тайников, двойных днищ и посторонних полостей не обнаружено; расхождения между грузом по накладным и осадкой объяснялись влажностью угля и леса, пропитавшихся водой на открытых причалах. Вывод: «факты, изложенные в заявлении, не подтвердились».
Волченко прочитал. Дата стояла чётко, чернила чёрные, подписи размашистые.
— Влажность, — сказал он.
— Лес, — подтвердил Шестаков. — Вы не представляете, сколько воды в сыром лесу. Тонна сухого, полторы мокрого. Для шкипера это тайна, для бухгалтера простая арифметика.
— Пятьдесят процентов?
— До пятидесяти, и больше.
— Понятно. — Волченко положил акт на стол. Он сказал это как лейтенант, которому объяснили то, чего он не знал. — А Костылёв? Он об этом знал?
— Я его вызвал, — сказал Шестаков. — Четвёртого. Показал акт. Поговорили по-человечески. Я ему объяснил: Игнат Платонович, ты дотошный человек, это хорошо, но дотошность должна иметь границы. Пойми, не обижайся. Он, бедняга, расстроился. Но понял.
— Что он сказал?
— Сказал: «Может, и вправду мокрый». — Начальник порта вздохнул. — Мягкий был человек. Просто упрямый.
Самовар булькнул, выпуская пар. Вершинин, глядя в стол, подвинул папку на сантиметр вправо.
Волченко отпил чай, горячий, сладкий, с кисловатым привкусом ягоды. За полтора года в этом веке он не встречал человека, который так хорошо объяснял бы всё сразу. Шестаков не защищался: он угощал. Заявление получено, проверено, акт составлен, Костылёв вызван, расстроен, понял. Каждая фраза в отдельности была правдой. Вместе они походили на ящик с двойным дном: сверху чисто, внутри ничего не видно.
— Одиннадцатого он сошёл на лёд ночью. Сказал вахтенному: «по бумагам». К кому он шёл, Георгий Львович? Какие бумаги?
На секунду розовое лицо перед ним замерло, и это длилось столько, сколько нужно, чтобы заметить.
— Не знаю, — сказал Шестаков. — Правда, не знаю. Может, и к бабе. У шкиперов на зимовке своя жизнь.
— Спасибо.
— Это вам спасибо. Я вам скажу, как человеку, который начинает: в нашем деле главное — не торопиться. Порт, он как река, течёт сам. Мы его не меняем, мы его обслуживаем. — Шестаков встал и снова протянул обе руки. — Приходите. Хоть каждый день. Нам скрывать нечего. А если надо документы, Николай Николаевич всё даст. Николай Николаевич?
— Конечно, — сказал Вершинин. Это были первые слова, которые он произнёс.
Голос у него был сухой и совершенно пустой.
На лестнице Волченко остановился, чтобы достать перчатки, и услышал, как за дверью Вершинин сказал что-то вполголоса, цифрами: «Двенадцатая, семнадцатая, двадцать четвёртая». Потом скрипнуло кресло.
Он вышел на крыльцо. Ворона на кране не шевельнулась.
* * *Лукин принял его двадцать первого, во вторник, после обеда, и читал бумаги с карандашом в руке, как читает врач рентгеновский снимок.
На столе перед ним лежали: акт вскрытия с подписью Зильбермана, срезанная верёвка с узлом в бумажном конверте, заявление Костылёва с ответом, показания Мамонтова и вахтенного, вахтенный журнал «Ударника».
— Сухие лёгкие, — сказал Лукин. — Заявление, направленное тому, на кого оно подано. Ответ двадцать шестого ноября, а одиннадцатого декабря он сошёл на лёд. — Он поднял глаза. — Что вы хотите, чтобы я сделал, Волченко?
— Возбудить дело.
— По какой статье?
— По сто тридцать шестой. Убийство.
— Против кого?
— Неустановленных лиц.
— Хорошо. — Лукин положил карандаш параллельно краю стола. — Тогда скажу, как это будет. Я возбуждаю дело сегодня. В постановлении будет написано: «по факту обнаружения трупа гр. Костылёва И. П. с признаками насильственной смерти». Ни порта, ни транспортного отдела, ни Шестакова. Только факт. Это даёт вам два преимущества. Первое: Гусев больше не может закрыть без моей санкции. Второе: никто не может сказать, что вы обвинили начальника порта без оснований, потому что вы не обвиняли.
— А недостатки?
— Вы вынуждены работать без огласки. — Лукин подписал бумагу, подул, хотя чернила были сухие. — И ещё один. Шестаков мне знаком. Он ходит по краевым кабинетам с пирогом. Если вы напугаете его раньше, чем он совершит ошибку, он поднимется на ступеньку, где мы его уже не достанем. Вы ходили к нему?
— Он пригласил.
— Вот именно. Он посмотрел на вас, оценил, и теперь знает, чего вы стоите. А вы не знаете ничего, кроме того, что он вежлив. Идите. Гусеву не говорите, что были у меня: он узнает сам. — Лукин сухо улыбнулся. — Люди, которые боятся, узнают всё быстрее остальных.
Гусев узнал через час.
Он ждал в коридоре, у двери кабинета, в расстёгнутом кителе, красный, с бумагой в руке, и даже не позвал внутрь. Он говорил быстро, сквозь зубы, в упор, и каждое слово падало на пол, как булыжник: ты меня подставил, ты у Лукина, ты обошёл, мне в понедельник наверх, мне что говорить; ты у Шестакова был, мне уже позвонили, ты что, не слышал, что я сказал. Волченко стоял и слушал, не пытаясь отвечать. Когда Гусев выдохся, он сказал одно:
— Дело возбуждено. Закрыть нельзя.
— Знаю, что нельзя! — Гусев ударил ладонью по стене, не сильно, и за дверью кто-то испуганно кашлянул. — Теперь я каждый день на ковре буду стоять.
— Фёдор Степанович.
— Молчи. — Гусев сунул бумагу в карман. — Белову на дело. Формально. Она там и так. Работайте так, чтобы я ничего не слышал. Ничего. Ты понял? Если мне позвонят и скажут: «ваш Волченко», — я сам тебя уберу. Даже не из жалости. Из страха.
Он повернулся и ушёл. В коридоре остался запах табака и мокрой шерсти.
* * *Белова вышла на работу посудомойкой двадцать третьего.
Идея принадлежала ей. Накануне, когда Волченко рассказал о Шестакове, она долго думала, потом спросила, есть ли у порта буфет. Есть, один, при управлении, для служащих и грузчиков, и работают в нём трое: заведующая, буфетчица и посудомойка. Посудомойка как раз собиралась уходить на место получше: Белова узнала это из объявления у проходной.
— Я пойду как женщина без места, с улицы, — сказала она. — Два дня. За два дня безработный может узнать об остальных больше, чем милиция за месяц.
— Это опасно.
— Не больше, чем работа в вашем отделе.
Она пришла в телогрейке, в простом платке и в стоптанных ботинках, которые, как догадался Волченко, она взяла у матери. Без фуражки лицо казалось другим: мягче, старше, и в нём появилась та самая усталая покорность, какой не бывает у людей в форме.
В пятницу, двадцать четвёртого, в обеденное время он пришёл в буфет как посетитель.
Зал был длинный, низкий, на двадцать столов, и пахло в нём щами, мокрыми валенками и дешёвым табаком. За стойкой, под плакатом «Пей чай, а не водку», стояла женщина лет двадцати девяти в белом переднике, широкоплечая, русоволосая, с красными, потрескавшимися от воды руками. На груди у неё был приколот листок: «Лыкова Н. С., буфетчица». Лицо было приятное, круглое, но с какой-то глухой привычкой: она смотрела не на человека, а на то место, где он сейчас окажется, и губы у неё были сжаты, словно она давно решила не говорить лишнего.
Он взял щи, хлеб, стакан чая и сел в углу, спиной к стене.
Белова появилась из кухни с подносом грязных мисок, согнувшись и глядя в миски. Мимо его стола она прошла, не замедлив шаг, но на ходу поставила на край стола пустую соль и, одними губами, сказала: «Сзади, у окна, в бушлате».
Он не обернулся. Достал ложку. Потом, потянувшись за хлебом, повернул голову.
У окна ел человек лет тридцати шести: широкоплечий, с обмороженной щекой, в чёрном бушлате с нашивками старшины, сидел спиной к залу, ссутулившись над миской, и ел медленно, не поднимая головы, как едят люди, не привыкшие, что на них смотрят.
Лыкова подошла к его столу с чайником, налила, и Волченко увидел, как дрогнули её руки: чай плеснул мимо стакана, на клеёнку. Человек не поднял головы.
— Прости, Савва Степаныч, — сказала она.
— Ничего.
Это были единственные слова. Она ушла к стойке и стала протирать её тряпкой, медленно, хотя стойка была чистая.
«Пантюхин, — сказала потом Белова. — Старшина катера. Я узнала у заведующей».
В четверть второго дверь отворилась, впустив волну холода, и в буфет вошёл невысокий человек в кожаной тужурке, в шапке-ушанке без звезды, с портфелем под мышкой. Лицо у него было неприметное, чисто выбритое, спокойное. Такие лица, подумал Волченко, делают для того, чтобы их не запоминали.
Человек не пошёл к столам. Он направился прямо к стойке, и Лыкова, увидев его, выпрямилась, как под лучом прожектора.
Они говорили недолго. Он что-то спросил, наклонившись, она ответила одним словом. Он достал из портфеля сложенный листок, показал ей, не отдавая. Она посмотрела. Потом он убрал листок обратно и, уходя, проронил вполголоса, но так, что услышали в двух шагах от него:
— В субботу.
Дверь хлопнула.
Белова, проходившая мимо с подносом, не задержалась.
Они встретились на автобусной остановке в шесть, когда стемнело, и она рассказывала на ходу, коротко, сгорбившись и глядя под ноги, как идут люди, которые не хотят, чтобы к ним подошли.
— Лыкова Нина Сергеевна, двадцать девять лет, из Благовещенска. Приехала в тридцать шестом, нанялась в буфет. Прописки нет, ни временной, ни постоянной: трижды отказали. Живёт у знакомой на Тополиной, угол, платит десять рублей. — Она вытерла нос рукавом. — Игната Платоновича знала. Он ей одалживал денег, когда она болела. Она его вспоминает со слезами.
— А человек в тужурке?
— Бочкарёв. — Белова остановилась. — Это заведующая шепнула. Приходит третий раз за неделю. «От начальства», говорит. Лыкова называет его «этот товарищ». Он предложил ей бумагу.
— Какую?
— Справку. Что она проживает в общежитии порта, с печатью. Для неё это почти прописка. Он сказал: сначала справку, потом, если всё будет хорошо, и прописку. Она спросила: «А что нужно?» Он сказал: «Ничего. Только помнить, что надо помнить, и не говорить, что не надо».
Подошёл автобус. Они сели в хвост салона, на холодную деревянную скамью, и Белова, не поворачивая головы, продолжила:
— Одиннадцатого декабря она задержалась в буфете. Протирала столы. В десять вечера пришёл Костылёв и попросил горячего. Он был возбуждённый, она говорит: «лицо красное, а руки холодные». Она налила щей. К нему подсел человек. Они пошли вместе, на лёд. Там стояли сани.
— Кто?
— Она отказалась называть. Сказала: «Я его в лицо не знаю». Но руки у неё при этом тряслись так, что тарелки звенели. — Белова повернулась к нему. — Она знает его, Михаил Андреевич. Просто боится больше, чем доверяет.
— Это Пантюхин?
— Я не сказала этого.
Волченко смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Лицо в нём было молодое и напряжённое.
— В субботу, — сказал он.
— Да. Бочкарёв принесёт справку. И она возьмёт.
— Конечно, возьмёт. У неё нет выбора.
— Нет, — согласилась Белова. — Именно поэтому они и выбрали её.
* * *К Кравцовой он пришёл в понедельник, двадцать седьмого, в восемь вечера, когда консультация закрывалась, и на лестнице уже не было очереди.
Очередь, которая в июне ещё не умела говорить, а в ноябре заговорила, теперь расходилась: на подоконнике, где летом ждали женщины с узелками, лежали забытая варежка и газета. Что-то менялось, не быстро и не для всех.
Кравцова принимала в последней комнате. Она сидела за столом в той же шубе с облезлым воротником, которую не снимала даже летом, и писала. Фотография отца стояла на подоконнике лицом к ней, и в свете лампы Волченко впервые разглядел: у профессора были те же губы.
— Вы пришли, — сказала она, не отрываясь от бумаги. — Я думала, вы придёте после дела. Вы всегда приходите после.
— Я пришёл до.
— Это что-то новое. — Она отложила перо, подняла глаза. — Запишу в календарь. Садитесь.
Он сел и рассказал коротко, без фамилий: свидетельница, женщина без прописки, видела, как убитого увели на лёд, боится, на неё давят. Охраны для свидетелей нет. Кравцова слушала, облокотившись, и думала, судя по лицу, не о нём, а о женщине, которой не было.
— Охраны у вас нет, — сказала она, когда он закончил. — У вас есть повестка. Человека с повесткой в прокуратуру трогать труднее, чем человека без бумаги: убрать «свидетеля по делу в производстве» дороже, чем «женщину без прописки». Это разные цены, а они умеют считать.
— А если она откажется приходить?
— Тогда возьмите её понятой на три месяца: понятых можно селить при следственном органе. Статью не помню, найдите сами. Лукин любит такие трюки.
Волченко записал.
— Вы помогаете мне, — сказал он. — Это впервые.
— Это не помощь, а консультация. Я беру пять рублей. — Она слегка усмехнулась. — Забудьте. Я делаю это не для вас. Я делаю это для неё. Я слишком хорошо знаю, что значит жить в городе, где тебя не считают.
Она встала, подошла к окну, повернула фотографию на подоконнике чуть к свету.
— Хрупкое перемирие, — сказала она. — Вы понимаете, что я сказала? Я не сказала «мир».
— Понимаю.
— Тогда идите. Мне ещё писать.
Он вышел на лестницу. Внизу, у двери, дворник сгребал в сугроб лопатой мусор, и звук был мерный, скрипучий, как если бы кто-то далеко чистил лёд.
А на Тополиной в тот вечер, как он узнал позже, Лыкова Нина Сергеевна сидела за столом при свете керосиновой лампы и перечитывала бумагу, которую в субботу принёс ей человек в кожаной тужурке: справку на бланке порта, с печатью, о том, что гражданка Лыкова проживает в общежитии пристани. Прописки в ней не было. Был срок: до первого июня.
Глава 5
На перроне Сёмин стоял с чемоданом у ног и читал расписание, хотя расписание не менялось с тридцать седьмого года.
Волченко увидел его издалека, в первую секунду не узнав: серое пальто, не мятое, с чистым воротником, шапка, надетая прямо, лицо не багровое, а смуглое, потемневшее от ветра. Красные прожилки на щеках ушли. Остались морщины, глубокие, как отпечатки пальцев, и мешки под глазами, но глаза в мешках были ясные, цвета мокрого камня.
— Лейтенант, — сказал Сёмин, не поворачиваясь. — Старший. Я слышал.
— Пётр Ильич.
— Из Комсомольска в командировку. Обмен опытом. — Он оглядел Волченко, потом Белову, которая стояла в двух шагах с папкой и портфелем и делала вид, что читает объявление о санитарной обработке вагонов. — Куда?
— В Биробиджан.
— На сутки?
— На три.
— С напарницей. — Сёмин слегка кивнул Беловой, коротко, по-старому, всем корпусом. — Елена Романовна. Наслышан.
— Здравствуйте, Пётр Ильич.
— Двести шестьдесят пять дней, — сказал он вдруг, обращаясь не к ним, а к рельсам. — Считаю, как заключённый. Начальник отдела у нас там хороший человек, не знает, что у меня за плечами. Думает, я от природы такой. Скучный.
— Вы не скучный.
— Теперь скучный. — Он усмехнулся, не разжимая губ. — Знаешь, что самое страшное в трезвости? Всё слышно. Раньше был у меня город такой, ватный, а теперь каждая телега стучит.
Он поставил чемодан на перрон. Потом, не меняя голоса, добавил:
— Ты про порт в Хабаровске что-нибудь слышал?
— Слышал.
— Там тоже слышно. — Сёмин поднял чемодан. — Есть старуха, Мамка с Тополиной. Держит комнаты для речников: койка, щи, и язык за зубами не держит. Все, кто с воды, у неё были и будут. Ей шестьдесят пять, сидела при царе, чистая до нитки, но сплетница. Если что надо про Шестакова или кого из его людей, не ходи в порт. Иди туда, с селёдкой.
— Откуда вы знаете, что про Шестакова?
— Я двадцать лет ловил речных. Любой, кто говорит «порт», в этом городе имеет в виду Шестакова. — Он двинулся к вагону, обернулся. — Береги голову, лейтенант. Ты быстро растёшь. А я видел, как такие падают.
— Я помню про Гришу, — сказал Волченко.
Сёмин остановился. Плечи под серым пальто чуть опустились.
— Знаю, — ответил он. — Поэтому и говорю.
Гудок прокатился по путям длинно, на одной ноте, и Волченко слушал его, пока он не оборвался.
* * *Вагон был жёсткий, в сорок мест, с печкой в торце, и в нём пахло углём, мокрой овчиной и копчёной рыбой. Они сели у окна, друг против друга, и поезд тронулся без рывка, словно сам не был уверен, что ехать стоит.
Хабаровск ушёл за стекло: пакгаузы, трубы, чёрный лёд на протоке, потом редкий лес, потом степь, белая до края. Позже начались сопки, одна за другой, пологие, покрытые перелеском, и между ними голубые тени ложились так точно, что казались проведёнными рейсфедером. На станциях поезд стоял по пять минут. Женщины с вёдрами и узелками выходили на платформу, переговаривались, продавали варёную картошку и мороженые яблоки, и пар от них поднимался такими же столбами, как от паровоза.
Белова читала бумаги.
Она разложила на коленях папку с делом Соколовой и, придерживая листы локтем, отмечала что-то карандашом на полях. Работала она всегда так, без единого звука, и Волченко, глядя на её склонённую голову, на тонкий пробор и выбившуюся прядь, думал, что за полгода так и не научился угадывать, о чём она думает. Не потому, что она скрывала: мысли у неё шли по прямой, и дойдя до конца, она называла результат.
— У Соколовой исчезли паспорт, справка, кошелёк, платок, расчёска, ключ, — сказала она, перевернув лист. — У Ярцевой паспорт, справка, кошелёк. У Гурьевой документы и пропуск в больницу. Ценностей они не берут. Берут то, что говорит, кто ты.
— Да.
— Имена всё равно находились, через родных, через заявления. Значит, дело не в том, чтобы её потом не назвали. — Белова постучала карандашом по полям. — Дело в том, чтобы на время она осталась без имени. Пока он с ней.
Он ничего не ответил. В окне тянулся лес, чёрный, мокрый, с белыми пятнами на стволах. Колёса считали стыки.
Он считал стыки, не желая того. Раз, два, пауза. Раз, два, пауза. Там, где ритм сбивался и вагон встряхивало, на миг казалось, что стучание где-то внутри него самого тоже пропустило удар. Он ждал, когда оно вернётся, и оно вернулось, как возвращается человек, которого окликнули из соседней комнаты.
Он повернул голову к окну, чтобы не показывать лица.
— Вы пьёте чай? — спросил он минуту спустя. — Проводница идёт.
— Пью.
— Два.
Чай принесли в стаканах с жестяными подстаканниками, на которых были вычеканены серп и молот. Белова взяла свой обеими руками, согревая пальцы, и посмотрела на пар.
— У вас в волосах иней, — сказал Волченко. — От окна. Позвольте…
Он потянулся и тут же понял, что делает. Она не отшатнулась. Только чуть выпрямилась, и в этой неподвижности было достаточно, чтобы рука остановилась.
— Не надо, Михаил Андреевич, — сказала она. — Не сердитесь.
— Я не сержусь.
— Вы очень хороший. Вы лучший из тех, с кем мне приходилось работать. — Она отпила чай, и стакан в её пальцах не дрогнул. — Поэтому я не хочу, чтобы вы забыли, что мы работаем.
Он убрал руку без обиды и неожиданно почувствовал, что в этом коротком отказе было больше уважения, чем во многих согласиях, которые он знал.
— Забуду, — сказал он, — если вы забудете, что я пытался.
— Я не забуду, — ответила она. — Но не запишу.
И уголок её рта тронула улыбка, быстрая, почти незаметная, и сразу исчезла.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

