
Полная версия:
Волчара из будущего. Невидимый зверь
Волченко смотрел ему вслед.
«Ведите вы», — сказал Корнеев.
Обычно Корнеев тянул дела к себе, а это отдал без борьбы. Волченко отнёс это на счёт новой метлы: наверху стало не до затонов, и каждый берёг свои бумаги.
Он поднялся. Колени затекли. Цой уже снимал узел крупно, со спичечным коробком для масштаба: привычка, которую Волченко завёл в мае и которая прижилась без разговоров, в двух экземплярах.
* * *Зильберман приехал в начале первого, на санях с лошадью, которую выделил Лукин. Он сидел в санях боком, вцепившись в кожаный саквояж, и всем видом не соглашался с маршрутом.
— Краевой эксперт на курсах в Москве, — объявил он вместо приветствия, слезая на лёд и тут же проваливаясь по щиколотку в мокрый снег. — Городской лежит с гриппом. Я сорок минут просидел в приёмной у Лукина, чтобы мне сказали: Яков Семёнович, вы нужны. То есть я, значит, нужен. Какое приятное известие.
Он стоял в той же тёмной шубе с вытертым воротником, в очках, запотевших на морозе, и по сравнению с осенью очень сильно сдал: лицо серое, под глазами мешки, руки в тонких перчатках трясутся не от холода. Чайник, подумал Волченко, чайник у него кипит. Починил. Только человек, который починил чайник, всё равно остался один.
— Здравствуйте, Яков Семёнович.
— Здравствуйте. — Зильберман не подал руки. Он подошёл к глыбе, поставил саквояж на лёд, снял очки, протёр их полой шубы, надел обратно и несколько секунд разглядывал то, что лежало во льду. — Ну. Это не наш случай.
— Наш?
— Я имею в виду, что здесь нет ни сложенных вещей, ни лапника, ни бус. — Он сказал это сухо, не глядя на Волченко. — Вы подумали про то же самое, раз позвонили мне, а не городскому. Я сказал вам: не обольщайтесь.
— Я ничего не думал.
— Вы всегда что-то думаете. У вас на лице написано: «серия». — Зильберман присел на корточки, кряхтя, и потрогал лёд. — Ладно. Сейчас ничего не скажу. Оттаивать будем сутки, в холодной, потом вскрытие. Но кое-что скажу.
Он ткнул пальцем в сторону затылка, который виднелся под наклоном, сквозь лёд.
— Видите тёмное пятно? Это не тень. Скорее всего, кровоподтёк. Удар. Но не из тех, что убивают сразу: слишком низко, по затылочному бугру. Либо оглушили, либо он упал. А руки связаны уже после, потому что вязали мёртвого, или почти мёртвого: на запястьях нет следов рывков, значит, он не вырывался.
— Не вырывался.
— Не вырывался. Значит, не мог. — Зильберман поднял голову, и Волченко увидел, что глаза у него усталые, красные, очень старые. — Вы всё ещё думаете, что это я?
Вопрос прозвучал неожиданно: буднично, без вызова, как спрашивают, который час.
— Я думаю, что у вас нет алиби на три даты, — сказал Волченко.
— Совершенно верно. Нет. И я вам скажу, что самое мерзкое. Я привык. Первые полгода я просыпался в три часа ночи и перебирал: где я был пятнадцатого августа. Потом перестал. Если вы однажды придёте за мной, я уже буду знать, что вы ошиблись, и ничего вам не скажу, потому что это, в сущности, неинтересно. — Он выпрямился. — Дайте мне двух людей, чтобы перенести его. Осторожно. Не за руки, не за ноги: вместе со льдом.
— Лёд не расколется?
— Расколется, и тогда мы потеряем время. Так что осторожно.
Рабочие понесли глыбу на носилках из жердей, как носят что-то хрупкое, и Волченко шёл рядом, придерживая край, и чувствовал сквозь рукавицу холод, который шёл изнутри льда, не такой, как у воздуха: влажный и глубокий. Лёд дышал сам. Он вдруг подумал, что слышит под ногами тот же ритм, что был утром: раз, два, удар. Пешни уже стихли. Что-то стучало в нём самом, мерно и тонко, как если бы кто-то далеко за стеной отсчитывал время.
Он остановился.
— Что? — спросил Зильберман.
— Ничего. Показалось.
— Вы побледнели.
— Холодно.
Зильберман посмотрел на него внимательно, без улыбки, и ничего не сказал. Ритм ушёл так же, как пришёл.
* * *«Ударник» стоял во втором ряду, у самого берега: низкий буксирный пароход с двумя трубами, обмётанный снегом, с брезентом на мостике и дымком над кормовой трубой. Рядом с ним на льду торчал фанерный щит: «Зимовка. Посторонним вход воспрещён».
Вахтенного звали Баранов Тихон. Ему было лет шестьдесят, он жил в кубрике, топил печурку и не любил, когда его беспокоят. Волченко нашёл его в рубке, где тот сидел перед вахтенным журналом, как перед вскрытым письмом, и по виду было ясно, что он заранее знает, о чём его спросят.
— Игнат Платоныч, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Мне уже сказали. Бабы по затону носят быстрее радио.
— Когда вы видели его в последний раз?
— Одиннадцатого. Сходил он, в воскресенье. — Баранов перелистнул журнал назад, ткнул толстым пальцем с грязным ногтем. — Вот.
Запись шла в строку, синим карандашом, большими буквами человека, который привык писать на ветру: «11.12. Шкипер Костылёв Игн. Плат. в 22.10 сошёл на лёд. Сказал: до утра, по бумагам, ждать не надо. Вахту сдал».
— По бумагам, — повторил Волченко.
— Так он сказал.
— Какие бумаги?
— Не знаю. Он последние месяцы всё про бумаги. — Баранов потёр небритую щёку. — Он, Игнат Платоныч, человек был дотошный. Счета на уголь проверял, накладные. Это у нас не принято, мы на воде люди простые: взяли, отдали, расписались. А он сядет с лампой и сидит. Ругался. Говорил: тяжело баржи ходят, не по накладным.
— Что значит «тяжело»?
— Осадка. — Баранов посмотрел на него, как на человека, не знающего очевидного. — Груз идёт по бумагам на сорок тонн, а баржа сидит в воде, как на шестьдесят. Я не знаю, где у него что не сходилось. Я не шкипер.
— Он кому-нибудь про это говорил?
— Не мне. — Старик понизил голос, хотя в рубке больше никого не было. — Говорил, что писал. Куда писал, не сказал. Ему там обещали ход. Он в последний месяц повеселел, ходил с видом человека, получившего бумагу, что можно спать спокойно.
Волченко записал.
— Он в тот вечер был один?
— Сошёл один. Но к кому — не знаю. На льду стоял кто-то, наверное, потому что он не оглядывался. Вот у меня тут, — Баранов показал в сторону берега, — в тот вечер сани проехали. Видел из окна. Две подводы, лошади в темноте, фонаря нет. Я не поглядел: у нас тут часто по ночам ходят, и лучше не поглядеть.
— Не поглядел?
— Я человек старый. Мне пенсия светит.
Он сказал это просто, без вызова, и закрыл журнал.
— Можно взять? — спросил Волченко.
— Берите, оформите, как положено. Мне велят сдавать по описи. — Баранов поднял на него глаза. — Вы ведь найдёте, кто?
— Постараюсь.
— Постарайтесь. — Он отвернулся к иллюминатору. — Игнат Платоныч мне должен был десять рублей. Не жалко. Но человек был хороший.
Волченко вышел на палубу. Мороз ударил в лицо, острый, чистый, и на секунду ему показалось, что воздух звенит, как стекло. Затон лежал под ним белый и пустой, ряды чёрных корпусов, дымки над трубами, и вдалеке, у котельной, ещё стояли люди и смотрели на то место, где вырубили канал. Больше смотреть было не на что.
Он достал блокнот. Не для записи: просто чтобы почувствовать в руке что-то знакомое. Страницы шуршали на ветру. Он листал, пока не наткнулся на ту, что исписал три недели назад в будке на Нижней набережной.
«11.12. Около 22 час. На льду у Затона шум, сани без огня, лошадь, двое или трое. Один человек кричал, потом нет. Голоса не по-нашему».
Он прочёл ещё раз.
Одиннадцатое декабря. Около двадцати двух часов. На льду у Затона. Сани без огня: вот они, две подводы, проехавшие в тот вечер, которых вахтенный не поглядел.
Когда Глухов говорил «у Затона», Волченко решил, что он говорит о реке. Он говорил о месте.
Блокнот захлопнулся от ветра. Волченко стоял на палубе чужого парохода, вмёрзшего в чужой лёд, и думал, что у него в руках сейчас лежит единственный свидетель по делу, которого не было ещё три часа назад. Единственный, и притом такой, которого в ноябре он чуть не записал в убийцы.
А это значило, что любой, кому нужно было, чтобы Костылёв остался подо льдом, мог узнать, что в ту ночь кто-то видел.
Глава 3
Холодная при городской больнице помещалась в подвале, под котельной, и тепло от труб проходило над ней по потолку, не спускаясь ниже. Зильберман любил это место: здесь можно было работать без шубы.
Тело Костылёва оттаивало сутки на цинковом столе, и к утру седьмого февраля вода собралась в желобе тёмной лужей, пахнущей рекой. Эксперт стоял в клеёнчатом фартуке, с засученными рукавами, и перебирал инструменты, как перебирают струны, прежде чем играть.
— Вы можете выйти, — сказал он Белове, не поворачиваясь.
— Не выйду.
— Тогда встаньте к стене. И не к той, где течёт.
Она встала, раскрыла папку и положила её на сгиб локтя, чтобы писать стоя. Волченко видел за тридцать лет сотни вскрытий и давно научился смотреть на стену над плечом эксперта. Белова смотрела прямо, и он, не желая того, заметил, что у неё побелели костяшки пальцев на карандаше, а голос, когда она начала диктовать себе протокол, был сух, как линейка.
— Мужчина, сорок — сорок пять лет, — говорил Зильберман. — Хорошо упитан. Кожа с признаками длительного пребывания в холоде, мацерации нет: лёд консервирует, это нам на руку. Одежда: полушубок, бумазейные брюки, валенки. Карманы…
Он вынул из карманов то, что там было. Коробок спичек, размокший. Огрызок карандаша. Моток шпагата. Больше ничего.
— Паспорта нет, — сказала Белова.
— Паспорта нет, документов нет. Бумажника нет. — Зильберман поднял тонкую руку покойного, повернул кверху запястье. — Часы носил. Вот след: на коже полоса светлее остального, видите? Часы с широким ремешком. Их сняли.
— Грабёж? — спросил Волченко.
— Не знаю. Это ваша область. Я знаю, что сняли, когда уже связывали. Потому что борозды от верёвки лежат поверх следа от ремешка.
— И что?
— И то, что человек, вязавший его, снял часы, потом связал, а не наоборот. Он был аккуратен. Он не торопился.
Верёвку Зильберман не развязывал. Он срезал её рядом с узлом, оставив петлю нетронутой, и положил на лоток отдельно, на белую бумагу. Узел лежал, как диковинный жук: двойное кольцо и поперечный захват, концы убраны внутрь.
— Приступим, — сказал Зильберман и взялся за скальпель.
Волченко отвёл глаза. Белова, наоборот, придвинулась на шаг.
Зильберман работал сорок минут, диктуя вполголоса, медленно, без украшений. На затылке нашёл одну рану, ушибленную, четыре сантиметра, с вдавленным переломом по правому затылочному бугру: «тупой предмет с ребром. Обушок топора, рукоять багра, ключ от штурвала. Не знаю». Под твёрдой оболочкой — кровоизлияние. Потом занялся грудной клеткой, и Волченко услышал, как умолк голос и что-то негромко чавкнуло, и сразу после этого эксперт сказал:
— Вот.
— Что?
— Лёгкие. — Зильберман поднял голову, и очки его блеснули. — Сухие. Пены в дыхательных путях нет. Воды в бронхах нет. Он не тонул.
— То есть умер до воды.
— Умер до воды. Через час или два после удара: от кровоизлияния. Его оглушили, потом, вероятно, лежал, уже не приходя в сознание, а потом — когда стал мёртвым — его связали и спустили под лёд. Связали мёртвого или почти мёртвого: борозды на запястьях есть, а вялой синевы нет.
Белова перестала писать.
— Зачем связывать мёртвого?
— Спросите того, кто связывал. — Зильберман стянул перчатки. — Я бы подумал: чтобы не всплыл. Руки за спиной, шкиперский узел, под лёд, в прорубь, где сильное течение. Ему бы хватило нескольких часов, пока прорубь не затянет. А затянуло бы, то потом уже не нашли бы. Но мы нашли, потому что котельной понадобилась вода.
Он вымыл руки в тазу, снял фартук и сказал:
— Я вчера сказал: это не наш случай. Вы мне не поверили.
— Верю.
— Вы не верите. Но это нормально. — Он вытер руки полотенцем. — Тот ничего не берёт, кроме бумаг. Паспорт, справка, всё, что говорит, кто она. А этот взял часы. Пока связывал. Это другой человек, и по другой причине.
— Паспорта нет и у этого.
Зильберман повернулся и посмотрел на него, усталый, с красными веками.
— Я вам совет дам, как человек, который двадцать лет вскрывает чужие жизни. Не складывайте всё в одну кучу. Это очень удобно, и очень вредно.
Белова закрыла папку.
— Он не вырывался, — сказала она. — Вы говорили, борозды есть, но он не вырывался. Значит, его ударили сзади и он упал, не успев понять.
— Да.
— Значит, он доверял тому, кто был за спиной.
Зильберман задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем обычно задерживают на коллеге.
— У вас хороший ум, Елена Романовна. — Он снял очки, потёр переносицу. — Это опасно для женщины в милиции. Берегите его.
* * *Матрёна Ефимовна Костылёва жила в Затонной слободке, в бараке из горбыля, обшитого рубероидом, где в коридоре стояли бочки с квашеной капустой и висели детские валенки на гвозде. Волченко пришёл к ней на следующий день, восьмого, в сумерках, с Беловой, и им открыла женщина лет сорока, широкая, тяжёлая в плечах, с красными руками, в тёмном платке, завязанном под подбородком.
— Знаю, — сказала она. — Из затона уже сказали. Проходите.
В комнате было жарко и тесно. Три кровати, стол, икона в углу без лампадки, швейная машинка «Зингер» под вышитой салфеткой. На табуретке сидел мальчик лет двенадцати и читал, не поднимая головы, и по тому, как он держал страницу, было ясно, что слушает каждое слово.
— Паша, на двор.
Мальчик встал, взял шапку и вышел.
Она не плакала. Села на кровать, сложила руки на коленях.
— Я не плакала, когда сказали, — произнесла она. — Двадцать лет он то в рейсах, то у баб, то по кабакам. Я плакать разучилась. А когда подо льдом нашли, подумала: надо заплакать, так положено. А не получается. — Она подняла глаза. — Как вам кажется, это грех?
— Нет, — сказал Волченко.
Белова вытащила бумагу.
— Матрёна Ефимовна, в декабре вы подавали заявление о пропаже мужа. В милицию. Нам нужно знать всё, что он говорил за последние месяцы.
— Подавала. Двадцать третьего. Мне сказали: ждите. — Матрёна Ефимовна встала, подошла к швейной машинке, подняла салфетку и достала из-под неё клеёнчатую папку, перетянутую бечёвкой. — Я про это никому не говорила. Мне он сказал: убери, никому не показывай. А теперь, раз он… Берите.
Она развязала бечёвку и положила папку на стол.
Внутри были два листка и тетрадь.
Первый листок, исписанный фиолетовыми чернилами, с чёткими, раздельными, как у привыкшего писать по накладным, буквами, назывался «Заявление», адресовался «Начальнику транспортного отдела Управления НКВД по Хабаровскому краю тов. Ярыгину Л. А.», и датирован четырнадцатым ноября тридцать восьмого. Костылёв Игнат Платонович, шкипер буксира «Ударник», сообщал, что в течение навигации тридцать восьмого года на баржах № 12, 17 и 24 Амурского пароходства неоднократно наблюдал расхождение между грузом, указанным в накладных, и фактической осадкой судов. По его расчётам, баржи на ходу несли на двадцать — тридцать тонн больше. «Считаю, что в корпусах оборудованы тайники». Он просил проверить доки, указав, где и когда стояли баржи под погрузкой, и фамилии грузчиков.
Волченко прочитал, не меняясь в лице, и передал Беловой.
— Тайники, — сказала она.
— Двойное дно. — Он взял второй листок.
Это был ответ. Маленький бланк с угловым штампом, машинописью, фиолетовой датой: двадцать шестое ноября. «Гр. Костылёву И. П. Ваше заявление, поступившее в транспортный отдел УНКВД, направлено по принадлежности для рассмотрения и принятия мер начальнику Хабаровского порта т. Шестакову Г. Л. О результатах будете извещены».
Подпись была неразборчивой, закорючка с хвостом.
— Он это получил в начале декабря, — сказала Матрёна Ефимовна. — Пришёл с работы весь серый. Сел, молчит. Я говорю: что? Он говорит: «Отправили тем, на кого я писал». Я не поняла. Он говорит: «Матрёна, я дурак». И пошёл в сени курить.
Белова медленно, почти беззвучно, положила листок на стол.
— Они отправили жалобу на начальника порта самому начальнику порта, — сказала она Волченко.
— На рассмотрение, — сказал он. — Так принято. Всё по форме.
— Я не про форму.
— Понимаю.
Матрёна Ефимовна смотрела на них обоих, и лицо у неё менялось: из усталого становилось жёстким: ей наконец объяснили то, что она давно понимала.
— Значит, его убил Шестаков, — сказала она.
— Мы не знаем.
— Знаю. — Она встала, одёрнула передник. — Он перед смертью деньги принёс. Много. Триста рублей. Сказал: скоро всё наладится, ты, Матрёна, не бойся. Я спросила: откуда? Он говорит: от бумаги. Я решила, что премия. Только какая премия у шкипера в декабре, в зимовке.
— Триста рублей, — повторила Белова.
— И через неделю пропал. — Матрёна Ефимовна взяла со стола тетрадь и протянула Волченко. — И ещё это. Он по ночам писал. Цифры какие-то.
Тетрадь была школьная, в косую линейку, с обложкой, исчерченной чертежными значками. Внутри столбцы: «Баржа №», «груз по накладной», «осадка по таблице», «осадка фактическая», «разница». Строки шли с мая по ноябрь, мелким бисерным почерком, без помарок. На последней странице внизу, отдельно, одна запись, подчёркнутая дважды: «Сверить с 7.11 Нижн. наб., разгрузка у склада. Спросить Б.».
— Кто Б.? — спросил Волченко.
— Не знаю. Бочкарёв, Баранов, Борисов: у нас на воде каждый второй на «Б».
Он закрыл тетрадь и кивнул на икону в углу.
— Вы разрешаете взять это?
— Берите. — Она посмотрела на него очень прямо. — Только пообещайте мне. Если это Шестаков, чтобы я об этом услышала от вас, а не от соседок.
— Обещаю.
Он сказал это раньше, чем успел подумать, и только на лестнице, когда они с Беловой спускались в темноту, он вспомнил, что в этом времени ничего не обещают.
* * *— Закрывай, — сказал Гусев.
Он сказал это в четверг, девятого, утром, склонившись над бумагой, и Волченко сначала решил, что не расслышал.
— Что закрывать?
— Затон. Костылёва. — Гусев поднял на него красное, тяжёлое лицо. — Утонул пьяный. Упал в майну у котельной, когда ходил по льду. Нашли через два месяца. Акт, справка, захоронение. Я Матрёне Ефимовне напишу сам, чтоб ей было что в Собес.
— Он не тонул. У него сухие лёгкие.
— Это ты так думаешь.
— Это Зильберман так пишет в акте.
— Зильберман — врач-инспектор, а не судебный эксперт. — Гусев положил карандаш. — Миша, ты мне объясни: он связанный. Хорошо, связанный. А кто сказал, что связал его не сам, по пьяни, в азарте, на спор? Не бывает? Бывает. Узел шкиперский: у шкиперов на уме узлы, как у баб на уме суп.
— Руки за спиной. Через час после удара по голове.
— Через час, через два. Врач сказал «вероятно». — Гусев стукнул ладонью по столу, но не сильно. — Я не говорю, что ты не прав. Я говорю, что у тебя двадцать нераскрытых висит на отделе, а по циркуляру до первого марта я должен показать, где мы ошибались, и ни в одном месте не должно быть слова «нераскрыто». Ты понимаешь, что значит «затон»? Затон — это порт. Порт — это транспортный отдел НКВД. Транспортный отдел — это Ярыгин. А Ярыгин мне сосед по лестнице.
Он выдохнул это одним духом и тут же отвернулся к окну, будто сказал что-то неприличное.
— Леонид Аркадьевич в заявлении Костылёва назван адресатом, — сказал Волченко.
— Какое ещё заявление?
— Которое у вдовы. И ответ, подписанный кем-то в отделе Ярыгина: «направлено начальнику порта на рассмотрение».
Гусев повернулся. Красные пятна проступили на шее, поползли к щекам.
— Ты ходил к вдове? Без меня? — Он провёл ладонью по лицу, мокро, сверху вниз. — Покажи.
Волченко положил на стол оба листка. Гусев читал медленно, шевеля губами, как читают незнакомые слова, потом отодвинул бумаги двумя пальцами, как отодвигают горячее.
— Это нельзя было приносить сюда, — сказал он глухо.
— Другого места нет.
— Есть. Можно было принести Лукину, и пусть он решает. Он прокурор, ему не страшно.
— Лукин решает, но работать должен я.
— Миша. — Гусев вздохнул. — Я тебя не ругаю. Я тебя прошу. Не лезь в порт. У меня язва, жена в больнице, дочь в институте и в тридцать шестом году я уже один раз не повернулся в нужную сторону. Мне пятьдесят. Я хочу дожить до пенсии.
— А Костылёв?
— А Костылёв мёртв. — Гусев произнёс это очень отчётливо. — Это не мы его убили. И не ты. Но живыми мы себя можем оставить.
Он побарабанил пальцами по столу. За стеной у Зины кто-то перевёртывал страницы справочника.
— Две недели, — сказал Гусев наконец. — Только две. Работаешь без шума. С Беловой, не со всеми. Порт не трогаешь, ни Шестакова, ни Вершинина, ни кого-нибудь из пароходства, пока не будет бумаги, которую Лукин может положить на стол. Пока бумаги нет — смотришь на воду. Через две недели мне нужен рапорт. Либо «убийство, установлено лицо», либо «несчастный случай». Выбирай сам.
— А если не будет ни того, ни другого?
— Тогда будет «несчастный случай». — Гусев взял карандаш. — Иди.
* * *Таблица пришла в среду, пятнадцатого, перепечатанная на двух листах, с фиолетовой печатью краевого здравотдела. Зильберман прислал её с курьером, без записки.
Белова разложила листы на столе у окна и придавила чернильницей.
— Читать вслух?
— Читайте.
Она читала без выражения, как читают протокол, и Волченко стоял за её плечом, глядя на строки, которых не нужно было видеть, чтобы знать наизусть.
— «Сопоставительная таблица по женщинам, пропавшим и найденным с 1934 по 1938 год. Составлена по запросу ст. лейтенанта Волченко М. А. на основании актов, заключений и розыскных дел. Примечание: по случаям 1–3 тела не найдены, строки заполнены по розыскным делам».
Первые три строки: Лисицына, 1934; Савельева, 1935; Гордеева, 1936. В графах «причина смерти» и «рана» у каждой стояло одно слово: «нет».
— Дальше, — сказал Волченко.
— Мартынова Анна Васильевна, найдена в октябре тридцать седьмого. Асфиксия от сдавления шеи руками. Резаная рана левого предплечья, три сантиметра, прижизненная. Соколова Зоя Петровна, апрель тридцать восьмого. Асфиксия. Резаная рана левого предплечья, три и одна десятая сантиметра, прижизненная. Ярцева Лидия Степановна, июнь тридцать восьмого, по описанию вяземского участкового врача: причина смерти не установлена; на левом предплечье резаная рана, около трёх сантиметров. Гурьева Ольга Тимофеевна, ноябрь тридцать восьмого. Асфиксия от сдавления шеи руками. Резаная рана левого запястья, три сантиметра, прижизненная. Содержимое желудка: небольшое количество пищевой массы, белый хлеб, масло, сладкий чай; смерть наступила через шесть — десять часов после приёма пищи, предположительно в ночь на шестнадцатое октября; давность к моменту осмотра три — четыре недели, температура окружающей среды низкая. Следов иных повреждений нет.
Она дочитала и подняла голову.
— Три сантиметра, — сказал Волченко.
— Что?
— Рана. Три, три и одна десятая, около трёх, три. Один нож. Одна рука.
— Он пишет внизу. — Белова провела пальцем по строке. — «Выводов настоящая таблица не содержит. Совпадение размера и локализации раны допускает как общее орудие, так и общую методику; не исключает также совпадения в силу анатомических особенностей места нанесения». Это то, что он называет «не складывайте всё в одну кучу».
— Он напуган, — сказала Белова.
— Это одно и то же.
Он перечитал листы: колонки, цифры, названия органов, ничего нового. Но в сумме с лапником, с ладонями вверх, с вещами у головы они давали очертание, как тень на стене, когда самого предмета не видно.
— Добавьте графу, — сказал он, задумавшись. — Группа крови. Если мы найдём когда-нибудь нож или ткань с пятнами, надо будет сравнить: по группе и по резусу.
— По чему? — спросила Белова.
Он понял, что сказал, на втором слове. Слово вышло изо рта само, тёплое, привычное, как «паспорт». Резус. В его мире оно было таким же обычным, как «рубль»: его знал любой ординатор. Здесь его не существовало: обезьяны, на которых его нашли, ещё сидели в клетках в Нью-Йорке, и до открытия оставался год.
— Резус, — повторил он. — Это фактор крови. Я читал. Иностранный журнал, опыты на обезьянах. Не важно.
— Какой журнал?
— Не помню.
— Вы не помните, какой журнал, но помните, что про обезьян.
— Елена Романовна…
— Я ничего не говорю. — Она взяла карандаш, вырвала из блокнота чистый листок, написала на нём одно слово крупно, печатными буквами, и подчеркнула. — Это для меня. Я собираю. У вас странная память, Михаил Андреевич: помнит то, чего нет в справочниках.
Он не ответил. Она сложила листок и спрятала в карман кителя.
Потом позвонили из дежурки: у входа ждёт посыльный из порта. Начальник Хабаровского порта товарищ Шестаков просит товарища старшего лейтенанта зайти на пристань в удобное для него время, по вопросу о Костылёве.

