Восемнадцать

Александр Доброяров

Восемнадцать

Часть первая. Рынок

Глава 1. Восемнадцать

В день, когда мне исполнилось восемнадцать, я разгрузил одиннадцать тонн турецких помидоров, подрался из-за тележки с человеком, которого все на рынке звали Самоваром, и познакомился с женщиной, из-за которой через полтора года уехал из родного города в тамбуре поезда с одним рюкзаком.

Если бы мне тогда кто-нибудь это рассказал, я бы не поверил. Нет, вру. Поверил бы. И всё равно пошёл бы к той машине.

Но по порядку.

Центральный рынок Ростова в августе девяносто девятого пах так, как с тех пор не пахнет ни одно место на земле: дынями, бензином, вяленой рыбой, дешёвыми духами и деньгами. Деньги тогда пахли отдельно — потными ладонями и типографской краской новых пятидесятирублёвок, которые торговки прятали в лифчики, а мужики — в носки.

Я работал на рынке четвёртый год. Начинал с того, что таскал ящики за двадцать рублей в день и горячий беляш. К восемнадцати у меня была своя тележка, свои постоянные клиенты и репутация человека, который может достать что угодно — от аккумулятора для «Жигулей» до справки из поликлиники. Не спрашивайте как. Я и сам не всегда понимал. Просто люди рядом со мной почему-то хотели договориться.

— Ветров! — заорал Гоша через весь фруктовый ряд, размахивая чем-то над головой. — С днём рождения, старый!

Гоша Бублик был моим лучшим другом, и это всё, что про него нужно знать в начале. Остальное вы узнаете сами, и, поверьте, лучше узнавать это постепенно, как дозу облучения.

Он протиснулся между бабкой с семечками и грузчиком-армянином, сияя, как новогодняя гирлянда, и сунул мне в руки флакон. Флакон был квадратный, с золотой крышкой и надписью «CHANNEL № 5».

— Через два «эн», — сказал я.

— Чего?

— «Шанель» пишется с одним «эн», Гоша.

Гоша посмотрел на флакон с тихой скорбью человека, у которого только что умер бизнес-план.

— У меня их сорок ящиков, — сказал он.

— Сорок ящиков женских духов. Ты подарил мне на восемнадцать лет женские духи.

— Мужской вариант не налили, — с достоинством ответил Гоша. — Пахнет, кстати, нормально. Почти как настоящие. Нюхни.

Я нюхнул. Пахло ацетоном, ландышами и чем-то, что напоминало подсобку школьного кабинета химии.

— Шикарно, — сказал я. Гоша просиял. Друзьям нужно врать в правильные моменты, это я понял лет в пятнадцать. Правду я берёг для тех, кто мог её вынести.

С Самоваром мы сцепились около двух часов дня. Самовар был огромный, круглый, с маленькой головой и привычкой брать чужие тележки, пока хозяин отвернулся. В тот день он взял мою.

Драться я не любил. Это неэффективно: даже если выиграешь, у тебя разбитые кулаки и враг, который будет помнить. Поэтому я сделал то, что делал всегда: посмотрел на него внимательно.

В моей жизни это умение появилось само, как у других появляется слух или способность к математике. С четырнадцати лет я жил один — отец сидел, мать уехала ещё раньше, и про неё мы не будем, — и выжить в одиночку на рынке можно было, только если понимаешь людей быстрее, чем они понимают тебя. За три секунды. Чего человек боится. Чего хочет. Чего ему не хватает так сильно, что он об этом даже не знает.

Самовар хотел, чтобы его уважали. Боялся выглядеть дураком перед своими. А не хватало ему, судя по пятну от кетчупа на майке и тоскливым глазам, обеда и женщины, которая этот обед приготовит.

— Слушай, — сказал я, — бери тележку. Я серьёзно. Мне Ашот обещал новую. А эта всё равно скрипит, позорище. Не хочу, чтобы ты с ней ходил, люди засмеют.

Самовар моргнул. Посмотрел на тележку. Тележка как раз жалобно скрипнула.

— Сам на ней катайся, — буркнул он и отпустил ручку.

Со стороны это выглядело как драка, которой не было. Мне потом три человека рассказывали, как я «чуть не завалил Самовара». Так рождаются легенды: из ничего и чужой неуверенности.

Но одну вещь я в тот день всё-таки проиграл. Пока мы смотрели друг на друга, кто-то из его ребят вытащил у меня из заднего кармана триста рублей — всё, что я собирался потратить на день рождения.

Я заметил это только вечером. И решил, что раз денег нет, праздновать буду просто так. Пройдусь пешком по Пушкинской, куплю пива на последнюю мелочь и посижу на лавке, как взрослый человек, которому исполнилось восемнадцать и которому нечего терять.

Важная деталь: когда тебе нечего терять, ты принимаешь самые опасные решения в жизни. Запомните это. Я — так и не запомнил.

До Пушкинской я всё-таки дошёл не сразу. Сначала зашёл домой.

Домом это называлось условно. Однокомнатная квартира на втором этаже двухэтажного барака на Нахаловке, построенного пленными немцами в сорок седьмом году и с тех пор ни разу не ремонтированного. Деревянная лестница, которая стонала на каждой ступеньке, как старуха. Общий туалет во дворе — для тех, у кого не работал свой, а у меня он работал через раз. Кухня два на два метра, в которой одновременно мог находиться один человек и одна мысль.

Отец получил эту квартиру от завода в восемьдесят третьем. Тогда он ещё был сварщиком шестого разряда, ударником, с фотографией на доске почёта. Я видел эту фотографию: молодой мужик с широкой улыбкой и чубом, совсем не похожий на того, кого я знал. Фотографию мать забрала с собой, когда уходила. Единственное, что она забрала, кроме сумки.

После её ухода отец пил два года без перерыва. Потом завод встал, его сократили. Потом он связался с какими-то людьми, которые угоняли машины и разбирали их на запчасти в гаражах за Северным. Потом его взяли. Мне было четырнадцать. Шесть лет общего режима. Колония в Новочеркасске, сорок километров отсюда. Я ни разу к нему не ездил.

Он писал мне письма. Раз в два-три месяца. Кривым почерком, на листках в клеточку, с ошибками в каждом слове. Я их не читал. Складывал в коробку из-под ботинок, нераспечатанными, на антресоль. Их там было уже двадцать три.

В тот вечер, в день моего восемнадцатилетия, в почтовом ящике лежало двадцать четвёртое.

Я поднялся домой, сел на табуретку на кухне и долго смотрел на конверт. Потом — сам не знаю зачем — вскрыл.

«Сынок. Поздравляю тебя с восемнадцатилетием. Ты теперь мужчина. Я знаю, что ты мои письма не читаешь. Мне Людка с Нахаловки писала, что видела, как ты их в мусорку выбрасываешь. Ничего. Я бы тоже выбрасывал. Хочу сказать тебе одно. Не будь как я. Я всю жизнь думал, что если уйти первым, то не так больно. Мать твоя ушла, а я думал — сам виноват, надо было раньше. Не надо раньше. Надо оставаться. Это трудно, я знаю. Я не смог. Ты сможешь. Ты сильнее меня. Освобождаюсь в две тысячи первом, в феврале. Если захочешь — встреть. Если не захочешь — пойму. Твой папа».

Я перечитал письмо два раза. Потом аккуратно сложил, вложил обратно в конверт и положил в коробку на антресоли. Двадцать четвёртым.

Мне было восемнадцать. Я был уверен, что умнее отца. Что его совет — это совет неудачника, сидящего в колонии. Что я никогда не стану таким.

Я не знал тогда, что «надо оставаться» — это единственное, чему мне предстоит учиться следующие двадцать семь лет. И что учиться я буду хуже, чем он.

Про свои четыре года между четырнадцатью и восемнадцатью я расскажу коротко. Потому что это не та история, которую стоит рассказывать подробно. И потому что в ней нет ничего, кроме работы.

Когда отца увезли, ко мне пришла женщина из опеки. Толстая, в мохеровом берете, с папкой. Сказала, что меня определят в интернат. Я сказал, что у меня есть тётя в Батайске, которая будет за мной смотреть. Тёти в Батайске не было. Но женщина из опеки хотела домой, у неё было ещё двенадцать адресов, и я это видел. Я дал ей адрес, который придумал на ходу. Она записала. Больше она не приходила.

Это был первый раз, когда я понял, что умею. Видеть, чего человек хочет, и давать ему дорогу.

На следующий день я пошёл на рынок. Не воровать — продавать. У отца в гараже остались запчасти: две коробки свечей зажигания, генератор от «шестёрки», три фары и ящик болтов. Я разложил всё это на газете у южного входа, где тогда стояли такие же, как я, и к вечеру продал половину.

На вырученные деньги купил хлеба, кильки в томате и пачку чая. Первый ужин, который я заработал сам. Я ел его на этой кухне два на два, один, и мне было не жалко себя. Мне было интересно.

Потом были ящики. Потом тележка. Потом Ашот, который заметил, что я умею считать в уме быстрее калькулятора, и стал давать мне сводить его недельную выручку. Потом тётя Галя, которая подкармливала меня таранью и называла «сиротинушкой», пока я не попросил её перестать. Потом Гоша, который жил в соседнем бараке и приносил мне по воскресеньям мамины пирожки, завёрнутые в «Комсомольскую правду», и никогда не говорил, что это из жалости.

За четыре года я ни разу не попросил ни у кого денег. Ни разу не украл. Ни разу не заплакал. Я этим гордился.

Только гордиться, как я потом понял, было нечем. Потому что человек, который ни разу не попросил и ни разу не заплакал, — это не сильный человек. Это человек, который ни разу никого не подпустил достаточно близко, чтобы попросить.

Но в восемнадцать я этого не знал. В восемнадцать я надел единственную чистую футболку, пересчитал последнюю мелочь и пошёл праздновать на Пушкинскую.

Пушкинская в августе вечером — это отдельный Ростов. Платаны, старые фонари, пары на лавках, девушки в коротких юбках, которые делают вид, что гуляют, а на самом деле охотятся. Я шёл с бутылкой «Балтики» в руке и чувствовал себя свободным и очень бедным одновременно.

Машину я услышал раньше, чем увидел. Мотор кашлянул, потом ещё раз, потом издал звук, с каким, наверное, умирают старые киты. Тёмно-синяя «Вольво», модель, которую в Ростове можно было пересчитать по пальцам. Встала прямо посреди улицы, перегородив полосу. Сзади уже сигналили.

Из машины вышла женщина.

Если вы ждёте, что я сейчас скажу «и мир остановился», — нет. Мир не остановился. Сзади всё так же сигналил «Москвич», где-то орал магнитофон с «Руки вверх», а у меня в руке теплело пиво. Остановился только я.

Ей было лет тридцать пять. Невысокая, тёмные волосы собраны небрежно, как будто она собиралась впопыхах и всё равно знала, что выглядит хорошо. Светлое платье, простое и дорогое — я тогда не разбирался в одежде, но разбирался в деньгах, а это платье стоило как моя тележка вместе с годом работы. Она посмотрела на капот с такой спокойной ненавистью, что я сразу понял: машина не её. То есть оформлена, может, и на неё, но выбирала не она, и гордится ею не она.

А ещё я понял, что она очень давно не смеялась. Не знаю, как я это видел. Видел, и всё.

— Помочь? — спросил я.

Она обернулась. Оценила меня за одну секунду: футболка с рынка, рваные кроссовки, пиво, нос, сломанный в пятнадцать лет. Пацан. Я видел, как она это решила, и видел, что решение ей не понравилось — не я не понравился, а то, что помощи придётся просить у пацана.

— Вы разбираетесь в шведских машинах? — спросила она вежливо, как спрашивают у официанта, есть ли в меню рыба.

— Я разбираюсь в машинах, которые глохнут на Пушкинской, — сказал я. — Это все машины. Откройте капот.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, одним углом рта, как будто нечаянно. И тут же спрятала улыбку, но было поздно. Я её видел.

Сзади «Москвич» наконец объехал нас и, проезжая, обложил меня, её, Швецию и всю Европу. Мы откатили «Вольво» к бордюру — я толкал, она рулила, и мне было приятно, что она рулит уверенно, без визга, не оглядываясь на меня каждые две секунды.

В моторе я провозился минут двадцать. Ничего сложного: отошла клемма на аккумуляторе, а заодно засорился топливный фильтр. Клемму я затянул ключом, который всегда носил с собой — на рынке без ключа на десять как без паспорта. С фильтром сделать было ничего нельзя, но я продул то, что можно было продуть, и машина, подумав, завелась.

Всё это время она стояла рядом и курила тонкие сигареты. Мы разговаривали. О чём — я потом долго пытался вспомнить и не мог. О ерунде. О том, что платаны на Пушкинской сажали ещё при царе. О том, что в Ростове летом нечем дышать, а зимой не во что одеться. О том, что она держит ателье на Садовой и шьёт на заказ. О том, что у меня сегодня день рождения.

— Восемнадцать? — переспросила она.

— Восемнадцать.

— Господи, — сказала она и рассмеялась. По-настоящему, впервые за вечер, запрокинув голову. — Я в восемнадцать думала, что в тридцать пять жизнь заканчивается.

— А она заканчивается?

Она перестала смеяться и посмотрела на меня. Долго. Слишком долго для женщины в дорогом платье и пацана с пивом.

— Иногда кажется, что да, — сказала она тихо.

Вот это и был момент. Не тот, когда она вышла из машины. Этот. Когда взрослая, красивая, уверенная женщина вдруг сказала правду незнакомому парню на улице — потому что он слушал так, как её давно никто не слушал.

Я ничего не ответил. Иногда правильнее промолчать. Это я тоже понял лет в пятнадцать.

Она предложила деньги. Я отказался. Она настаивала. Я снова отказался — не из гордости, а потому что почувствовал: если возьму, то всё, что сейчас было, превратится в услугу. А мне не хотелось, чтобы это было услугой.

— Тогда как мне вас отблагодарить? — спросила она.

— Никак. С днём рождения меня, — сказал я. — Этого хватит.

— С днём рождения, — сказала она. Потом подумала и протянула руку. — Тамара.

— Макс.

Рука была прохладной и сухой. На безымянном пальце — кольцо с камнем, который в свете фонаря казался чёрным.

Она села в машину, опустила стекло.

— Ателье «Тамара» на Садовой, возле «Бристоля», — сказала она. — Если понадобится что-то подшить. Брюки. Пиджак. Что-нибудь.

— У меня нет пиджака.

— Значит, сошьём, — сказала она и уехала.

Я стоял на тротуаре с тёплым пивом и чувствовал себя так, будто только что выиграл в лотерею, не купив билета. Глупое чувство. Самое опасное из всех.

Гоша нашёл меня через час на лавке у фонтана. Он принёс два беляша, бутылку «Анапы» и свою вечную энергию человека, у которого в голове одновременно работают двенадцать бизнес-планов, и все провальные.

— Ты чего такой? — спросил он, вглядываясь мне в лицо. — Как будто тебя по голове стукнули. Самовар догнал?

— Я машину чинил, — сказал я.

— Какую машину?

— «Вольво». Тёмно-синюю.

Гоша перестал жевать. Беляш застыл у него на полпути ко рту.

— На Пушкинской? — уточнил он очень тихо. — Тёмно-синяя «Вольво», номер с тремя семёрками?

Номера я не запомнил. Но кивнул, потому что по Гошиному лицу уже всё понял.

— Макс, — сказал Гоша, и я впервые за всё время нашей дружбы услышал, как у него дрожит голос. — Это машина Арсена.

На рынке не было человека, который не знал бы, кто такой Арсен. Его никто никогда не видел злым. Его вообще мало кто видел. Но когда год назад сгорели три палатки, хозяева которых «не поняли, как здесь всё устроено», — все поняли, кто это устроил.

— Ну и что, — сказал я. — Я ему машину починил. Он мне спасибо должен.

— За рулём кто был?

Я помолчал.

— Жена его, — сказал Гоша, не дождавшись ответа. — Тамара. Ты чинил машину жене Арсена.

Он отложил беляш, что для Гоши было равносильно объявлению траура, и налил себе «Анапы» до краёв.

— Ну, ничего, — сказал он после паузы, бодрясь. — Починил и починил. Больше же вы не увидитесь, правильно?

Я посмотрел на свои джинсы. На левом колене была дырка — пропорол вчера о ящик.

— Правильно, — сказал я.

Это была первая ложь, которую я сказал Гоше за все годы нашей дружбы. И, как выяснилось, самая дорогая в моей жизни.

На следующий день я пошёл на Садовую подшивать брюки.

Глава 2. Ателье

У меня были одни приличные брюки. Чёрные, со стрелками, купленные на вещевом рынке у вьетнамцев за сто двадцать рублей на выпускной, на который я так и не пошёл. Выпускной был не мой — школу я бросил в девятом классе, — а одной девочки из соседнего двора, которая позвала меня в последний момент и в последний момент передумала. Брюки остались. Висели в шкафу, как напоминание о том, что я тоже могу выглядеть человеком.

Подшивать их было не нужно. Они были мне точно по длине. Я это знал, когда снимал их с вешалки. Знал, когда заворачивал в газету «Вечерний Ростов». Знал, когда в два часа дня бросил тележку на Гошу, сказав, что у меня «дела в банке», хотя в банке у меня не было даже знакомого охранника.

Я всё знал. И всё равно шёл. Это, наверное, главное, что нужно понять про меня, чтобы читать дальше.

Ателье «Тамара» оказалось в полуподвале старого дома на Садовой, рядом с гостиницей «Бристоль». Три ступеньки вниз, дверь с колокольчиком, вывеска золотыми буквами — красивая, но со сбитой «р», так что издали читалось «Тама а». Внутри пахло горячим утюгом, мелом и кофе. Вдоль стен висели платья в целлофане, как невесты, которых никто не забрал.

За столом у входа сидела старушка в очках на цепочке и строчила на машинке «Зингер», которой было, наверное, больше лет, чем всему моему району.

— Закрыто на обед, — сказала она, не поднимая головы.

— Дверь открыта, — сказал я.

— Это для своих.

— Я свой, — сказал я. — Мне Тамара обещала брюки подшить.

Старушка медленно подняла голову и посмотрела на меня поверх очков. Смотрела она долго, оценивающе, как смотрят на рынке на арбуз, прежде чем постучать.

— Тамара Георгиевна, — поправила она. — Обещала, значит.

Она повернулась к шторке в глубине комнаты и крикнула неожиданно звонко:

— Тамарочка! Тут тебе мальчик брюки принёс!

«Мальчик» прозвучало так, что я сразу понял: в этом ателье у меня есть первый враг. Звали её, как я позже узнал, Фира Марковна. Ей было семьдесят четыре года, она шила ещё для жён обкомовских начальников и видела насквозь всех мужчин, которые когда-либо переступали этот порог. Включая, как выяснилось, мужа хозяйки.

Тамара вышла из-за шторки в простом сером платье, с сантиметровой лентой на шее и булавкой в зубах. Увидела меня. Вынула булавку изо рта.

Это было быстро — меньше секунды. Но за эту секунду я увидел, что она рада. Не вежливо рада, а по-настоящему, так, что сама испугалась. А потом она надела другое лицо — спокойное, деловое, хозяйское.

— Макс, — сказала она. — Брюки.

— Брюки, — подтвердил я и протянул свёрток.

Она развернула газету, встряхнула брюки, приложила к моим ногам. Посмотрела на длину. Потом на меня.

— Они тебе по росту, — сказала она.

— Правда? — сказал я. — Вот это да. Значит, зря шёл.

Фира Марковна за машинкой громко хмыкнула. Тамара сжала губы, но в глазах у неё что-то дрогнуло, и я понял, что она изо всех сил старается не засмеяться.

— Пояс, — сказала она наконец. — Пояс тебе велик. Видишь, как собирается? Надо ушить. Пойдём, сниму мерку.

Пояс был в порядке. Мы оба это знали. Фира Марковна знала тоже — по тому, как она остановила машинку и демонстративно взялась за журнал «Работница».

За шторкой была примерочная: зеркало в рост, стул, вешалка, лампа под абажуром с кистями. Тамара задёрнула шторку не до конца — оставила щель шириной в ладонь. Я потом много думал об этой щели. О том, что она её оставила. Взрослая женщина, замужняя, хозяйка — она дала нам обоим путь к отступлению. Тогда я этого не понимал. Понял лет через пятнадцать, когда сам начал оставлять такие щели.

— Надень, — сказала она и отвернулась к зеркалу, рассматривая что-то несуществующее на своём рукаве.

Я переоделся. Брюки сидели нормально. Она обернулась, опустилась на одно колено и начала колоть булавками пояс, который не нужно было ушивать. Её пальцы двигались быстро и уверенно, по-профессиональному, ни разу не задев меня больше, чем нужно. И именно поэтому каждое касание я чувствовал, как удар током.

— Где ты живёшь? — спросила она, не поднимая головы.

— На Нахаловке.

— С родителями?

— Один.

Она подняла голову.

— В восемнадцать?

— С четырнадцати, — сказал я. И сам удивился, что сказал. Я никому этого не рассказывал. Гоша знал, потому что жил в соседнем доме, а больше никто.

Она ничего не спросила. Не сказала «бедный мальчик», не стала охать, не полезла с расспросами про мать и отца. Просто кивнула, как кивают человеку, который сообщил, что умеет водить машину. И вернулась к булавкам.

За это я был готов отдать ей что угодно. Наверное, именно в эту минуту всё и решилось.

— Ты хорошо держишься, — сказала она через какое-то время, вставая.

— В смысле?

— Ты спокойный. В твоём возрасте все суетятся. Хотят понравиться. А ты стоишь и смотришь.

— Смотреть интереснее, чем суетиться.

— И что ты видишь?

Это был вопрос-ловушка, и мы оба это понимали. Ответить «ничего» — значит соврать. Ответить честно — значит переступить черту.

Я посмотрел на неё в зеркало. Не на неё саму, а на отражение — так почему-то было легче.

— Вижу женщину, которая шьёт всем платья для праздников, — сказал я. — А сама давно не была ни на одном празднике, где ей было бы весело.

Она замерла с булавкой в руке.

В мастерской за шторкой было тихо. Даже Фира Марковна перестала шелестеть «Работницей».

— Ты слишком много себе позволяешь, — сказала Тамара. Тихо, ровно. Но не отошла.

— Наверное, — сказал я. — Извините.

— Не извиняйся, — сказала она. — Когда извиняются, значит, врали.

И тогда она посмотрела на меня. Не в зеркало, а прямо. И я увидел, что у неё мокрые глаза.

Ничего не произошло. Я хочу, чтобы вы это знали. Мы стояли за шторкой, в щель была видна спина Фиры Марковны, где-то наверху по Садовой гремел трамвай. Она смотрела на меня, а я на неё, и между нами было расстояние в полшага. И никто из нас его не прошёл.

Иногда то, чего не случилось, связывает людей крепче, чем то, что случилось.

Зазвонил телефон.

Не мобильный — мобильные тогда были у бандитов и у очень богатых людей, что часто совпадало. Звонил старый дисковый аппарат на столе в мастерской. Фира Марковна сняла трубку, послушала и сказала нарочито громко:

— Тамарочка, Арсен Ашотович.

Тамара изменилась мгновенно. Плечи выпрямились, лицо стало гладким и пустым, как отутюженная ткань. Она вышла из-за шторки и взяла трубку.

— Да, — сказала она. — Да, дорогой. Нет, всё хорошо. Нет, клиент. Подшиваю брюки. Да. В семь буду. Конечно.

Я стоял за шторкой в недошитых брюках, утыканных булавками, и слушал, как она говорит «дорогой» человеку, при упоминании которого у Гоши дрожал голос. И впервые в жизни почувствовал то, что потом чувствовал сотни раз и так и не научился любить: смесь страха, азарта и стыда. Как будто стоишь на краю крыши и знаешь, что не прыгнешь, но всё равно подходишь ближе.

— Брюки будут готовы в четверг, — сказала Тамара, когда я переоделся и вышел. Голос у неё снова был деловой.

— Сколько с меня?

— Нисколько. Ты чинил мне машину.

— Я ничего не просил за машину.

— Поэтому и нисколько, — сказала она. Потом помедлила и добавила, глядя куда-то мимо меня: — А пиджак сошьём. Я говорила.

— У меня нет денег на пиджак, Тамара.

— Георгиевна, — подала голос Фира Марковна.

— Тамара Георгиевна, — поправился я.