Маршал в чужом мундире 3. Чужая столица

Я допил.

— Марфа Игнатьевна, у меня к вам дело, и оно неприятное. Мне на три месяца нужна Аста Ковач, целиком, к Пухову.

— Знаю. Мне Семён Семёныч ещё вчера сказал, он человек честный, не крадёт.

— И?

— И бери, — ответила она. — Только ты мне за это кота отдай.

— Кот ваш. С довольствием, по вольнонаёмному ведомству.

— Вот теперь разговор, — сказала Марфа Игнатьевна и забрала кружку.

Она дошла до двери и обернулась.

— Митенька. Ты вот чего. Ты, как поедешь в ихнюю столицу, — ты там не смотри на них как на врагов.

Я поднял голову.

— Это вы к чему, Марфа Игнатьевна?

— А к тому, — сказала она, — что враг — это которого бить надо. А тебе с ними за одним столом сидеть и наших выпрашивать. Ты, Митенька, у нас человек умный, ты их насквозь видишь, и вот я боюсь: сядешь ты, посмотришь на них, поймёшь, что они гады, — и всё, разговора не будет.

— А как надо?

— А надо как я с кладовщиком, — сказала Марфа Игнатьевна. — Он вор. Он у меня третий год ворует, я это знаю, и он знает, что я знаю. А я с ним всё равно каждое утро здороваюсь и про внучку спрашиваю. Потому что мне от него мешки нужны, а не правда. Правду я после войны скажу.

Она вышла.

Я постоял ещё немного в холодной галерее и пошёл вниз, в штаб, где горел свет, потому что капитан-лейтенант Ольсен на четвёртые сутки после производства начал первую в своей жизни разработку по человеку, о котором было известно две вещи: фамилия и должность.

До выезда делегации оставалось четыре месяца без двух дней.

Глава 2. Школа для переговоров

Подготовку я поставил на три месяца и разбил её так же, как разбивал бы кампанию: разведка, право, документ, репетиция.

Первые три части шли, как положено.

Четвёртая едва не кончилась тем, что я отказался ехать.

Разведка была на Ольсене, и Ольсен работал шестьдесят один день.

К концу этого срока он положил мне на стол папку толщиной в палец и доложил её содержание в четыре минуты, из которых три с половиной ушли на перечисление того, чего в ней нет.

— Господин командующий. Разработка по генеральному комиссару Хансу Ройтеру. Докладываю результат: результата нет.

— Докладывайте подробно.

— Установлено, — сказал Ольсен. — Ханс Ройтер, сорок семь лет. Уроженец метрополии, второй промышленный округ. Образование — правовое, окончил в двадцать четыре. С двадцати пяти на службе в ведомстве безопасности Конкордата, прошёл семь должностей, из них последние три — надзорные. С прошлого года — генеральный комиссар, с чрезвычайными полномочиями по военному управлению.

— Дальше.

— Не установлено, — начал Ольсен. — Семейное положение. Место постоянного проживания. Внешность. Привычки. Голос. Круг лиц, которым обязан назначением. Не установлено также, воевал ли он когда-нибудь и был ли хоть один день в занятых районах.

— Фотография?

— Нет ни одной, господин командующий, — отозвался Ольсен. — Я проверил девять источников, включая четыре нейтральных и портовые издания Конкордата за одиннадцать лет. Его фамилия встречается в печати семь раз, и все семь — в списках присутствовавших, без описания.

— Свидетели?

— Трое, — сказал Ольсен. — Два офицера из числа наших пленных, служивших в метрополии, и один нейтральный чиновник, дававший показания посреднической службе. Все трое видели его на официальных мероприятиях. — Он перевернул лист. — Первый описывает его как человека высокого, худого, лет пятидесяти. Второй — как невысокого, полного, около сорока. Третий не запомнил.

Штаб молчал.

— Ольсен, — заметил я. — Документы за его подписью.

— Вот, — сказал Ольсен, и в голосе у него впервые появилось то, что я у него слышал всего дважды за три года. — Господин командующий, это главное, и я прошу разрешения доложить это отдельно, потому что я потратил на это тридцать суток и потому что я сам себе не поверил.

— Докладывайте.

— За двадцать два года службы, — сказал Ольсен, — генеральный комиссар Ханс Ройтер не подписал ни одного документа.

В штабе стало очень тихо.

— Уточните формулировку, — сказал я.

— Уточняю дословно. В нашем распоряжении есть тексты одиннадцати актов, где он упоминается как лицо, от которого исходит распоряжение. Формулировки: «по указанию генерального комиссара», «во исполнение указания генерального комиссара», «согласно устному распоряжению генерального комиссара». Подпись под каждым актом — чужая. Начальник отдела, комиссар округа, дежурный по управлению.

— Продолжайте.

— Я поднял его карьеру по должностям, — закончил Ольсен. — Господин командующий, семь его повышений совпадают с семью падениями его начальников. Каждый раз механизм один: вышестоящее лицо издаёт распоряжение, распоряжение оказывается вредным, вышестоящее лицо привлекается по подписи, а Ройтер занимает его место. Первое совпадение — случайность. Второе — тоже. Семь совпадений подряд...

— Семь совпадений подряд — это метод, — ответил я.

Я подошёл к схеме, на которой не было ничего нужного.

— Господа. — Я потёр глаза. — Прошу отнестись серьёзно к тому, что я сейчас скажу, потому что это касается всей моей работы за две... за всю мою службу.

Штаб подобрался.

— Три года назад я объявил вам метод. Я сказал: человека читают по тому, как он говорит; кличка — это диагноз; вносите в реестр и заучивайте. За три года метод не подвёл ни разу: Ланц говорил о юбилеях, и это была его смерть; Обрехт говорил о весе; Хаас говорил о виновных; тайный советник Бельский говорил, что не составляет мнений, а составляет опись. Все они себя назвали сами, первой же фразой.

Я закрыл папку Ольсена.

— Этот не говорит, — пояснил я. — Не потому, что скрытен. Потому, что это его должность. Двадцать два года он строил себя так, чтобы не существовать в бумаге, и построил. Против него мой метод не работает, и я сообщаю вам об этом заранее, при всех, чтобы вы не рассчитывали, что командующий, приехав, за неделю придумает кличку и всё станет понятно.

— И что тогда? — спросил Бурый.

— Тогда, Захар, — сказал я, — мы читаем не его. Мы читаем тех, кто вокруг него, потому что человек, который не подписывает, обязан кем-то подписывать. У всякого молчащего есть писарь. — Я повернулся к Ольсену. — Капитан-лейтенант, задача переформулируется. Ройтера оставьте в покое: вы его не возьмёте, и я не возьму. Найдите мне тех, кто ставит подписи. Всех, за пять лет. Мне нужны фамилии, должности и, главное, — что с ними стало потом.

Ольсен уехал в свою аналитическую и вернулся через одиннадцать суток.

— Господин командующий. Установлено сорок девять лиц, подписавших акты «по указанию генерального комиссара» за истекшие пять лет. Из них: привлечены и осуждены — девятнадцать. Отстранены с понижением — четырнадцать. Умерли — трое. Продолжают службу — тринадцать.

— Тринадцать, — произнёс я. — Вот это, капитан-лейтенант, и есть его штаб. Разрабатывайте всех тринадцать. И, Ольсен, отдельно: кто из них ведёт записи.

— Записи?

— Дневники, тетради, журналы, что угодно, — отозвался я. — Ольсен, вспомните: за три года я четыре раза узнавал о противнике больше из чужой личной тетради, чем из ста перехватов. Вокруг всякого молчащего рано или поздно заводится человек, который не может не записывать, — потому что молчание сводит с ума не только нас с вами.

Ольсен вернулся через девять суток и с одной фамилией.

— Полковник Мерц, — произнёс он. — Господин командующий, я обязан оговориться: он не в числе тринадцати и вообще не по ведомству безопасности. Он штабной, из военных. Четыре года при маршале Ланце на Северной группе, потом с ним же в столицу, потом при комиссии.

— Что известно?

— Известно то, что подтверждают трое наших пленных, служивших с ним в разное время, — ответил Ольсен. — Все трое, независимо друг от друга, упоминают одно и то же: полковник Мерц каждый вечер пишет. Не служебное — своё. Один из пленных, штабс-капитан, показал дословно: «У Мерца тетрадь. Мы её называли „поминальник“, потому что он туда писал после всякого совещания, а совещания у нас были такие, что после них только поминать».

Я сидел довольно долго.

— Ольсен. Где он сейчас?

— Не установлено, господин командующий. При комиссии маршала Ланца его нет, это проверено. С зимы след теряется.

— Ищите, — проговорил я. — Это, капитан-лейтенант, теперь ваша главная задача, важнее тринадцати подписантов. Найдите мне человека с поминальником.

Право было на прокуроре театра, и прокурор превзошёл сам себя.

Он привёз мне свод на двести одиннадцати листах, и в этом своде было ровно одно место, ради которого стоило работать три месяца.

— Господин командующий, — сказал он, — прошу открыть на сорок первом листе. Уложение Конкордата о занятых территориях, раздел четвёртый.

Я открыл.

— Помните, — сказал прокурор, — полтора года назад, по приказу сорок один, Пухов нашёл у них статьи о недопустимости коллективной ответственности, принятые сорок лет назад по итогам их собственной гражданской войны?

— Помню.

— Так вот, — сказал прокурор, — в том же разделе, тремя статьями ниже, есть вот это. — Он положил палец. — «Лица, перемещённые с занятых территорий в порядке трудовой повинности, подлежат возвращению к месту постоянного жительства по прекращении обстоятельств, вызвавших перемещение. Обязанность обеспечения возвращения возлагается на ведомство, осуществившее перемещение».

Я прочёл трижды.

— Прокурор. Это действующая норма?

— Действующая, — отозвался прокурор. — Ни разу не отменённая и ни разу не применённая. Я проверил по их же комментариям: за сорок лет применения не было, потому что не было случая — их прошлая война велась в метрополии.

— То есть, — сказал я медленно, — возврат наших угнанных не является нашим требованием.

— Не является, — сказал прокурор, и в голосе у него появилось торжество, которое он тщательно давил. — Возврат является их собственной обязанностью по их собственному закону. Мы за столом не просим. Мы напоминаем.

Я закрыл свод.

— Занесите в сборник, — проговорил я. — Раздел «Ответы». Формулировка: «Всякое государство когда-нибудь писало закон для себя, потому что было битым. Ищите этот закон: он лежит без применения и ждёт».

Том Пухова готовился три месяца, и о том, как он готовился, я расскажу коротко, потому что подробно — это девятнадцать томов и сорок один человек.

Задачу я поставил так: том должен выдержать перекрёстную проверку враждебной комиссии, ищущей повод его отвергнуть.

Пухов взял сорок одного человека — писарей, выученных им за два года, — и Асту Ковач, и посадил их на сверку.

Проверялась каждая фамилия по четырём признакам: кем заявлена, чем подтверждена, каким номером эшелона вывезена, каким документом установлено размещение.

На семидесятые сутки он пришёл ко мне с докладом, и по лицу его я понял, что доклад плохой.

— Господин командующий. Из четырёх тысяч одиннадцати имён шестьдесят одно не выдерживает проверки.

— Поясните.

— Тридцать четыре заявлены родственниками без подтверждения вторым источником, — сказал Пухов. — Девятнадцать имеют расхождение в написании фамилии между заявлением и эшелонной ведомостью. Восемь заявлены дважды под разными написаниями, то есть это четыре человека, а не восемь. — Он поправил очки. — Итого: шестьдесят одна строка, к которой враждебная комиссия придерётся и придерётся справедливо.

— Что предлагаете?

— Три варианта, господин командующий, — сказал Пухов. — Первый: изъять шестьдесят одну строку из тома, представить три тысячи девятьсот пятьдесят безупречных и не дать им повода. Второй: оставить как есть и объяснять каждую по отдельности, потратив на это половину заседаний. Третий...

Он замолчал.

— Третий, Семён.

— Третий, — сказал Пухов, — вынести их в отдельное приложение, которое я подам сам, первым, до всякого их вопроса. Приложение будет называться «Строки, не выдержавшие проверки, с указанием причин».

Я посмотрел на него.

— Вы хотите отдать им наше слабое место в руки.

— Я хочу отдать им его прежде, чем они его найдут. — Он потёр висок. — Господин командующий, я знаю одну вещь про комиссии: комиссия ищет не ошибку, комиссия ищет сокрытие. Найдёт ошибку — вычеркнет строку. Найдёт сокрытую ошибку — усомнится в томе. — Он положил лист. — А если я сам принесу шестьдесят одну строку и объясню по каждой, что именно не сходится, — они через три заседания перестанут проверять остальные три тысячи девятьсот пятьдесят, потому что убедятся, что проверять некому.

Я подумал.

Я видел четыре по-настоящему великих канцеляриста, и все четверо приходили к этому выводу самостоятельно, и никто из них не мог объяснить, откуда его знает.

— Третий вариант, — продолжил я. — Утверждаю. И, Семён Семёнович: четыре человека, заявленные дважды, — их вы тоже вынесете в приложение?

— Обязательно, — ответил Пухов. — С формулировкой: «Установлено, что данные лица заявлены дважды. Общее число имён в томе уменьшено с четырёх тысяч одиннадцати до четырёх тысяч семи». — Он помолчал. — Господин командующий, мне это тяжелее всего. Я два года писал «четыре тысячи одиннадцать».

— Пишите правильное, Семён. Четыре тысячи семь. Мы не за красивое число едем.

Репетиции я начал на восьмидесятые сутки, и вот тут началось то, чего я не предвидел.

Замысел был обычный, я так делал в прошлой жизни перед всякими сложными переговорами: сажаешь своих на место противника, даёшь им его позицию и играешь заседание, как играют учебный бой.

Штаб отнёсся к затее с интересом. Штоф — с восторгом.

— Ваше превосходительство, — сказал он, — разрешите мне за Ройтера.

— Разрешаю, Карл.

Первая репетиция кончилась через сорок минут, и кончилась провалом.

Штоф был великолепен. Он был холоден, обтекаем, зловещ и произнёс за сорок минут одиннадцать фраз, каждая из которых была лучше предыдущей. К исходу сорока минут я разобрал его по косточкам, поймал на трёх противоречиях и загнал в угол, из которого он вышел только тем, что засмеялся и признал поражение.

— Ваше превосходительство, — сказал он, отсмеявшись, — я, кажется, понял, в чём беда.

— В чём, Карл?

— Я говорил, — отозвался Штоф. — А он не говорит. Ваше благородие... виноват, ваше превосходительство, вся моя работа состоит из слов. Человека, который молчит, я изобразить не могу: у меня инструмента нет.

— Кто может? — спросил я.

Штаб молчал.

— Я могу, — отозвался Пухов.

Вторая репетиция шла три часа, и я её проиграл.

Пухов сел напротив, положил перед собой папку и открыл заседание.

За три часа он не сказал ни одного слова по существу.

Он говорил: «Вопрос принят к рассмотрению». Он говорил: «Прошу уточнить формулировку пункта, поскольку в представленном виде она допускает двоякое толкование». Он говорил: «Данный вопрос относится к компетенции другого ведомства, запрос будет направлен». Он говорил: «Ваше замечание будет занесено в протокол».

Ни разу — «нет».

Ни разу — «да».

Через три часа мы не продвинулись ни на один пункт, а я обнаружил, что дважды повысил голос и один раз согласился обсудить возврат по категориям, чего не собирался делать вообще.

Я объявил перерыв и вышел в галерею.

Через десять минут туда пришёл Пухов.

— Господин командующий. Разрешите доложить, как я это делал, потому что вам полезнее знать метод, чем результат.

— Докладывайте.

— Я ничего не изобретал. — Он не поднял глаз. — Я писал рапорты о недостачах, и мне отвечали ровно так. Я знаю все семнадцать формулировок наизусть, я их выучил не по книжке, а по своим бумагам. — Он поправил очки. — Господин командующий, я вам должен сказать одну вещь, и она неприятная. Вы за три года ни разу не проиграли противнику, который вам возражал. И вы сегодня трижды проиграли противнику, который вам не возражал.

— Знаю, Семён.

— Я объясню механизм, — сказал Пухов. — Вы воюете возражением. Вам нужно, чтобы противник что-нибудь утверждал: тогда вы находите в утверждении слабое место и бьёте. Ланц утверждал, Обрехт утверждал, Бельский утверждал — он даже про себя утверждал, что не составляет мнений, и вы это использовали. Человек, который ничего не утверждает, не даёт вам точки приложения. Вы бьёте в пустоту, устаёте, начинаете говорить больше, чем нужно, и в конце концов сами делаете утверждение, за которое вас берут.

Я стоял в холодной галерее и, признаться, чувствовал себя очень неуютно.

— Средство, Семён? — спросил я.

Пухов подумал.

— Не знаю, господин командующий, — сказал он честно. — Я знаю только, что мне это средство за двенадцать лет не встретилось. Я всё это время был на вашей стороне стола и все двенадцать лет проигрывал.

Третью репетицию я перенёс на четверо суток и провёл её иначе.

Я не спорил.

Я сел, положил перед собой лист и на всякий вопрос отвечал одним и тем же: «Данный пункт основан на статье такой-то вашего уложения. Прошу указать, отменена ли эта статья».

Три часа.

Пухов уточнял формулировки — я повторял вопрос. Пухов направлял запросы в другое ведомство — я повторял вопрос. Пухов заносил в протокол — я просил занести и мой вопрос тоже, дословно, с номером статьи.

На третьем часу Пухов отложил папку.

— Господин командующий. Я не знаю, что дальше.

— Вот. — Я выпрямился. — Вот, господа, и есть средство, и я его сейчас сформулирую, а вы запишите, потому что это главный вывод трёх месяцев подготовки.

Штаб приготовился.

— Против человека, который не утверждает, не работает возражение. Против него работает повторение. Не спор — повтор. Один и тот же вопрос, в одной и той же формулировке, со ссылкой на его собственный закон, на каждом заседании, с занесением в протокол. Он может не отвечать сколько угодно; он не может сделать так, чтобы вопроса не было в протоколе. И через сорок заседаний протокол будет состоять из сорока одинаковых вопросов и сорока уклонений, и это, господа, будет документ, который переживёт нас всех.

— А если он просто перестанет вести протокол? — спросил Ольсен.

— Тогда его будем вести мы. И нейтральные посредники. Семён Семёнович, к отъезду подготовьте: порядок ведения нашего протокола, форму, писарей и — обязательно — порядок заверения у нейтральных наблюдателей в тот же день. Всякое заседание, всякий вопрос, всякое уклонение.

— Сколько писарей? — спросил Пухов.

— Шестерых, — заметил я. — И, Семён, ещё одно. Мы поедем не спорить. Мы поедем составлять документ. Это меняет всё: спор можно проиграть, а документ — только не составить.

Ольсен нашёл Мерца за девять суток до отъезда.

Он вошёл вечером, без стука — третий раз за три года, — и положил передо мной один лист.

— Господин командующий. Полковник Мерц.

— Где?

— В составе делегации Конкордата на предстоящих переговорах, — сказал Ольсен. — Должность — секретарь делегации. Назначен четыре недели назад. Источник — нейтральная посредническая служба, официальный список, полученный сегодня по протокольной линии.

Я взял лист.

Список делегации Конкордата, семнадцать фамилий. Глава — генеральный комиссар Х. Ройтер. Заместитель — от ведомства иностранных сношений. Дальше юристы, экономисты, чиновники.

И семнадцатым, в самом низу, где ставят технический персонал:

«Секретарь делегации — полковник Э. Мерц».

— Секретарь.

— Секретарь, господин командующий, — заметил Ольсен. — То есть человек, который будет вести их протокол.

Я довольно долго молчал.

— Ольсен, — произнёс я. — Помните, что я сказал три месяца назад? У всякого молчащего есть писарь.

— Помню.

— Я тогда думал, что писарь — это тот, кто подписывает за него. И искал среди тринадцати подписантов. А писарь оказался буквальный.

Я положил лист.

— Господа, — сказал я штабу, собравшемуся к ночи. — Обстановка изменилась, и я обязан объявить это прямо, чтобы никто не додумал за меня.

Штаб ждал.

— Человека, который сидит напротив и молчит, я читать не умею. Я вам это честно доложил три месяца назад и не отказываюсь. Но рядом с ним, за тем же столом, будет сидеть офицер, который четыре года при трёх командующих вёл записи после каждого совещания и который — по показаниям троих независимых свидетелей — не может не писать.

— И что это нам даёт? — спросил Бурый.

— Пока ничего, Захар. — Я подошёл ближе. — Даёт одно: за тем столом будет человек, которого я умею читать. Первый и, возможно, единственный.

Я посмотрел на список.

— Семён Семёнович, — проговорил я. — Новый лист в реестре. Фигурант — полковник Э. Мерц, секретарь делегации Конкордата.

— Кличка? — спросил Пухов, открывая.

— Пока пустая. Но эту, Семён, я, кажется, поставлю к третьему заседанию.

Глава 3. Западные вести

Суточные сводки с западного направления начали приходить ко мне с двадцать восьмого числа — я запросил их в тот же день, когда принял направление, и запросил не как командующий, а как человек, у которого на «Стерегущем-втором» служит вахтенным офицером семнадцатилетний брат.

Строев подписал запрос без единого вопроса, чем, признаться, меня удивил, и в сопроводительной строке написал: «Сводки идут. Не превращайте их в занятие: я на этом однажды потерял месяц».

Через две недели я понял, что он имел в виду.

Западное направление я изучал два месяца — и изучал по-настоящему, как изучают чужой театр, потому что мне за столом предстояло торговать в том числе им.

Картина была такая.

Группа Веннена наступала на Сурам с осени и наступала непрерывно.

Это само по себе было редкостью: я видел, наверное, шесть непрерывных наступлений длиною в полгода, и все шесть кончились тем, что наступающая сторона надорвалась. Веннен не надрывался, и, разобрав его операции по перехватам, я понял почему.

Он не давил.

Он вообще ничего не давил: он входил.

Я разобрал одиннадцать его операций за полгода и во всех одиннадцати обнаружил одну и ту же фигуру. Он никогда не атаковал позицию. Он находил щель — стык между двумя соединениями, слабо охраняемую транзитную ветку, узел, где сменился начальник, — и вводил туда небольшие силы. Не для прорыва: для присутствия. Обороняющийся обнаруживал у себя в тылу пять-восемь чужих вымпелов, снимал силы с фронта, чтобы их вытеснить, — и Веннен входил в образовавшуюся щель уже двадцатью.

За полгода Дуров отдал четыре узла и ни разу не был разбит в бою. Он просто каждый раз оказывался в положении, когда рубеж уже обойдён, а сил на восстановление нет, потому что они ушли затыкать предыдущую щель.

— Господа, — сказал я штабу, закончив разбор. — Занесите в реестр нового фигуранта, хотя воевать с ним, надеюсь, придётся не мне. Командующий Западной группой Конкордата адмирал Веннен. Кличка — Сквозняк.

— Обоснование? — деловито спросил Пухов.

— Он не ломает дверь, — начал я. — Он входит в щель, и дом остывает. Захлопнешь одну — потянет из другой. Против такого не работает укрепление рубежа: против такого работает только сплошность, а сплошности не бывает, когда фронт длиннее ваших сил. Занесите характеристику: «Не давит. Занимает пустоты. Метод противодействия — не затыкать, а закрывать дом целиком, что при недостатке сил невозможно».

— То есть? — спросил Ланской.

— То есть Дуров всё делает правильно и всё равно отступает. И то есть, капитан первого ранга, что вице-адмиралу Гурьеву на западе будет очень тяжело, потому что он человек линии, а линию Сквозняк обходит по определению.

Письмо от Гурьева пришло на пятьдесят третьи сутки моей подготовки и было коротким.

«Дмитрий Александрович.

Принял направление шесть недель назад. Докладываю то, чего в сводках нет.