Восемнадцать

— Тамара, — сказала Тамара, глядя на Фиру Марковну так, что та снова уткнулась в журнал. — Ткань у меня есть. Осталась от одного заказа. Мужчина умер, не успел забрать. Хорошая шерсть, итальянская.

— Пиджак от мертвеца, — сказал я. — Шикарный подарок.

И она засмеялась. Как вчера на Пушкинской — запрокинув голову, по-настоящему. Фира Марковна покачала головой с видом человека, который всё это уже видел и знает, чем кончится.

— В четверг, — сказала Тамара. — После шести. Будем снимать мерку на пиджак.

Когда я вышел на Садовую, солнце било прямо в глаза. Я постоял у двери, привыкая к свету, и услышал, как за спиной звякнул колокольчик. На ступеньках стояла Фира Марковна с сигаретой «Беломор».

— Мальчик, — сказала она, прикуривая. — Можно я тебе скажу одну вещь? Бесплатно.

— Говорите.

— Я в этом подвале сорок лет. Через эту дверь прошло столько мужчин, сколько ты, дай бог, за всю жизнь не увидишь. И я тебе скажу: таких, как ты, я видела.

— Каких?

— Которые на всё смотрят и всё понимают, — сказала она, выпуская дым. — Они самые опасные. Не для себя. Для женщин. Потому что женщина думает: вот, наконец, он меня видит. А он видит всех. И никого не любит.

Она докурила в три затяжки, бросила окурок в урну и, уже открывая дверь, добавила:

— И ещё. Арсен Ашотович тоже на всё смотрит.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Я пошёл на рынок пешком через весь центр. Шёл и думал, что старуха права. Что надо забыть про брюки, про пиджак, про четверг. Что Гоша прав, и Фира Марковна права, и вообще все вокруг правы, кроме меня.

К тому времени, как я дошёл до рынка, я твёрдо решил: в четверг не пойду.

В четверг в шесть ноль пять я стоял у двери с колокольчиком.

Глава 3. «Шанель от Бублика»

В четверг ничего не случилось. Точнее, случилась Фира Марковна.

Она не ушла домой ни в шесть, ни в семь, ни в половине восьмого. Сидела за своим «Зингером» и шила что-то бесконечное — то ли занавеску, то ли парус для небольшого фрегата. Каждые десять минут громко сообщала, что у неё «срочный заказ», и смотрела на нас поверх очков с видом таможенника, который ещё не нашёл контрабанду, но уже знает, в каком она чемодане.

Тамара сняла с меня мерку на пиджак. Сорок минут, сантиметровая лента, блокнот, цифры. Плечи, спина, рукав, обхват груди. Всё строго, как в поликлинике. Ни одного лишнего слова. Ни одного лишнего касания. Шторка была открыта настежь.

Когда я уходил, она отдала мне брюки, аккуратно сложенные и завёрнутые в фирменную бумагу ателье.

— Пиджак будет через две недели, — сказала она. — Примерка в субботу. Если ничего не помешает.

— А что может помешать?

— Погода, — сказала она и посмотрела на Фиру Марковну. — В субботу обещали грозу.

Фира Марковна громко чихнула. Я до сих пор уверен, что специально.

Если вы думаете, что дальше будет про субботу, вы плохо знаете Гошу Бублика. До субботы ещё надо было дожить. А в пятницу Гоша решил продать сорок ящиков «CHANNEL № 5».

Про Гошу нужно сказать вот что. Он не был дураком. Дурак — это человек, который не понимает, что делает. Гоша прекрасно понимал. Просто в его голове между идеей и её последствиями не было никакой связи, как будто кто-то перерезал провод. Купить сорок ящиков духов у человека по кличке Химик в гаражах за Северным? Отличная идея. Продать их на Центральном рынке под видом французских? Гениальная. Что может пойти не так?

К десяти утра у Гоши был лоток в галантерейном ряду, плакат «ПАРИЖ — ДЁШЕВО!» и очередь из женщин. Очередь, надо признать, была впечатляющая. Девяносто девятый год, зарплату платят через раз, а тут настоящий «Шанель» за сорок рублей. Брали по три флакона: себе, маме и свекрови, чтобы заткнулась.

Я смотрел на это со своей тележки и чувствовал, как у меня холодеет спина. Я понюхал этот «Шанель» на свой день рождения. Я знал, чем он пахнет.

— Гоша, — сказал я, подойдя к лотку. — Сворачивайся.

— Ты с ума сошёл? — прошептал Гоша, не переставая улыбаться покупательнице. — Я уже восемь ящиков продал! Ещё два часа — и я в шоколаде. Девушка, вам два? Для вас — по тридцать пять!

— Ты не понимаешь. Это не духи. Это…

Я не успел договорить. По рядам прокатился первый крик.

Кричала тётя Галя из рыбного ряда. Тётя Галя весила около ста двадцати килограммов, торговала таранью двадцать лет и не боялась ничего, включая налоговую и собственного мужа. Сейчас она стояла посреди прохода и смотрела на свои запястья, которые на глазах наливались ярко-малиновым цветом.

— Это что?! — кричала тётя Галя. — Это что такое, я вас спрашиваю?!

За ней подала голос продавщица из овощного. Потом молодая мамаша с коляской. Потом целая делегация из обувного ряда. У всех было одно и то же: красные пятна там, куда они щедро, по-рыночному, плеснули французского аромата. У продавщицы из овощного пятно было на шее, у тёти Гали — на запястьях, а у одной девушки, которая решила не мелочиться, — на всём лице.

В галантерейном ряду наступила тишина. Такая, какая бывает на море перед большой волной.

Потом очередь медленно повернулась к Гоше.

— Макс, — сказал Гоша, не двигая губами. — Что делать?

— Молчи, — сказал я. — Что бы я ни говорил, кивай.

Я влез на ящик с духами. Это важно: когда на тебя идёт толпа, надо быть выше толпы. Хотя бы на тридцать сантиметров. Этому меня никто не учил, это я понял сам, лет в пятнадцать, когда на меня шли трое пацанов с Батайска.

— Женщины! — сказал я громко. — Тихо! Покажите руки!

От неожиданности они показали.

Я спрыгнул, взял тётю Галю за запястье — бережно, как врач, — и внимательно посмотрел на пятно. Покачал головой. Посмотрел на другое запястье. Цокнул языком.

— Так я и думал, — сказал я. — Тётя Галя, у вас аллергия на натуральный жасмин. Это бывает у одного человека из тысячи.

— Какой жасмин? — растерялась тётя Галя.

— Французский. Настоящий. Он в этих духах натуральный, не химия, как в турецких. Поэтому они и пахнут резко. А у кого кожа чувствительная, у тех вот такая реакция. Гоша, я же тебе говорил: пиши на плакате, что для чувствительной кожи не подходит!

Гоша кивал. Гоша кивал так, что я боялся, у него отвалится голова.

— А у неё тоже на жасмин? — спросила мамаша с коляской, показывая на девушку с красным лицом.

— У неё, — сказал я, мельком глянув на девушку, — на бергамот. Тоже натуральный. Это значит — духи настоящие. Подделка такую реакцию не даёт. Подделка вообще ничем не пахнет, кроме спирта.

Логика была чудовищная. Но на рынке побеждает не логика, а уверенность. Я видел, как толпа заколебалась. Как злость в глазах у женщин сменилась сомнением, а потом даже чем-то вроде гордости: у них аллергия на настоящий французский жасмин! Не у каждой такое бывает!

Я почти победил. Ещё минута — и они бы разошлись по рядам, рассказывая соседкам про свою аристократическую кожу.

И тут из-за угла вышли двое в штатском.

ОБЭП на Центральном рынке в девяносто девятом году появлялся примерно так же, как гроза: все знали, что рано или поздно будет, но всегда неожиданно. Двое — один пожилой, усталый, с портфелем, второй молодой, с лицом человека, который хочет звёздочку на погон, — шли прямо к Гошиному лотку. Кто-то уже успел им позвонить. На рынке всегда кто-то успевает позвонить.

— Чей товар? — спросил молодой.

Гоша посмотрел на меня. Я посмотрел на ящики. Ящики посмотрели на всех нас.

И тут я сделал вещь, которой горжусь до сих пор.

— Какой товар? — удивился я. — Это не товар. Это гуманитарная помощь.

Пожилой медленно поднял на меня глаза.

— Чего?

— Средство от комаров, — сказал я. — Для рыбаков с Левого берега. Видите, на плакате написано «ПАРИЖ — ДЁШЕВО»? Это Гоша неправильно написал. Должно быть «ПАРИЖ — ДЛЯ ДОНА». Акция такая, от французского посольства. Комары от этого запаха дохнут на лету. Проверено.

Молодой открыл флакон и понюхал. Лицо у него стало сложным.

— Вообще-то, — медленно сказал он, — комары правда сдохнут.

Пожилой посмотрел на молодого. Потом на меня. Потом на тётю Галю с малиновыми запястьями, на девушку с бергамотовым лицом, на сорок ящиков и на плакат. Я видел, как он устал. Как ему пятьдесят три года, у него больная спина, до пенсии два года, а в пятницу после обеда хочется только одного — домой, на дачу, к помидорам. И как он прикидывает, сколько бумаг придётся писать, если всё это оформлять.

Чего он хотел? Покоя. Чего боялся? Работы. Чего ему не хватало? Простого способа уйти, не потеряв лица.

— Товарищ капитан, — сказал я тихо, только для него. — Мы сейчас всё уберём. Сами. И никто ничего не продаёт. Акция закончилась. А вам, если позволите, — ящик для дачи. Комары там, говорят, звери.

Пожилой смотрел на меня очень долго. Потом вздохнул.

— Чтоб через пятнадцать минут вас тут не было, — сказал он. — Ящик донесёшь до машины.

Мы уложились в двенадцать минут. Тридцать один ящик «гуманитарной помощи» мы спрятали в подсобке у Ашота, который смеялся так, что у него слетела кепка. Тёте Гале Гоша вернул деньги и подарил вяленого леща из её же собственного ряда, купленного по полной цене. Девушке с бергамотовым лицом я дал телефон знакомой медсестры в травмпункте.

Вечером мы сидели с Гошей на крыше гаража за его домом и пили «Анапу» из горлышка. Гоша был тихий и задумчивый, что с ним случалось раз в полгода.

— Макс, — сказал он. — Как ты это делаешь?

— Что?

— Ну… Это. С людьми. Ты же им просто наврал. Всем. И тётке, и ментам. А они поверили.

Я подумал.

— Я им не врал, — сказал я наконец. — Я им давал то, чего они хотели. Тётя Галя хотела быть особенной. Капитан хотел домой. Я просто показал им дорогу.

Гоша долго молчал. Над нами горели огни Ростова, где-то далеко за Доном лаяли собаки.

— Страшный ты человек, Макс, — сказал он. — Я бы с тобой в разведку не пошёл.

— Ты со мной в разведку и не пойдёшь. Ты бы взял с собой сорок ящиков духов.

Гоша засмеялся, и стало легче.

Потом я пошёл домой. Повесил новые брюки в шкаф. Сунул руку в карман, чтобы выложить ключи, и нащупал там бумажку. Маленький листок из блокнота ателье, сложенный вчетверо.

На нём ровным почерком, синими чернилами было написано всего два слова:

«Суббота. Восемь».

А ниже, мельче, как будто приписала в последний момент:

«Фира уезжает на дачу».

Глава 4. Гроза

Грозу обещали с утра, но она тянула весь день, как плохой должник. Над Ростовом висело тяжёлое жёлтое небо, воздух был такой густой, что его можно было резать ножом и мазать на хлеб. Торговки на рынке обмахивались картонками, собаки лежали в тени, не шевелясь, и даже Гоша говорил вполголоса.

Я ушёл с рынка в шесть. Принял душ — у меня в квартире на Нахаловке душ работал через раз, и в тот день, как назло, работал. Надел новые брюки. Посмотрел на себя в зеркало, висевшее на гвозде в прихожей, и не узнал. Из зеркала на меня смотрел незнакомый парень, который собирался сделать глупость и знал это.

— Ты ещё можешь не ходить, — сказал я ему.

Он пожал плечами. Он был упрямее меня.

В восемь часов на Садовой не было ни души. Ветер гнал по асфальту пыль и обрывки газет, платаны шумели так, будто перешёптывались о чём-то неприличном. Первые капли упали, когда я спускался по трём ступенькам. Крупные, тяжёлые, тёплые, как слёзы.

Колокольчик звякнул. В ателье горела одна лампа — та, под абажуром с кистями, за шторкой. Пахло кофе и чем-то сладким, может быть, её духами. Настоящими, не Гошиными.

Тамара стояла у окна, под самым потолком полуподвала, и смотрела, как по стеклу бегут ноги прохожих, которых не было. На ней было тёмно-зелёное платье. Я не разбирался в платьях, но понял, что это платье не для работы.

— Ты пришёл, — сказала она, не оборачиваясь.

— Вы написали.

— Я могла не написать.

— Могли.

Она обернулась.

— Я двое суток думала, как скажу тебе, что ты не должен был приходить. Придумала очень хорошую речь. Строгую. Ты бы ушёл и больше никогда не вернулся.

— И что случилось с речью?

— Ты пришёл, — сказала она. — И я её забыла.

Пиджак действительно был. Это меня почему-то поразило. Я был уверен, что пиджак — это просто предлог, как подшивка брюк. А он висел на манекене: серый, в тонкую ёлочку, итальянская шерсть умершего человека. Ещё без рукавов, сшитый на живую нитку, с белыми стежками наметки.

— Надень, — сказала она.

Я надел. Она обошла меня кругом, поправила плечо, провела ладонью по спине, разглаживая ткань. Я стоял неподвижно и смотрел в зеркало на нас двоих. Парень в недошитом пиджаке и женщина в зелёном платье. Если бы кто-то увидел эту картинку, решил бы, что мать собирает сына на выпускной.

Но никто не видел. Фира Марковна уехала на дачу.

И в этот момент ударил гром.

Не где-то вдалеке, а прямо над нами, так, что задрожали стёкла и с полки упала коробка с пуговицами. Пуговицы раскатились по полу, как горох. Лампа мигнула раз, другой — и погасла. Во всём доме. Во всей Садовой, наверное.

Стало темно. Совсем как в погребе. Только сквозь окно под потолком мигали синие вспышки молний, и в каждой вспышке я видел её лицо — на секунду, как фотографию.

Вспышка. Она смотрит на меня.

Темнота.

Вспышка. Она ближе.

Темнота.

— Макс, — сказала она в темноте очень тихо. — Скажи мне, что это плохая идея.

Я мог сказать. Я хотел сказать. В голове звучал дрожащий голос Гоши и прокуренный голос Фиры Марковны. Я знал, кто её муж. Я знал, что такое сгоревшие палатки. Я знал всё.

— Это очень плохая идея, — сказал я.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

И поцеловала меня.

Я не буду рассказывать, что было дальше. Не потому, что стесняюсь, — мне сорок пять лет, и я давно перестал стесняться чего бы то ни было. А потому, что есть вещи, которые принадлежат только двум людям. Даже если один из них давно в прошлом, а второй — я.

Скажу только, что гроза шла всю ночь. Что дождь заливал в окна полуподвала и мы подставили под протечку тазик для замачивания тканей. Что пиджак с белыми стежками упал с меня куда-то на пол и Тамара потом смеялась, что придётся перешивать спину. Что она плакала один раз, коротко, отвернувшись к стене, и я не спрашивал почему. Что в какой-то момент она уснула, положив голову мне на плечо, а я лежал без сна на старом диване в углу мастерской и смотрел, как по потолку бегут отсветы молний.

И думал, что никогда в жизни мне не было так хорошо и так страшно одновременно.

Потом я узнаю, что так бывает почти всегда. Что хорошо и страшно — это не две разные вещи, а одна. Но тогда я думал, что это только со мной и только в эту ночь.

Свет дали в пять утра. Лампа под абажуром вспыхнула внезапно, и мы оба зажмурились, как застигнутые воры.

Тамара встала первой. Быстро, бесшумно оделась. Собрала волосы. Подобрала с пола пуговицы — все до одной, ползая на коленях, — и сложила их обратно в коробку. Повесила пиджак на манекен. Вытерла лужу под окном. Через десять минут мастерская выглядела так, будто в ней ничего не было. Кроме меня.

Она села на стул напротив дивана. Посмотрела на меня. Лицо у неё было спокойное, гладкое, отутюженное — то самое лицо, которое я видел, когда она говорила по телефону с мужем.

— Макс, — сказала она. — Этого не было.

Я мог бы спорить. Мог бы сказать что-нибудь красивое — я уже тогда умел говорить красивые вещи. Мог бы обидеться. Но я посмотрел на неё внимательно, как смотрел на всех. И увидел, что ей сейчас страшнее, чем мне. Что «этого не было» — это не мне. Это себе.

— Конечно, — сказал я.

Она выдохнула. Плечи опустились. Что-то в лице дрогнуло и снова стало живым.

— Спасибо, — сказала она.

Я оделся и пошёл к двери. На пороге она меня окликнула:

— Примерка через неделю. Рукава.

Я обернулся. Она стояла у манекена, положив руку на плечо серого пиджака, и смотрела на меня так, что мне захотелось вернуться.

— Через неделю, — сказал я.

На улице было свежо и мокро. Платаны капали, по Садовой текли ручьи, в них плавали ветки и сорванные листья. Ростов был умытый, чистый и пустой, как город после конца света.

Я шёл посередине улицы, потому что машин не было, и вдруг понял, что улыбаюсь. Широко, по-дурацки, как в детстве на Новый год. Восемнадцать лет, пятьдесят рублей в кармане, квартира без горячей воды, бывший заключённый отец и мать, которая не позвонила ни разу за шесть лет. И я был самым счастливым человеком в городе.

На углу Будённовского меня обогнала тёмно-синяя «Вольво».

Я остановился. Сердце упало куда-то в мокрые кроссовки. Машина проехала мимо, не сбавляя скорости, и я разглядел номер. Три семёрки.

За рулём сидел незнакомый мужчина в тёмных очках. В шесть утра. В пасмурный день.

Он на меня не посмотрел. Или посмотрел — через очки не было видно.

«Вольво» свернула на Садовую. Туда, откуда я только что пришёл.

Глава 5. Когда муж в командировке

Три дня я ждал, что меня убьют.

Это не фигура речи. Я действительно ждал. Ходил на рынок, катал тележку, торговался, шутил с Ашотом, а сам каждую секунду прислушивался к звуку моторов. Каждая тёмная машина казалась синей «Вольво». Каждый мужчина в тёмных очках — тем, из шести утра. Ночью я спал в одежде и положил под подушку монтировку, хотя понимал, что от тех, кто сжигает палатки, монтировкой не отобьёшься.

На четвёртый день ко мне подошла Фира Марковна. Прямо на рынке, в овощном ряду, с авоськой, полной синеньких.

— Рафик, — сказала она, не здороваясь.

— Что?

— Человек в «Вольво». Рафик. Шофёр Арсена Ашотовича. В субботу утром отвозил Тамару в аэропорт — встречать её двоюродную сестру Сусанну из Пятигорска. Перестань трястись, мальчик, на тебя смотреть страшно.

— А он… — начал я.

— Рафик всю жизнь возит. Глаза у него есть, а языка нет, — сказала Фира Марковна. — Арсен Ашотович в Москве. До конца октября. Дела.

Она выбрала на моём лотке самый большой баклажан, внимательно его осмотрела и положила обратно.

— Мне всё это не нравится, — сказала она. — Чтоб ты знал. Но Тамарочку я двадцать лет знаю. И двадцать лет не видела, чтобы она пела за работой. А в понедельник пела. «Арлекино». Фальшиво, но пела.

И ушла, не купив ничего.

Так начались два месяца, которые я потом много лет вспоминал как самое безумное время в своей жизни. Хотя потом были времена куда безумнее.

Арсен был в Москве. Об этом знал весь рынок. На рынке вообще все всё знали, это была лучшая разведка в мире. Когда Арсен уезжал, торговцы расслаблялись, ссорились громче и платили позже. Город выдыхал.

И мы с Тамарой выдыхали вместе с ним.

Встречаться в ателье было нельзя — днём там клиенты, вечером Фира Марковна, которая, хоть и пела теперь дифирамбы «Арлекино», всё равно смотрела на меня как на таракана в борще. Ко мне на Нахаловку — тем более: соседи, бабки на лавках, участковый, который знал меня с четырнадцати. Квартира Тамары и Арсена на Ворошиловском, в доме с консьержем и видеокамерой, вообще не обсуждалась.

Поэтому мы придумали систему. Точнее, придумала она. У неё был ум, который в другой жизни сделал бы её начальником разведки или главой корпорации. А в этой — хозяйкой ателье в полуподвале и женой человека, которого боялся весь город.

Система была такая.

Во-первых, пейджер. Тамара купила мне «Моторолу» — маленькую чёрную коробочку, которая пищала на поясе. В девяносто девятом пейджер на рынке был как сейчас золотые часы. Ашот, увидев его, присвистнул и спросил, не начал ли я торговать чем-то, о чём он не знает. Гоша три дня просил «позвонить по нему».

Сообщения приходили короткие. «Встреча с клиентом 19:00». Это значило — гостиница «Левобережная», номер на втором этаже, который Тамара снимала на имя какой-то своей двоюродной сестры. «Примерка отменяется». Это значило — нельзя, рядом кто-то есть. «Ткань пришла». Это значило — она скучает. Последнее я понял не сразу и потом долго краснел, вспоминая, как отвечал на него с телефона-автомата: «Хорошо, заберу в пятницу».

Во-вторых, карманы. Тамара шила мне вещи. Брюки, рубашки, потом пиджак — уже с рукавами. Я забирал их в ателье при Фире Марковне, официально, с квитанцией. А дома находил в карманах записки. В нагрудном кармане рубашки — «Ты смешно морщишь нос, когда врёшь». В заднем кармане брюк — «Позвони в четверг в десять из автомата у почты». Во внутреннем кармане пиджака — стихотворение Ахматовой, переписанное от руки, которое я тогда не понял и понял только через двадцать лет.

В-третьих, телефоны-автоматы. У меня не было телефона дома. У неё был, но она боялась, что его слушают. Поэтому мы звонили друг другу из автоматов в разных концах города, в условленное время, по жетонам, которые я покупал пачками. Однажды у меня кончились жетоны на середине фразы. Она не перезвонила — не могла. Я не спал всю ночь, представляя, что она подумала. А утром на пейджер пришло: «Ткань пришла. Много ткани».

Система работала шесть недель без единого сбоя. На седьмой она чуть не убила нас обоих.

Это был четверг, середина октября. Пейджер сказал: «Встреча с клиентом 19:00». Я приехал в «Левобережную» на маршрутке, поднялся на второй этаж, открыл дверь ключом, который Тамара оставляла мне под ковриком. Она уже была там. Сидела на подоконнике в моём свитере — она говорила, что он пахнет рынком и яблоками, и это её любимый запах. За окном садилось солнце над Доном.

Мы пробыли вместе час. Может, полтора. А потом в коридоре раздались голоса.

Женский, громкий, с армянским акцентом, раскатистый, как гром:

— Какой номер, я вас спрашиваю? Моя двоюродная сестра здесь живёт! Я её две недели ищу!

И мужской, испуганный, — дежурного администратора:

— Женщина, я не имею права…

— Я тебе не женщина, я Анаит Ашотовна! Мой брат — Арсен Ашотович! Ты знаешь, кто мой брат?

Тамара побелела так, что стала одного цвета с занавеской.

— Анаит, — прошептала она. — Сестра Арсена. Из Еревана. Она же только в следующем месяце должна была…

— Почему она ищет тебя здесь?

— Не меня! — Тамара схватила меня за руку. — Номер записан на мою двоюродную сестру. На Сусанну. Сусанна — её тоже двоюродная сестра! Она приехала раньше и решила сделать сюрприз!

В дверь постучали. Громко. Требовательно. Так стучат только армянские родственники и налоговая.

— Сусанночка! — раздалось из-за двери. — Открывай, это я, Анаит! Я тебе долму привезла!

Дальше было то, что потом стало моим первым настоящим уроком: как исчезать из комнаты за сорок секунд.

Тамара — одним движением — сдёрнула с себя мой свитер и бросила мне. Я — одним движением — сгрёб свою одежду с кресла. Шкаф. Старый, гостиничный, фанерный, с зеркалом на дверце. Я влез в него. Там пахло нафталином и чужими духами. Дверца не закрывалась до конца — оставалась щель в палец.

Через щель я видел, как Тамара набросила халат, растрепала волосы, сделала сонное лицо и открыла дверь.

— Анаит-джан? — сказала она голосом человека, которого разбудили. — Ты откуда?

В комнату вкатилась Анаит. Тогда я увидел её впервые. Тридцать восемь лет, полная, красивая, в ярко-красном пальто, с огромной кастрюлей в руках, обмотанной полотенцем. Она поставила кастрюлю на стол, развернулась к Тамаре и замерла.