Восемнадцать

— Тамара? — сказала она. — А где Сусанна?

— Сусанна… уехала, — сказала Тамара. — Вчера. В Пятигорск. А я… я тут… Номер оплачен до конца месяца, я решила… отдохнуть. От ателье. От всего.

Анаит смотрела на неё. Потом на смятую постель. Потом на два бокала на тумбочке. Потом — медленно — на шкаф.

Я не дышал. Я смотрел на неё через щель и видел, как в её чёрных глазах работает мысль. Быстро, по-женски, без ошибок.

— Отдохнуть, — повторила Анаит.

— Отдохнуть, — сказала Тамара.

Анаит подошла к шкафу. Остановилась в шаге от дверцы. Я видел её лицо в двадцати сантиметрах от своего. Она смотрела прямо в щель. Прямо мне в глаз.

Потом повернулась к Тамаре и сказала совершенно спокойно:

— Арсен — мой брат. Я его люблю. Но я двенадцать лет вдова, Тамара. Я знаю, что такое, когда некому сказать доброе слово. Мой муж, светлая ему память, был святой человек. Твой муж — не святой.

Она взяла со стола кастрюлю.

— Долму я Сусанне везла, — сказала Анаит. — Раз Сусанны нет, оставлю тебе. Тебе и… отдыху твоему. Отдыху надо хорошо кушать.

Она поставила кастрюлю обратно. Пошла к двери. У двери обернулась.

— Я ничего не видела, — сказала Анаит. — Но если брат спросит — я плохо вру. Так что пусть отдых будет осторожнее.

Дверь закрылась.

Я вылез из шкафа. Мы стояли с Тамарой посреди номера и смотрели на кастрюлю с долмой.

А потом Тамара начала смеяться. Беззвучно, судорожно, держась за спинку кресла. А потом засмеялся я. Мы смеялись до слёз, до икоты, сидя на полу между кроватью и шкафом, и ели холодную долму руками прямо из кастрюли.

Это была лучшая долма в моей жизни. Анаит потом много раз её готовила — на свадьбах, на днях рождения, на поминках. Но так вкусно больше не было никогда.

Так я узнал, что у Арсена есть сестра, которая всё видит и молчит. Через месяц она увидит Гошу на дне рождения. И будет молчать ещё лучше.

Я хочу рассказать про это честно. Не так, как рассказывают мужики за пивом, — с подмигиванием и гордостью. А как было.

А было так: я впервые почувствовал, что могу.

Не в постели — хотя и там тоже, но это не главное. Я почувствовал, что взрослая, умная, красивая женщина, у которой есть деньги, муж, положение и страх, — что эта женщина каждый день рискует всем, чтобы провести со мной два часа в дешёвом номере с продавленной кроватью и видом на Дон. Ради меня. Ради пацана с рынка, у которого из имущества — тележка и монтировка.

Это кружило голову сильнее любой водки. Я ходил по рынку, как король. Торговался жёстче. Шутил смешнее. Девчонки из обувного ряда, которые раньше меня не замечали, вдруг начали замечать. Что-то во мне изменилось, и они это чувствовали, как собаки чувствуют грозу.

И одновременно мне было страшно. Не только от Арсена. Страшнее было другое. Однажды в «Левобережной» Тамара сказала, глядя в потолок:

— Я никогда не думала, что смогу так. Что я вообще живая.

И я почувствовал, как внутри у меня что-то сжалось. Не от нежности. От паники. Как будто на меня повесили что-то тяжёлое и хрупкое, что нельзя уронить, а руки уже устают.

Я встал, подошёл к окну и закурил. Она смотрела мне в спину. Я чувствовал её взгляд и не оборачивался.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего, — сказал я. — Дон красивый.

Это была неправда. Дон в тот вечер был серый и злой, по нему шла баржа с углём. Но это было первое «ничего», которое я сказал женщине вместо правды. Потом их будут сотни.

Гоша, конечно, всё понял. Гоша был катастрофой в бизнесе, но в людях разбирался хорошо — особенно в тех, кого любил.

— Ты с ней, — сказал он однажды вечером на крыше гаража. Не спросил. Сказал.

Я промолчал.

— Макс, — сказал Гоша. — Я тебя прошу. Как друга. Как брата. Закончи это, пока он в Москве.

— Почему?

— Потому что когда он вернётся, будет поздно.

Я посмотрел на Гошу. На его круглое честное лицо, на котором сейчас был настоящий страх — не за себя, за меня. И мне стало стыдно. И я разозлился, потому что мне было стыдно.

— Ты за себя бойся, — сказал я. — У тебя ещё тридцать ящиков «Шанели» в подсобке у Ашота.

Гоша обиделся и ушёл. Мы не разговаривали три дня — рекорд за всё время нашей дружбы. Потом он пришёл ко мне на рынок с двумя беляшами и сказал, что придумал, куда деть «Шанель»: продать в Шахты как средство от тараканов. Я сказал, что это гениально. Мы помирились.

Но он был прав. Он почти всегда был прав, мой нелепый друг Гоша. Я понял это слишком поздно. Почти во всём я понимал всё слишком поздно.

В последний день октября на пейджер пришло сообщение. Не «встреча с клиентом», не «ткань пришла». Просто три слова, без кода:

«Он вернулся завтра».

Я стоял посреди фруктового ряда, держа в руке пейджер, и перечитывал. «Вернулся завтра». Грамматически неверно. Тамара никогда не делала ошибок. Значит, писала второпях. Значит, писала, когда рядом кто-то был.

Я поднял голову. Рынок шумел, как всегда: торговались, ругались, смеялись. Тётя Галя с уже зажившими запястьями махала мне из рыбного ряда. Ашот грыз семечки. Всё было как обычно.

Кроме одного. Двое парней в кожаных куртках, которых я раньше здесь не видел, стояли у входа в мясной павильон и медленно оглядывали ряды. Как будто кого-то искали.

Глава 6. Арсен

Парни в кожаных куртках искали не меня. Это я понял через полчаса, когда они подошли к лотку дяди Миши-молдаванина в винном ряду и очень вежливо, почти ласково, поговорили с ним минуты три. Дядя Миша после разговора сел на ящик и долго сидел, глядя в одну точку. А парни пошли дальше по рядам, неторопливо, как санитары по палате.

Вечером на рынке говорили только об этом. Арсен вернулся. Арсен навёл порядок. Дядя Миша задолжал за три месяца — теперь отдаст за шесть. Ашот рассказывал это, понизив голос, а потом сплюнул через левое плечо.

— Хороший человек, — сказал Ашот про Арсена. — Справедливый. Дай бог ему здоровья. Подальше от нас.

Самого Арсена я увидел на следующий день.

Я ожидал чего угодно. Шкафа с золотой цепью. Пиджака малинового цвета. Шрама через всё лицо. Ростов девяностых знал много таких, и все они были похожи друг на друга, как бутылки «Анапы».

Арсен был другой.

Невысокий, сухой, лет сорока пяти. Седые виски, аккуратная бородка, очки в тонкой оправе. Тёмный шерстяной костюм без галстука. Он был похож на преподавателя консерватории или главного врача хорошей больницы. Шёл по рынку медленно, держа руки за спиной, и останавливался у лотков, как будто выбирал фрукты. Здоровался с торговцами по имени. Спросил у тёти Гали, как здоровье мужа. Купил у Ашота кулёк черешни и заплатил втрое больше.

За ним в трёх шагах шли вчерашние парни в кожанках. И Рафик — тот самый, в тёмных очках.

Арсен остановился у винного ряда. Дядя Миша вскочил с ящика, как школьник. Арсен положил ему руку на плечо и тихо сказал что-то. Дядя Миша закивал. Арсен улыбнулся, похлопал его по плечу, взял из кулька черешню, съел, выплюнул косточку в ладонь и положил её на прилавок перед дядей Мишей. Аккуратно. Как подарок.

Дядя Миша смотрел на эту косточку так, будто это была граната.

Я видел много страшных вещей на рынке. Драки с ножами. Как увозили людей в багажниках. Но ничего страшнее этой вишнёвой косточки на прилавке я не видел ни до, ни после.

Я хотел уйти. Честно. Бросить тележку, уйти в подсобку, переждать. Но Арсен уже повернулся и шёл по фруктовому ряду прямо ко мне.

И я сделал то, что умел лучше всего. Посмотрел на него.

Три секунды.

Чего хотел этот человек? Он хотел, чтобы его боялись, — нет. Это было неправдой. Его и так боялись, и он от этого устал, как устают от слишком громкой музыки. Он хотел, чтобы кто-то его не боялся. Чтобы кто-то разговаривал с ним просто так.

Чего он боялся? Предательства. Это было видно по тому, как он держал руки за спиной — всегда, даже когда покупал черешню. Как будто проверял, что никто не зайдёт сзади.

Чего ему не хватало?

Вот тут я споткнулся. Потому что увидел то, чего не ожидал. Он смотрел на парня из обувного ряда, который помогал отцу разгружать коробки. Просто смотрел — секунду, может две. Но в этом взгляде было то, что я знал очень хорошо. Я сам так смотрел на чужих отцов, когда был маленьким.

У Арсена не было детей. Я это понял за три секунды, и это знание потом изменило всё.

— Ты Макс, — сказал Арсен, остановившись у моей тележки.

Не спросил. Сказал. Как Гоша тогда на крыше.

— Я, — сказал я.

— Рафик говорит, ты мне машину починил. В августе. Жене помог.

— Клемма отошла. Ерунда.

— Ерунда, — повторил Арсен, внимательно меня разглядывая. — Денег не взял. Почему?

Это был вопрос, на который нельзя было ответить неправильно. Скажу «из уважения» — он поймёт, что я подлизываюсь. Скажу «не люблю брать за ерунду» — подумает, что я вру. Скажу правду — что не хотел, чтобы это было услугой, потому что мне понравилась его жена, — меня найдут в Дону.

— День рождения у меня был, — сказал я. — Восемнадцать. Решил, что в день рождения денег не беру. Примета такая.

— Чья примета?

— Моя. Сам придумал. В тот же день.

Арсен помолчал. А потом засмеялся. Негромко, сухо, но по-настоящему. Парни в кожанках переглянулись — видимо, это было редкое зрелище.

— Сам придумал, — сказал Арсен. — Нравишься ты мне, пацан. Ты не боишься.

— Боюсь, — сказал я. — Просто я вежливый.

Он засмеялся снова, громче. Протянул мне кулёк с черешней.

— Угощайся.

Я взял одну. Съел. Косточку не выплюнул — проглотил. Арсен это заметил. Я видел, что заметил.

— Слушай сюда, — сказал Арсен, перестав смеяться. — «Вольво» эта у меня третий год. Хорошая машина, умная, шведская. Но умные машины, как умные женщины, — капризные. В сервисе на Шолохова её чинят — она ломается через неделю. Мне Рафик говорит, ты на улице за двадцать минут сделал то, что они за неделю не могут. Будешь смотреть машину?

— Я не механик. Я на рынке работаю.

— Будешь смотреть машину, — повторил Арсен, и это был уже не вопрос. — Раз в неделю. Рафик заедет, отвезёт тебя в гараж. Заплачу хорошо. Больше, чем ты тут за месяц имеешь.

Я понимал, что надо отказаться. Что каждый раз, открывая капот этой машины, я буду открывать её как улику. Что Рафик, у которого «глаза есть, а языка нет», будет стоять рядом. Что Тамара…

Я понимал всё. И видел, что Арсен смотрит на меня. Внимательно. Так же, как я смотрю на людей. Три секунды.

И я вдруг понял, что он видит меня насквозь. Не то, что я с его женой, — нет, этого он не видел, иначе я бы уже не стоял. Он видел другое. Что я такой же, как он. Что я тоже читаю людей. И это ему нравилось. Это его забавляло, как забавляет взрослого игрока щенок, который пытается играть в шахматы.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Арсен. Достал из внутреннего кармана визитку — белую, с тиснением, на ней было только имя и телефон. Положил её на мою тележку, как косточку на прилавок дяди Миши.

— Я людей сразу вижу, Макс, — сказал он. — Ты — свой.

И пошёл дальше по ряду, держа руки за спиной.

Когда он скрылся за углом мясного павильона, ко мне подлетел Гоша. Он был белый, как лист бумаги. Он всё видел из галантерейного ряда.

— Чего он хотел? — прошептал Гоша.

— Чтобы я ему машину чинил.

— Какую машину?

— Ту самую.

Гоша сел прямо на ящик с моими помидорами. Помидоры хрустнули. Гоша этого не заметил.

— Макс, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты теперь будешь каждую неделю ездить к человеку, с женой которого ты…

— Понимаю.

— И что ты будешь делать?

Я посмотрел на визитку. Белая, плотная, дорогая. Имя без фамилии. Телефон.

В кармане пискнул пейджер. Я достал его. На экране светилось одно слово:

«Отмена».

Не «примерка отменяется». Не «ткань пришла». Просто «отмена». Без кода.

Я не знал, что это значит. Отмена встречи? Отмена всего? Или — что она видела, как её муж стоит у моей тележки?

— Буду чинить машину, — сказал я Гоше. — Что ещё мне остаётся.

— И тебе не страшно?

Я подумал.

— Страшно, — сказал я. И, к своему ужасу, понял, что не вру и что мне это нравится.

Гараж Арсена на Шолохова оказался не гаражом, а целым царством.

Два бокса, соединённых проёмом, с ямой, подъёмником и верстаками вдоль стен. Инструменты висели на щитах, каждый в своём контуре, обведённом белой краской, — так, чтобы сразу было видно, если что-то пропало. В углу стоял холодильник «Бирюса», в нём — минеральная вода, лимоны и бутылка армянского коньяка, к которой, как мне потом сказал Рафик жестом, никто не прикасался. На стене — календарь с видами Еревана и фотография молодого Арсена в военной форме, на фоне гор.

Рафик привёз меня в субботу в девять утра. Молча открыл бокс. Молча кивнул на «Вольво». Молча сел на табуретку в углу, закурил и стал смотреть.

Я открыл капот.

Я уже говорил, что не был механиком. Это правда. Но за четыре года на рынке я перебрал своими руками половину запчастей, которые продавал, и научился главному: машина, как человек, всегда говорит, где у неё болит. Надо только слушать.

Я слушал «Вольво» три часа.

Завёл. Послушал на холостых. Погазовал. Заглушил. Снова завёл. Снял крышку воздушного фильтра. Посмотрел свечи. Проверил провода. Залез под машину с фонариком, весь в масле и пыли, и пролежал там двадцать минут.

Рафик курил. Смотрел. Молчал.

В двенадцать я вылез из-под машины и сказал:

— Датчик температуры. Он врёт. Показывает, что мотор холодный, когда он горячий. Компьютер думает, что зима, и льёт бензин, как в мороз. Свечи заливает. Поэтому она и глохнет. В сервисе свечи меняют, а датчик не трогают. Через неделю — опять.

Рафик перестал курить. Посмотрел на меня поверх очков.

— Где взять такой датчик, я знаю, — сказал я. — На Северном у одного азербайджанца есть шведские запчасти. Краденые, наверное. Но настоящие.

Рафик молча встал. Молча вышел из гаража. Через сорок минут вернулся с маленькой коробочкой. Шведской. Оригинальной.

Я поставил датчик за пятнадцать минут. «Вольво» завелась и заурчала ровно, глубоко, довольно, как кошка, которой почесали за ухом.

Рафик послушал мотор. Потом подошёл ко мне. Снял очки. И первый раз в жизни я увидел его глаза — карие, удивлённые.

Он ничего не сказал. Только протянул руку. Я пожал её.

Потом он открыл «Бирюсу», достал бутылку армянского коньяка, к которой никто не прикасался, налил две маленькие рюмки. Одну протянул мне. Мы выпили. Молча.

Это был, наверное, самый длинный разговор, который у нас с Рафиком когда-либо был.

Когда я мыл руки над раковиной в углу гаража, мой взгляд упал на бардачок «Вольво». Он был приоткрыт — я лазил туда за инструкцией. Внутри, среди бумаг, сервисных книжек и пачки сигарет, лежала маленькая вещь, которая блеснула в свете лампы.

Серёжка. Одна. Серебряная, в виде капли, с маленьким зелёным камнем.

Я знал эту серёжку. Я видел её в ухе Тамары на прошлой неделе, в «Левобережной». Она потом жаловалась, что потеряла одну где-то. Думала — в гостинице. Перерыла весь номер.

А она была здесь. В бардачке машины, которую Рафик возил в «Левобережную» каждый четверг.

Я стоял с мокрыми руками и смотрел на серёжку. Если её найдёт Арсен… Если он спросит, откуда в машине серёжка, которую Тамара носила в тот вечер, когда говорила, что была у Фиры…

Я обернулся. Рафик стоял у верстака спиной ко мне. Вешал инструменты на место, в белые контуры. Не смотрел.

Я взял серёжку и сунул в карман.

Когда мы ехали обратно, я поймал взгляд Рафика в зеркале заднего вида. Он посмотрел на мой карман. Потом мне в глаза. И едва заметно кивнул.

Он видел. Он всё видел. Он нарочно оставил бардачок открытым.

В следующий четверг я вернул серёжку Тамаре. Она долго держала её на ладони и молчала. Потом сказала:

— Рафик?

— Рафик.

— Он меня двенадцать лет возит, — сказала Тамара. — И за двенадцать лет ни разу ни о чём не спросил. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ему не нужно спрашивать, — сказала она. — Он и так знает. Он единственный человек в этом городе, который знает про Арсена всё. И про меня всё. И молчит. Я иногда думаю — за кого он на самом деле? За него? За меня?

Она вдела серёжку в ухо.

— А может, ни за кого, — сказала она. — Может, он просто за то, чтобы никто никого не убил. Такие люди тоже бывают. Их очень мало.

Глава 7. Утро ужаса № 1

Я проснулся от того, что мне было жарко, мокро и пахло берёзой.

Некоторое время я лежал с закрытыми глазами и пытался понять, где нахожусь. Мозг работал медленно, как старый «Запорожец» в мороз: чихал, кашлял и не заводился. Подо мной было что-то твёрдое и деревянное. На мне было что-то мягкое и махровое. В голове было что-то, что я не могу описать приличными словами.

Я открыл один глаз.

Потолок из вагонки. Полок. Тазик с замоченным веником. Маленькое окошко, за которым серело небо.

Баня.

Я открыл второй глаз и сел. Это было ошибкой. Голова взорвалась, как ящик Гошиных духов на солнце, и я снова лёг.

Я был в бане. В чужой бане. В чужом белом махровом халате с вышитыми инициалами «А. А.».

И я не помнил ничего, начиная примерно с девяти вечера.

Здесь нужно объяснить, как я сюда попал. Точнее, как я мог сюда попасть, потому что сам я этого не знал и восстанавливал по кусочкам всё утро.

Вчера, четырнадцатого ноября, у Гоши был день рождения. Двадцать лет. Круглая дата. Гоша решил отметить её «как люди» — в ресторане. Не в шашлычной у Ашота, а в настоящем ресторане на набережной, с белыми скатертями и официантами в жилетках. На это он копил три месяца, продав наконец остатки «Шанели» в Шахты — правда, не от тараканов, а как «средство для мытья окон с ароматом». Говорили, что окна после этого действительно блестели. Но в комнатах потом неделю никто не мог находиться.

Мы пришли в ресторан вдвоём, в восемь. В новых пиджаках — мой был серый, в ёлочку, Тамарин, Гошин — бордовый, с рынка, от вьетнамцев. Заказали графин водки, салат «Столичный» и шашлык. Гоша чувствовал себя миллионером. Я чувствовал себя другом миллионера.

А в девять часов в ресторан вошёл Арсен.

Это последнее, что я помнил отчётливо. Арсен в тёмном костюме, за ним Рафик, за ним какие-то люди, и среди них — Тамара в чёрном платье с открытой спиной. Она увидела меня, и у неё на секунду остановилось лицо. Потом снова пошло.

Дальше — туман.

Я встал, держась за стенку, и начал расследование. Я тогда ещё не знал, что делаю это первый раз из многих. Что потом я буду просыпаться в самых разных местах — в Москве, Сочи, Бангкоке, Майами — и каждый раз, как сыщик, буду собирать вчерашний вечер по уликам. Но этот раз был первым и поэтому самым страшным.

Улика первая. В кармане халата — ресторанный счёт. Сумма, от которой у меня закружилась голова сильнее, чем от похмелья: четыре тысячи двести рублей. Мой заработок за четыре месяца. Внизу размашистая подпись: «Бублик Г. — гуляем!!!». И ещё ниже, другим почерком, аккуратным и сухим: «Оплачено. А.».

Значит, Арсен заплатил за Гошин день рождения. Почему?

Улика вторая. На полу в предбаннике — женская заколка. Серебряная, с маленьким зелёным камнем. Я поднял её, и сердце у меня остановилось. У Тамары были такие заколки? Я не помнил. Я не обращал внимания на заколки. Я идиот.

Если это её заколка и если её найдут здесь, рядом со мной…

Я сунул заколку в карман халата и тут же понял, что это ещё хуже. Если найдут у меня в кармане…

Я вынул заколку и положил обратно на пол. Потом поднял. Потом положил. Потом выглянул в окно.

Улика третья. За окном был большой участок с яблонями, кирпичный дом в два этажа, гараж и вольер с собачьей будкой. Из будки торчали ноги. Человеческие ноги в бордовых брюках от вьетнамцев.

Ноги принадлежали Гоше.

Я вышел из бани босиком, в халате с чужими инициалами, по холодной ноябрьской траве. Над Доном висел туман. Где-то далеко лаяли собаки и кричал петух. Я подошёл к вольеру.

Гоша спал в будке, свернувшись калачиком. Рядом с ним, обняв его огромной лапой, лежал алабай размером с телёнка. Алабай открыл один глаз и посмотрел на меня. Взгляд у него был такой, что я сразу понял: Гоша теперь его. Навсегда.

— Гоша, — позвал я шёпотом.

— М-м-м, — сказал Гоша, не открывая глаз. — Мама, ещё пять минут.

— Гоша, мы на даче у Арсена.

Гоша открыл глаза. Посмотрел на меня. Посмотрел на алабая. Алабай лизнул его в лицо языком размером с банное полотенце.

— Макс, — сказал Гоша очень спокойно. — Я сейчас закричу.

— Не кричи. Собака не поймёт.

— Собака меня любит, — сказал Гоша, прислушиваясь к себе. — Я это чувствую. Её зовут Пальма. Я ей вчера пел.

— Что ты ей пел?