скачать книгу бесплатно
Мальчик как мальчик
Александр Егоров
Один удачливый театральный продюсер встречает в Петербурге талантливого мальчишку-студента. Тот с детства мечтает о сцене и знает наизусть все пьесы своего старшего друга.
Вы уже знаете, чем это кончится? Не торопитесь. Вы рискуете ошибиться. Как постоянно ошибаются и сами герои. На сцене они увлеченно занимаются «мэш-апом» – вольным прочтением литературной классики (Пушкин, Достоевский, Набоков+Шекспир и особенно Булгаков). Их спектакли – радикальные и провокационные. Да и личная жизнь – тоже.
Они поздно понимают, что заигрались.
И все же этот роман – не о театре и уж точно не о «токсичных отношениях». Это – книга о любви… к любимым книгам. Даже в эпоху VR и нейросетей эта любовь обещает быть вечной.
Александр Егоров родился в Петербурге. Работал водителем, журналистом, главредом журнала, директором рекламного агентства. Много занимался музыкой. Автор нескольких книг как для взрослых, так и для подростков.
Александр Егоров
Мальчик как мальчик
© А. Егоров, текст, 2023
© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2023
© А. Веселов, оформление, 2023
Пролог
Это довольно театральный текст. Хотя, сказать по правде, автор вообще ничего не знал о театре, когда начинал писать эту книжку. Театр был декорацией, построенной наспех и косо, на что справедливо указали первые читатели.
Автор не послушал советов и не перенес действие ни в гримерку рок-группы, ни в трамвайный парк. Ему было наплевать на достоверность. Ему хотелось, чтобы читатель видел только его героев. Подобно тому, как сами его герои видят только друг друга и не замечают, что смотрит на них кто-то еще.
Где так бывает? В театре.
В театре ставятся пьесы? Отлично. Наберем их из рассыпанного шрифта любимых книжек.
В театре играют актеры? Возьмем персонажей из старых текстов. Переименуем, никто и не заметит.
В театре… но, кажется, мы уже подхватили театральный вирус пустой болтовни. Нейролингвистический червь, – как говорит один из героев ближе к концу романа.
Потому что это все-таки роман. И он о том, о чем бывают все романы: о любви, об измене, о смерти. И еще о книгах, о первой и неизменной любви автора.
Театр – декорация, а книги – фабула этого текста.
Часть первая
Глава 1. Бункер
Слушай: в самую первую ночь я сидел за столиком в одном странном месте на Петроградской, в бывшем бомбоубежище, в котором зачем-то открыли молодежный театр. Я промок под дождем, и мне было некуда пойти. За железными дверьми, выкрашенными серой масляной краской, мы могли бы пережить атомный взрыв, но я тут никого не знал, и никто не знал меня. В Москве такое случалось редко, а здесь запросто.
Был август. Был вторник. Я точно помню: вторник. В понедельник театр вообще не работал, а на вторник ставили проекты дебютантов, не делавших сборов. Просто так, чтобы в баре не протухли салаты, оставшиеся с воскресенья.
Когда я вошел, какие-то ребята расставляли на сцене декорации – ящики и поломанные стулья. Они топорщились, как противопехотные ежи. В зале уже было душно. Студенты собирались кучками. Пили пиво из больших запотевших пластиковых стаканчиков. Я вспомнил… впрочем, совершенно неважно, о чем я тогда вспомнил.
Поскорее я прошел за занавески, на места для белых. Местный пингвин кивнул, убрал со стола табличку «reserved», хотя я ничего не резервировал. «Free wi-fi», – было написано на стене. Я снял пиджак, сел и достал телефон.
Софиты в зале мигали, цветные пятна перемещались.
– Виски со льдом, как вы просили, – сказал кто-то за моим плечом (хотя я ничего не просил). – А вот сегодняшняя афиша.
С любопытством я рассмотрел флаер. На оранжевом листочке бумаги было жирно пропечатано название спектакля:
О. ЕВ
ГЕНИЙ
из пушки на
Я криво усмехнулся. Какие милые дети, подумал я. Всё тот же праздник непослушания.
Ниже – мелкими буквами – было набрано:
проект Мити Меньшикова
Артистично, – подумал я тогда. А больше ничего и не подумал.
Вискарь пришелся кстати.
Ты мог бы спросить, зачем я торчал здесь? Просто я устал. К тому же лил дождь. А пока он лил, развели мосты. Мне пришлось бы объехать полгорода, чтобы попасть в мой питерский дом. А перед этим я поссорился с девушкой, с которой можно было и не ссориться, и ничего бы не изменилось. Мы все равно не слушали друг друга. А перед этим она сказала, что ненавидит меня. И что я могу возвращаться в свою Москву, к своей жене и к своим друзьям-буржуям. Словом, у меня была масса причин сидеть на месте, курить и потихоньку напиваться.
Первое время я еще ждал звонка. Позже я понял, что телефон в бункере не ловит. Еще позже понял, что она не пошлет мне даже сообщения. Думаешь, я написал ей сам? Я тоже думал, что так сделаю. Но не сделал.
Вместо этого я сидел и бездумно лазил по интернету. И глазел по сторонам. И заказывал еще.
Потом я пошел… вымыть руки. А когда вернулся, ты уже стоял на сцене. Ну, то есть, я еще не знал, что это ты. Даже и не смотрел в твою сторону.
– Привет, Петербург, – услышал я.
Занятно. Девяносто процентов местных произносят «Петербург» глухо и в нос, будто буркнули что-то и заглохли. С твоих зубов это слово слетело весело и просто, как лопаются пузыри из «орбита». Так пионерки в «Артеке» сообщают вожатому, что всегда готовы: с гордостью и затаенным ожиданием.
Ну, я-то ничего особенного не ждал. Просто я люблю точную артикуляцию. Это профессиональное.
Затем я перевел взгляд на тебя. Ты оказался долговязым парнем в узких пушкинских брюках и в белой выглаженной рубашке. Рубашка светилась в ультрафиолете, белые скейтерские кеды – тоже. В луче зависшего софита твое лицо казалось мертвенно бледным. Только глаза блестели.
– Ан-негин, – представился ты как бы нехотя. – Евгений. Девятнадцать.
Как по команде оживший луч прожектора сполз по твоей груди, по ногам и соскользнул на пол. И ты остался стоять в фосфорической луже. Только пригладил длинные темные волосы. Девочки с телефонами, что разместились прямо на полу у сцены, отчего-то синхронно вздохнули.
И начался спектакль.
Я сразу понял, что актеров будет немного. Режиссер (я решил, что это тоже ты) построил действие на открытых монологах Онегина, которому ассистировали случайные с виду партнеры. Ленский напоминал рыжего Рона Уизли, что выглядело бы глупо, если бы не было (как я сразу понял) просчитано заранее; Татьяна была очевидной Гермионой; зато стриженая Ольга явно была девушкой в теме – или это был закос под позднего Мейерхольда, я не знал. Все они до поры томились в темноте, ожидая своего выхода.
Тем временем на сцене возник светящийся череп: это был дядя самых честных правил. Дядя мирно возлежал на табуретке, пока Онегин, скупо комментируя свои действия, не накрыл его подушкой.
Я рассмеялся и зааплодировал первым. Ты даже обернулся на голос. Ты улыбался так же, как я: весело и нагло.
Да, твой Евгений был отъявленным негодяем. Он прогуливался с Танечкой под лунным лучом, зачитывал вслух ее сообщения, слушал соловья и под конец картинно завалил ее среди вздыбленных стульев, на глазах у Ленского – Уизли; у того даже слезы на глазах выступили, и я решил, что парнишка слишком прочно вжился в роль друга. Четвертью часа позже ты убил его на дуэли, лениво вскинув руку с зажатой в ней пивной банкой. Рон опустился на пол беззвучно, слышен был только хруст жести в полной тишине.
В этот миг в темном углу вспыхнул и засветился инфернальный дядин череп, и наступил антракт.
Сцена опустела, зрители выстроились за пивом. Я никуда не спешил. Я вдруг подумал: а ведь весь этот «Онегин» – совсем не о том, о чем долдонят в школьных учебниках. Он совсем о другом. Не то, чтобы я не думал об этом раньше, просто твоя неуклюжая аффектация изменила направление моих мыслей. Раньше я полагал, что молодой Пушкин писал о том, что видел – о подростковых влюбленностях и фрустрациях, о милом дворянском dolce far niente… но теперь я точно знал, что дело обстояло куда печальнее. И чем дальше, тем хуже.
В последний год он даже стихов не писал. За него взялся отдуваться этот злобный карлик со своим парусом… А как же тяжко было умирать от воспаления брюшины, – думал я дальше, – когда постоянно хочется пить, а еще этой, мать ее… моченой морошки…
Тут я понял, что говорю сам с собой. После виски я часто становлюсь сентиментальным.
Я утер лоб салфеткой. Мне нужно было проветриться. Я кое-как поднялся и вышел и в дверях под надписью «WC» столкнулся с тем парнем в белой рубашке. С Онегиным. Ну, то есть, с тобой.
Твоя рубашка была мокрой. Волосы тоже. На ходу ты застегивал молнию. Вот такой, по-честному, и была наша первая встреча. Ты поднял на меня глаза и вздрогнул. И смутился.
Посторонившись, я дал тебе пройти. Потом долго стоял, пошатываясь, у струящейся водопадами стенки. Потом долго мыл руки. Подумав, тоже окунул голову под кран. Теперь мы были похожи еще больше.
С мокрой головой я вернулся к столу.
– Что ж вы вещи без присмотра оставили, – сказал мне подошедший халдей. У него была дрянная привычка появляться сзади. И препоганая косичка, собранная из оставшихся волос и перетянутая резинкой.
Я проследил за его взглядом. Он силился разобрать марку часов.
– Все нормально, – сказал я и опустился на свое место. Холодные капли стекали по груди. Это было замечательно.
Я заказал тоник. Курил, пялился на экран и по временам прислушивался к тому, что происходило в зале.
Во втором акте ребята на сцене продолжали с удовольствием подтираться школьной программой. Повзрослевший и отсидевший за дуэль Онегин вырядился в черное, как гробовщик. Возвращаясь к Татьяне, он исполнил сразу несколько арий под гитару (мне запомнился блатной романс «Выхожу один я на подмостки», но я и сейчас не уверен, что это было уместно).
На гитаре он играл неважно.
Зато объяснение героев вышло немногословным. Оба сидели на перекладинах грубо сколоченной лестницы – Таня пониже, Жека – повыше. Возможно, это символизировало питерский «парадняк». Татьяна казалась меланхоличной и отстраненной. Евгений излучал могильный холод. Глядели они в разные стороны. Морщась, я гадал, чем дело кончится – придушит Онегин Татьяну или наоборот.
Ты вышел из ситуации с сомнительным блеском. На сцене явилась сестренка Ольга, как никогда похожая на мальчика; всё так же меланхолично Таня пожала плечами, соскользнула со ступенек, подала Ольге руку и ушла с нею. Несколько стриженых девчонок в первых рядах восторженно захлопали.
Тогда и Онегин соскочил с лестницы. Поднял гитару и с неожиданной силой ударил декой о светящийся череп. Вскрикнув, гитара разлетелась на три части; под потолком лопнул красный софит, и посыпались искры. Невидимый звукооператор врубил музыку, нарочно заглушив аплодисменты. Зрители полезли на сцену, и больше я ничего не видел.
Вот, значит, как, – подумал я.
Но промолчал.
А сам посмотрел на экранчик. Мне пришло сообщение от моей девушки.
Спасибо за все, – прочел я. – Мы больше не увидимся
Ни точки, ни вопросительного знака. Но я знал: на ее языке это была точка. Тяжелая, как мельничный жернов, привязанный к моей шее.
Роман окончен, подумал я.
Теперь я понял, о чем он.
Почему-то я улыбнулся и опустил голову на руки. А когда снова поднял, взвинченный Онегин – то есть ты – стоял в трех шагах и смотрел на меня. По твоему лицу расплывались цветные пятна.
– Вам понравилось? – спросил ты с улыбкой.
– Шел бы праздновать, – посоветовал я. – Сегодня твой день.
За соседним столиком уже было весело. Рыжий Ленский что-то говорил с полным пластиковым стаканом в руке. Он смотрел на нас с беспокойством. А сам еле стоял на ногах. И когда только успел, подумал я.
Ты оглянулся и продолжил:
– Это была премьера. Значит, вам понравилось?
– Главное – чтобы администратору нравилось.
– Мне сказали, что больше нас сюда не пустят, – здесь ты беззаботно засмеялся. – Что мы зала не соберем. И к тому же прожектор разбили, а он денег стоит. Да: меня Дмитрием зовут, – спохватился ты. – Можно просто Митя.
– Сергей.
– А я вас сразу узнал. Видел по телевизору. Я все ваши спектакли смотрел. Только я не знал, что вы тоже в Питере. У вас здесь гастроли?
Я покачал головой. Ты задавал слишком много вопросов. Кто хочет знать ответы, не спрашивает вслух.
– Вы знаете, Сергей… – тут голос тебя подвел, и ты начал сначала. – Вы знаете, я бы всё отдал, чтобы только у вас играть. Именно у вас. Ну, хотя бы не сразу, а когда-нибудь. – Ты снова оглянулся. – Я много умею. Я же в театральном учусь. Сразу поступил, как приехал, с первого раза. Но я хочу в Москву. А здесь…
– Петербург – прекрасный город, – жестко сказал я. – Я здесь родился. Вот уж не надо гнать на Питер. Только питерцы это могут, и то не все.
В твоих глазах мелькнула паника. Сейчас начнет отмазываться, – подумал я. И ошибся.
– Не-ет, – пробормотал ты упрямо. – Я точно знаю, что с вами… в общем, вы могли бы просто попробовать.
Когда-то я и сам был таким, подумал я помимо воли. Веселым и нахальным. И мои друзья вот так же смотрели на меня и просили вернуться. Но я их не слушал.
Я стиснул зубы. А потом произнес:
– Назови мне хотя бы одну причину, по которой мне стоит попробовать что-то сделать с тобой. Если за пять минут не назовешь – я беру такси и уезжаю.
– Хорошо, – вдруг сказал ты.
Оправил черную рубашку. Пригладил волосы. Кинул взгляд в потолок (под бетонные своды бункера). Потом снова посмотрел на меня. Твои глаза блестели. Ты вдруг вытянулся в струнку и вскинул ладонь в запрещенном приветствии.
Я вяло отмахнулся в ответ.
– Мой фюрер, – произнес ты озабоченно. – Враг у ворот, и не следует терять ни минуты. Я только что посадил самолет на Унтер-ден-Линден. Баки заправлены. Нужно лететь, пока не начался обстрел. Me-262 будут прикрывать нас в воздухе.
– Благодарю вас, Ганс, – милостиво кивнул я. – Вы как всегда вовремя. Летим, и да поможет нам бог. Как жаль, что фрау Ева не сможет составить нам компанию.
Потом мы гнали по ночному Питеру на дешевом такси. Фонари выстраивались в цепочки, как елочные гирлянды. С ходу мы перелетели через два моста, и тут наступил рассвет.