
Полная версия:
Волчара из будущего. Невидимый зверь

Александр Фрост
Волчара из будущего. Невидимый зверь
Глава 1
Чернила у счётчицы замёрзли ещё на лестнице.
Она вошла в квартиру на Запарина, 24, в семь сорок утра, семнадцатого января: валенки до колен, платок поверх шапки, под мышкой портфель, а из-за пазухи, как из-под крыла, вынула пузырёк и подышала на него, прежде чем сковырнуть пробку.
— Тридцать один, — сказала она вместо приветствия. — Ношу под пальто. Пишу карандашом, подписываю чернилами, а чернила, пока я дойду до подписи, оттают. Переписчик Зайцева Ирина Павловна, одиннадцатый участок. Учительница, четвёртый класс. Меня прислали не за красивые глаза.
— За почерк, — сказал Волченко.
— За почерк и за то, что не пью и не болтаю. — Она быстро оглядела коридор: шкаф, лыжи на стене, детские санки под вешалкой. — Мне сказали, в пятой квартире милиция, и к милиции без стука не входить, потому что она встаёт рано и не любит. Вот я постучала.
— Вы вошли. Дверь была открыта.
— Значит, вы ждали.
В этой логике было что-то неотразимое, и он отступил, давая ей дорогу.
Считали на кухне: единственном месте в квартире, где было тепло. Примус гудел под баком с бельём, жена машиниста Фекла Ивановна стояла в дверях с мокрыми руками и не знала, куда их деть. Телефонистка Тамара Ильинична в байковом халате прижимала к себе дочку Лидочку, восьми лет, и обе смотрели на портфель счётчицы, как смотрят на врача с чемоданчиком. Дрозд сидел на табурете в жилете, при часовой цепочке, с газетой, которую не читал, и всем видом показывал, что пришёл не по обязанности, а по праву.
— Я первый, — объявил он. — По старшинству.
— По списку, — возразила Зайцева. — Но если вы настаиваете.
Она разложила на клеёнке длинные листы, придавила их солонкой, подула на пальцы и стала спрашивать, не поднимая головы. Дрозд сообщил, что родился в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом, когда это место называлось Хабаровкой, и что город сменил название, а он нет. Зайцева записала: Хабаровск. Писала она быстро, твёрдым круглым почерком, и пальцы в нитяных перчатках с обрезанными кончиками были серыми, как у человека, который всю жизнь пишет мелом на доске.
— Грамотность.
— Читаю на трёх языках. Но нигде не нахожу ничего нового.
Фекла Ивановна кашлянула в кулак. Карандаш на секунду замер.
— Пишу: грамотный, — сказала Зайцева. — Общественная группа. Вы по библиотеке?
— Переплётчик. Раньше кустарём был, теперь служащий. Руки те же.
Тамара Ильинична подалась вперёд, и на лице у неё было то выражение, с каким люди собираются спросить о неприличном.
— Скажите, а правда, что прошлую перепись вредители проводили? — Она понизила голос. — Говорят, одних считали, а других нарочно нет.
— Эту проверяют по трём спискам, — сказала Зайцева, не переставая писать. — Домовая книга, жилконтора, милиция. У вас, товарищ Волченко, как раз третий. Мне положено вас посчитать, а вам положено, чтобы я посчитала правильно. Так что нам друг от друга не уйти.
Она сказала это шутливо, но шутка получилась с зазубриной, и в кухне стало тихо. Примус гудел. Из бака поднимался пар, оседал на окне и стекал по стеклу полосами.
— А если кого не застанут? — спросила Фекла Ивановна.
— Придём повторно. Переписывают шесть дней. — Зайцева перевернула лист. — Скажем, на Серышева, в общежитии пекарни, четырнадцать коек. Спят семнадцать человек: на двух койках по двое, один на сундуке. Считаю, кого застала. Кого не застала, того не посчитала. В бланке нет графы «где вы были».
Волченко не шевельнулся.
Общежитие на Серышева. Узкий коридор с вахтёршей Агафьей Тихоновной, кот на скамейке, комната девять, где семнадцатого ноября тридцать седьмого года на столе осталась стоять кружка с недопитым чаем.
— А если человек живёт не там, где прописан? — спросил он.
— Пишу наличное население. Прописка — другая бухгалтерия. — Зайцева подняла на него быстрые серые глаза. — Вы про тех, кто ночует по углам? Они от переписи прячутся тоже. Не от меня: от дворника, от милиции, от начальства. Я им говорю: никуда не передам, это только для статистики. Не верят.
— И правильно делают, — сказал Волченко.
Она кивнула и вернулась к бланку.
Он вдруг увидел это целиком. Государство снова считало всех сразу, ночью, по койкам и сундукам, и выходило, что не прописанный не лишний, а несуществующий. Потерять можно только того, кого кто-то имел. Женщина, которой дважды отказали в прописке, ничьей не была: ни у милиции, ни у жилконторы, ни у домовой книги. Её не искали по той же причине, по которой не считали.
А тот, кто выбирал, это знал.
— Теперь вы, — сказала Зайцева.
Он сел на освободившийся табурет. Фамилию с отчеством назвал без труда, возраст тоже.
— Год рождения.
Цифра стояла во рту, как косточка. Он знал её лучше собственной фамилии: тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Её выдавали паспортные столы, её вписывали в страховые полисы, она стояла на могильных плитах. Он проглотил её и сказал:
— Двенадцатый.
— Место рождения?
— Иркутск.
— Национальность. Русский. Состоите ли в браке: нет. — Она спрашивала и отвечала сама, не дожидаясь, и он сообразил, что вся кухня уже слушает, как ему отвечают за него. — Образование. Занятие. Служба в милиции. Общественная группа: служащий.
— Служащий, — повторил Волченко.
— Милиция тоже служащие, — сказала Зайцева, не улыбаясь. — Не волнуйтесь, я вас никому не передам.
Она подписала лист, поднесла его к окну, посмотрела на свет. Чернила уже оттаяли, подпись легла круглая, чёткая.
— Следующий.
Лидочка потянула мать за халат.
— Мам, а собак считают?
— Нет, — сказала Зайцева, и впервые за утро голос у неё потеплел. — Собак не считают. Они сами о себе помнят.
* * *В отделе заседали в половине десятого.
Гусев собрал всех в кабинете, потому что в коридоре дуло: Зину с блокнотом, Паршина, Цоя, дежурного Мухина и двоих из оперативной группы. Белова пришла последней, села у двери со своей папкой и положила на колено лист, исписанный мелким почерком. Гусев начал с того, что открыл газету и прочёл заголовок вслух, чтобы все слышали, как он звучит: «Перепись населения началась».
— Началась. — Он положил газету на стол. — Это вам не повод успокаиваться. Теперь получите циркуляр.
Циркуляр пришёл вчера, на двух страницах, с фиолетовым штампом, и Гусев держал его двумя пальцами за угол, как письмо с плохими вестями. В нём было сказано, что нарком внутренних дел товарищ Берия предписывает проверить все дела, возбуждённые с начала тридцать седьмого года, на предмет нарушений социалистической законности. О результатах доложить до первого марта.
— Все дела? — спросил Мухин.
— Все. Какие мы вели, какие нам спустили. Кого посадили не по закону, кого по закону, но не за то. Кто подписывал, кто присутствовал.
Он обвёл взглядом комнату. Никто не смотрел на него прямо: Мухин изучал свои ключи, Цой пол, Зина поправляла на машинке бланк.
— Я скажу вам, как я это понимаю. Они ищут не убийц. Они ищут тех, кто ошибался. Если вы вспомните дело, где вас торопили и вы подписали не глядя, вспомните его сами, раньше, чем вспомнят за вас.
— И вернут тех, кого посадили? — спросила Белова.
Все повернулись к двери. Гусев посмотрел на неё, как смотрят на человека, который громко заговорил в церкви.
— Вернут некоторых, — сказал он наконец. — Каких и когда, не знаю. Расходитесь.
В коридоре она догнала Волченко у окна. С той стороны на стекле висел наледный узор, разросшийся за ночь до пальмовых листьев, и сквозь него просматривались только тёмные пятна: дворовые сараи и труба котельной.
— Меня сегодня считали в семь десять, — сказала она. — Спросили профессию. Я сказала: следователь. Полчаса объясняла, что это не «служитель культа».
— У меня ушло на год рождения.
— Я видела, как вы вошли в отдел. С лицом человека, который что-то подсчитал.
Он рассказал ей про общежитие на Серышева, коротко, в три фразы: четырнадцать коек, семнадцать спящих, кого не застали, того не посчитали. Белова выслушала, не перебивая, и чуть наклонила голову. Так она делала всегда: не требовала ответа, а оставляла вопрос лежать на подоконнике, как оставляют кружку, которую всё равно придётся забрать.
— Я зайду к знакомой учительнице, — сказала она. — Они все ходили по участкам и любят пересказывать, что видели. Фамилии нам не нужны. Нужны адреса, где людей застали больше, чем коек. Бумаги секретные, а слова учительниц нет.
— Нигде не запишут.
— Поэтому и расскажут. — Она взглянула на него снизу вверх. — Я не прошу разрешения, Михаил Андреевич. Я говорю, чтобы вы потом не удивлялись.
Она ушла по коридору быстрым шагом, придерживая папку локтем, и внизу хлопнула дверь.
* * *К Лукину он пошёл после обеда, в здание рядом, где коридоры пахли сургучом и мокрыми шинелями.
Кабинет у помощника прокурора был натоплен так, что окно запотело изнутри, и сквозь этот пар город казался нарисованным акварелью. Лукин сидел за столом, прямой, в чистом воротничке, и карандаш лежал параллельно краю столешницы, как всегда. Он поднял голову и не стал здороваться.
— Садитесь, Волченко. Вы пришли очень вовремя, и это мне не нравится. — Он открыл ящик, достал папку и положил её между ними. — Ваш рапорт об объединении розыскных дел. Копия с моим входящим номером. Я говорил вам, что бумага будет лежать. Я не говорил, что её кто-нибудь спросит.
— Спросили?
— Позавчера из края потребовали списки нераскрытых дел, которые «не имеют установленного мотива». — Лукин положил на папку ладонь, и Волченко заметил, что пальцы у него чуть желтоватые, от табака, которого он не курил, а только держал. — Я выложил все. Среди них оказалась ваша серия. Не серия, разумеется. «Группа дел с общим признаком, по которой просматривается возможная недоработка органов милиции в тысяча девятьсот тридцать четвёртом — тридцать восьмом годах».
— Недоработка.
— Это слово, которое теперь разрешено. — Лукин усмехнулся одной стороной рта. — Вы думали, что искать убийцу позволят из человеколюбия? Нет. Позволят, если можно будет сказать, что прежние начальники его не искали. Новая власть любит находить то, что до неё потеряли. Это очень удобный способ жить.
— Значит, можно работать.
— Можно просить. — Он перевернул страницу. — Эксгумация Ярцевой. Вы просили её с июля. Лавренюк тоже пишет, регулярно, как ходит на почту. Я санкционирую.
Волченко подался вперёд.
— Когда?
— Когда оттает земля. Зимой её не поднимешь: придётся жечь костры, и экспертам потом нечего будет показывать, кроме угля. Апрель.
— Апрель, — согласился Волченко.
— Хорошо. — Он написал в углу листа короткую резолюцию, подул на неё, хотя карандаш не требовал, и положил в тот же ящик. — Теперь обратное. Не ждите благодарности. Это не милосердие, Волченко, это бухгалтерия. Когда они досчитают, кто виноват, они захотят знать, кого ещё можно списать. Те, кто спрашивают, часто платят первыми.
— Знаю.
— Я не думаю, что знаете. — Лукин посмотрел прямо. — Вы моложе, чем говорите. И умнее, чем положено. Это опаснее.
Он закрыл папку.
— Справка Особого отдела по вашему санитару так и не пришла?
— Нет. «Ждём».
— Через мою прокуратуру она не пойдёт. Это их кухня. — Лукин встал, давая понять, что разговор окончен. — Если придёт, не радуйтесь заранее. Они любят отвечать так, чтобы нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть.
На лестнице Волченко остановился. «Недоработка»: слово, которым прикрывают чужое молчание, оказалось бумажным щитом, и работать ему предстояло под ним. Что искали плохо, было правдой. Возразить против этого он не мог.
* * *До Нижней набережной он добрался уже в темноте. День в январе кончался в начале пятого: свет уходил из города без перехода, и фонари зажигали, когда на улицах ещё стояли длинные синие тени.
Склад Дальлеса стоял за глухим забором, в конце набережной, где кончалась мостовая и начинался берег. Амур отсюда лежал белой равниной, лёд в метр толщиной, и у самого берега темнели косые линии проруби. За рекой, на китайской стороне, горели две лампочки.
Он не собирался сюда идти. Это он повторял себе всю дорогу. Корнеев велел не допрашивать повторно, и Волченко не допрашивал: шёл без бумаги и без вопроса, а если кто-нибудь спросит, ответит, что проверяет караулы, в связи с циркуляром. Любая проверка в январе тридцать девятого могла означать что угодно.
Собаки услышали его раньше, чем увидели. Шарик, огромный, лохматый, с белым пятном на морде, вылетел из-за будки и остановился в двух шагах, не лая, а только ощеривая верхнюю губу. Следом вышла Дымка, тощая и серая, и обнюхала его сапог.
— Свои, — сказал из темноты Глухов.
Он стоял у входа в будку, в той же серой шинели без петлиц, подшитой и чистой, и на этот раз у него был тулуп поверх, овчинный, явно чужой, с чужого плеча, и уши шапки опущены, так что лицо выглядывало узким пятном. Левое ухо замотано платком. Руки в рукавицах.
— Заходите, — сказал он. — Только осторожно, там щенки.
В будке пахло йодом, дымом и мокрой шерстью. Буржуйка светилась красным, ящик вместо стола, на подоконнике туго свёрнутый бинт. В углу, в картонной коробке с подстилкой из шинельного сукна, возились четыре комка шерсти, чёрно-серых, слепых. Дымка легла рядом и положила морду на край коробки.
— Тринадцатого, — сказал Глухов. — Ночью. Я думал, не успею, у меня смена, но она подождала. Умная.
Он присел на корточки, взял одного щенка за шкирку и поднёс к лампе. Тот пискнул и сунулся носом в рукав.
— Хотите? Через месяц отдам.
— Мне нельзя. Коммуналка.
— Тогда не надо. — Глухов положил щенка на место. Руки у него были спокойнее, чем в ноябре, но не тише: дрожь сидела где-то глубже, как ток в проводе, пока нет нагрузки. — Вы по делу?
— Нет.
— Вы всегда по делу. Просто сегодня без бумаги.
Волченко усмехнулся и присел на единственный табурет.
— Спишь?
— Нет. Слушаю.
— Что?
— Реку. Зимой она разговаривает. Лёд работает, трескается, меняет места. Сначала мне казалось, что это стреляют. Потом привык. Потом стал различать. — Он посмотрел на печь. — Вот есть звук, когда лёд встаёт на дыбы: низкий, длинный. А есть другой: короткий, будто кто-то ударил по доске. Это когда замерзает вода в трещине. А бывает, что кричит.
— Кричит?
— Ну да. Лёд кричит. Когда идёт по нему тяжесть, а слышно под ней. Я в декабре слышал. — Глухов поднял глаза. — Одиннадцатого. Я точно знаю, потому что записал.
Он встал и достал с полки тетрадь в клеёнчатой обложке, с замусоленным углом. Сторожевой журнал: «Дата. Время. Происшествия. Принято. Сдано». Листал не глядя, находя страницу наощупь.
— Вот. Читайте.
Строка шла наискось, мелким рваным почерком человека, у которого трясутся руки: «11.12. Около 22 час. На льду у Затона шум, сани без огня, лошадь, двое или трое. Один человек кричал, потом нет. Голоса не по-нашему. Принял за пьяных, вышел, никого не видел. Собаки не лаяли».
Волченко прочёл дважды.
— Не по-нашему, — сказал он. — Это как?
— По-китайски, наверное. Или по-ихнему как-то. Они тут ходят, по льду, зимой. Контрабанда, спиртные дела. У нас на складе народ говорит: не вмешивайся, целее будешь. Я и не вмешиваюсь. — Он закрыл тетрадь. — Но записываю. Я привык записывать. В санбате тоже записывал: кого принял, кого отправили, кого… — Он не договорил.
— Можно переписать?
Глухов пожал плечами. Волченко достал блокнот и переписал строку слово в слово, с датой и временем: привычка к фиксации, выработанная за тридцать лет прокурорской службы и сейчас ничего не значившая. Сторож слышал шум на реке. Ночью на реке всегда шум.
Глухов подбросил в буржуйку полено, и пламя за заслонкой присело.
— Зачем пришли? — спросил он негромко. — Я не обижаюсь. С октября ни от кого не слышал, чтобы к человеку приходили без дела.
— Мне стало интересно, как ты.
— А. — Он кивнул, получив ответ на давний вопрос. — Ну вот. Живу.
Волченко поднялся. У двери обернулся: Глухов стоял над коробкой с щенками, сутулый, в чужом тулупе, и держал в ладонях одного из них, самого маленького, как держат что-то хрупкое, что не должно остыть. Лицо у него было такое, какого Волченко у него ещё не видел: не сломленное и не пугающее, а просто лицо человека, у которого в январе родились четыре щенка.
Он вышел на набережную. Мороз стоял такой, что при вдохе слипались ноздри, и воздух над рекой был прозрачный, жёсткий, с острыми гранями. Фонарь у забора горел жёлтым, неровным кругом. За рекой две китайские лампочки мигнули и погасли.
И вдруг, под ногами, под землёй, под метром льда, что-то ухнуло. Глухо, протяжно, словно в глубине реки лопнула огромная струна. Звук прошёл по всей длине берега, до самого устья, и замер.
Волченко стоял неподвижно и слушал.
Потом по льду, медленно, пошла вторая трещина.
Глава 2
Лёд на затоне вырубали шесть дней.
Не весь: только канал от берега до котельной ремонтной базы, в три шага шириной и в сорок длиной, чтобы котлам не пришлось пить из сугроба. Хабаровский затон лежал в протоке за песчаной косой, километрах в двух выше города, и на зиму сюда загоняли флот пароходства: буксиры, баржи, плашкоуты, колёсные пароходы с заколоченными трубами. Их вмораживали носом к берегу, рядами, и под снегом они стояли, как чёрные стога.
Пешни били по льду с утра до сумерек, сменяясь каждые полчаса. Звук шёл по протоке с промежутком в две секунды, и Волченко, спускаясь от автобусного круга по тропе, поймал себя на том, что считает: раз, два, удар. Раз, два, удар. Он перестал, но счёт продолжился без него.
Дежурный по отделу позвонил в начале десятого. Шестое февраля, понедельник, мороз двадцать шесть, ветер с реки. Цой ехал рядом с фотографическим ящиком на коленях и держал его обеими руками, как держат за пазухой больного ребёнка: пластинки на холоде лопаются.
— Говорят, подняли в половине девятого, — сказал он. — Лопатин ударил пешней, а глыба не пошла вниз. Встала.
— Кто такой Лопатин?
— Ремонтник. Нервный.
— Станешь нервным.
На берегу, у котельной, стояла кучка людей в ватниках и тулупах. Они держались не вместе, а поодиночке, на расстоянии шага друг от друга, как стоят у чужого горя. Навстречу вышел старик в тулупе до пят, с бородой, обросшей по краям инеем. Он снял рукавицу и протянул руку.
— Мамонтов, Ефим Кузьмич. Старший сторож затона. — Рука была сухая, твёрдая, как дерево. — Это я вам звонил. То есть через дежурного. Ходите за мной, только не бегом: там лёд мокрый.
Канал был вырублен до чёрной воды, и вдоль него лежали глыбы, голубые, с белыми прожилками пузырьков. Одну, самую большую, не стали уносить. Её выволокли на лёд баграми и положили на бок, и Волченко подошёл, сразу поняв, почему.
Лёд над ним был прозрачный, как стекло в витрине.
Человек лежал внутри, лицом вверх, чуть склонив голову набок, и казалось, что он хочет разглядеть тех, кто на него смотрит. Овчинный полушубок, в котором застыли ледяные волосинки, валенки с красным ободком, одна рука прижата к боку. Шапки не было. Лицо было серое, спокойное, с короткой чёрной щетиной, и сквозь толщу льда казалось, что оно сделано из воска. Глаза открыты.
— Лежал под самым ледяным настом, — сказал Мамонтов, понизив голос. — В канале, где вода держится. Течение его туда подогнало, наверное. Он головой во льду прихвачен был, потому и не ушёл.
— Когда лёд встал?
— В двадцатых числах ноября. А второго декабря снег пошёл густо. Мы тут по льду ходим каждый день, и никто под ногами не видел. — Мамонтов поправил рукавицу. — Он давно тут.
Цой поставил ящик на лёд, развернул треногу, и этот звук, сухой щелчок раздвигаемых ножек, показался Волченко слишком громким. Рабочие повернули головы. Цой навёл камеру на глыбу.
— Руки, — сказал он негромко.
— Что?
— Смотри. Левая прижата к боку. Правая за спиной.
Волченко присел. Лёд обжигал колени сквозь шинель. Он обошёл глыбу с другой стороны, насколько позволял багор, поддевший край, и увидел то, что от берега не было видно: оба запястья человека лежали за спиной, и вокруг них темнела тонкая пеньковая верёвка, замёрзшая, как стеклянная.
— Связан, — сказал он.
— Связан, — подтвердил Мамонтов. — И узел, если разглядите, не простой.
Узел был обмотан тонкой льдиной, но видно было: двойная петля вокруг запястий и поверх неё, под прямым углом, ещё одна, туго закинутая и прихваченная. Волченко ничего не понял.
— Что это?
— Шкиперский. Наш, речной. — Мамонтов нагнулся, придерживая рукой тулуп. — Видите, концы выведены внутрь, под витки, а не наружу? Так фалинь вяжут, когда он должен держать, а не развязываться. На плоту, на барже, в шторм. Сухопутный человек так не завяжет. Он бы пустил концы наружу, чтоб было за что дёргать.
— Развязать можно?
— Можно. Если знаешь, за какой конец. — Старик выпрямился. — Я вам скажу: за три десятка лет я слышал один раз, чтоб так вязали человека. В двадцать втором. Не при мне, мне рассказали.
— Кто?
— Не помню. Умер давно.
— Вы его знаете? — Волченко кивнул на глыбу.
— Знаю. — Мамонтов смотрел на лицо за стеклом. — Костылёв Игнат Платонович, шкипер «Ударника». Вон он, во втором ряду, у самого берега, вмёрзший. У него вахтенный сторожит, Баранов. А Игнат Платонович пропал в декабре, сказали: загулял, домой не пришёл. Баба его, Матрёна, ходила, по затону бегала, в милицию писала, ей сказали: ждите.
— Давно писала?
— В двадцатых числах. — Старик перекрестился, быстро, одной рукой, и тут же сунул её в рукавицу, оглянувшись на рабочих. — Шкиперы, они на зиму сами себе хозяева. Бывает, у любовницы живёт. Никто не искал.
Волченко кивнул.
Он не мог не думать, что фраза «никто не искал» ложится на этот день, как отпечаток на воск.
* * *Корнеев приехал в половине двенадцатого.
Волченко услышал машину раньше, чем увидел: тяжёлый ход «эмки» по укатанному снегу, потом хлопнула дверца. По тропе, ведущей от берега, спускался человек в тёмной шинели, подпоясанный, в фуражке с синим верхом. Он шёл осторожно, не торопясь, ставя ногу сначала на носок, как ходят по тонкому льду, и за ним, в трёх шагах, шёл молодой лейтенант с блокнотом.
— Михаил Андреевич, — сказал Корнеев, подойдя. — Здравствуйте. Не вставайте.
Волченко и не вставал. Он стоял на колене у глыбы, и Корнеев остановился над ним и несколько секунд смотрел на то, что лежало во льду. Лицо его не изменилось. Он смотрел на мёртвого так, как смотрят на документ, где нужно найти одну нужную строку.
— Давно лежит, — сказал он. — Не меньше месяца. Руки?
— Связаны сзади. Узел шкиперский.
— Вот как. — Корнеев достал из кармана шинели бумажный кулёк, развернул его, взял тонкую прозрачную дольку сушёного яблока и отправил в рот. Жевал медленно, думая о чём-то. У Волченко, которому от запаха замёрзшей реки и без того подкатывало к горлу, дёрнулась щека, и он отвернулся. — Простите. Язва. Врачи велели вместо папирос.
— Ничего.
— Режимный объект, — продолжал Корнеев, глядя на корабли, вмёрзшие в протоку. — Зимовка флота пароходства: восемьдесят единиц, из них одиннадцать мобилизационного назначения. Любое тело на затоне дежурный по управлению докладывает раньше, чем начальнику милиции. Мне, потому что я курирую ваш угрозыск по краю. Порядок такой.
— Понятно.
— Транспортный отдел заберёт, если захочет. — Он слегка наклонил голову, не оборачиваясь к лейтенанту, и тот что-то записал. — Но не захочет, я думаю. У них на всю воду два оперативника и ни одного свободного. А тут связанный человек, два месяца подо льдом, и сразу видно, что начальству не понравится: «утонул пьяным» не проходит.
— Я так и думал.
— Тогда ведите вы. Только осторожно.
— Осторожно что?
— Порт и затон хозяйство тёмное, Михаил Андреевич. Там у каждого свой интерес, и все друг другу родня. Спросишь одного — ответит другой. — Он поправил фуражку. — Я вам не указываю. Говорю как человек, который видел, чем это кончается.
Он говорил негромко, без нажима. Усталость, пожалуй: серая усталость человека, у которого с утра на столе лежит куча бумаг, и каждая важнее остальных.
— У вас других дел нет? — спросил Волченко.
— У меня сейчас на столе такое, что вам лучше не знать. Новая метла, вы читали. — Корнеев чуть усмехнулся. — Все друг на друга оглядываются. Работы стало больше, а людей меньше.
Он ещё раз посмотрел на глыбу, не на лицо, а на узел, и Волченко заметил, что взгляд его скользнул по нему и пошёл дальше, не задержавшись. Потом Корнеев козырнул, не по-уставному, двумя пальцами у виска, повернулся и пошёл обратно по тропе тем же осторожным шагом. Лейтенант побежал следом, оступаясь.

