
Полная версия:
Пока все пьют
Я видел. Три секунды. Им было хорошо. Обоим. Как никогда в жизни.
Рафик выиграл первую партию. Отец — вторую. Рафик — третью.
Потом Рафик собрал шашки. Закрыл доску. Посмотрел на отца.
— Хороший дом, — сказал он. Своим высоким голосом.
Отец посмотрел на меня.
— Девятая, — сказал я.
Рафик снял очки. Посмотрел на меня. И — я поклянусь на чём угодно — подмигнул.
Домой я ехал на последней электричке. В десять вечера.
Сидел у окна. Смотрел на огни Новочеркасска, уплывающие в темноту. На собор на горе — огромный, белый, подсвеченный. Войсковой. Его видно из любой точки города. И с электрички.
Где-то там, под этим собором, — Платовский проспект. Дом сорок семь. Квартира двенадцать. Квартира с портретом Чехова и часами с маятником.
Где-то там девочка шести лет спит. В своей комнате. С куклами, которым зашила руки.
Сорок километров.
Я держался за сиденье. Двумя руками. Как на скамейке в парке «Ривьера».
Электричка шла. Огни уплывали.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение. От Димки. Из интерната под Дмитровом.
«Ты сегодня у отца был?»
Я ответил: «Был. Шашлык жарили. На мангале. Рафик приезжал».
Ответ пришёл через минуту.
«Круто. А опека?»
Я написал: «В четверг суд. Документы все есть. Если решат — в декабре заберу».
Долгая пауза. Потом:
«Не обещай».
Я улыбнулся. Написал:
«Не обещаю. Делаю».
Ещё пауза. Потом:
«Я тут подумал. Можно я в Новочеркасск тоже буду ездить? К деду твоему? Мотор ему посмотреть. У него Москвич есть?»
Я смотрел на экран.
«К деду твоему».
У Димки не было деда. Никогда. Ни одного.
И он сам, в интернате под Дмитровом, в десять вечера, написал — «к деду твоему». Не «к твоему отцу». К деду.
Я ответил: «Москвича нет. Есть мангал, яблони и сарай с кривыми петлями. И нарды».
Ответ:
«Петли я умею. Нарды научусь».
Электричка въезжала в Ростов. Огни. Вокзал. Сорок километров позади.
Я держал телефон. Перечитывал Димкины сообщения.
И думал, что Вазген был прав. Пастух не уходит от овец. И овцы — сами — находят дорогу к пастуху. Даже из интерната под Дмитровом. Даже ночью. Даже сообщением в десять вечера.
Если пастух никуда не уходит.
Глава 5. Опека
Беседа в отделе опеки была в четверг, пятнадцатого ноября. В Дмитрове. На втором этаже. В кабинете номер семь.
Я пришёл за час. В единственном костюме — тёмно-синем, из «Ле Монти», том самом, что был в пуху от павлинов. Анаит отчистила. Отгладила. Сказала — на такую встречу надо как на свадьбу. Только без цветов.
В коридоре пахло хлоркой, старой бумагой и страхом. На скамейках сидели люди. Справки, заявления, чужие семейные беды. Женщина с ребёнком на руках плакала в платок. Мужчина в спортивном костюме ходил из угла в угол и звонил кому-то. Старуха с папкой молилась.
Я сел на скамейку у окна. Папка на коленях. Синяя, толстая. Сорок три документа. Я их пересчитывал три раза.
Справка о доходах — подсобка на рынке, «Орбита-Юг», двадцать восемь тысяч в месяц. Справка о жилье — двухкомнатная квартира на Нахичевани, договор аренды на два года. Справка из наркологического — «на учёте не состоит». Справка о несудимости. Медкомиссия. Я ещё прошёл двенадцать занятий для будущих приёмных родителей — по вечерам, в октябре. Сам записался. Характеристики — Ирма, Гурам, директор детдома в Деденеве, директор интерната в Дмитрове.
И ещё одна. Которую я не просил.
От Валентины Сергеевны. На бланке коллегии адвокатов — она теперь адвокат. Три страницы. Я прочитал её в коридоре. Первый раз.
Там было написано всё. Про подвал собора. Про тысячу сто восемьдесят четыре дня. Про ларёк на углу Будённовского, мимо которого я хожу каждый вечер. Про парня Алины, которого я привёл в группу.
И последний абзац:
«За двадцать лет работы в прокуратуре я видела тысячи людей, которые говорили, что изменились. Девять из десяти лгали. Я научилась отличать. Максим Ветров — десятый. Я ручаюсь за него своей репутацией, которой у меня, после моей собственной истории, осталось немного. Но то, что осталось, — ставлю на него».
Я сидел на скамейке и перечитывал этот абзац. Пока не позвали.
Начальница отдела была женщина. Лет пятидесяти. Худая, в очках, с усталым лицом. Звали её Лариса Викторовна. На столе — моя папка. Она её уже прочитала. Я видел по закладкам.
Рядом — специалист, которая вела Димкино дело. Молодая женщина, строгая. И юрист отдела. Мужчина, лысеющий, скучающий.
Лариса Викторовна подняла на меня глаза.
— Ветров Максим Викторович, — сказала она. — Двадцать шесть лет. Не женат. Детей нет.
Я хотел сказать — есть. Дочь. Шесть лет. Но промолчал. Это было не моё — говорить. Пока.
— Вы хотите стать опекуном несовершеннолетнего Дмитрия Сергеевича Ковалёва, тринадцати лет, воспитанника интерната номер три города Дмитрова Московской области, — прочитала Лариса Викторовна. — Почему?
Я подумал. Готовил ответ месяц. Красивый, правильный. Про ответственность. Про возможность. Про то, что у мальчика есть способности к технике.
Всё это было правдой.
И всё это было «ничего».
— Потому что пять лет назад я ему соврал, — сказал я. — Сказал, что приеду. И не приехал. Он ждал. Пять лет. Написал мне письмо. «Ты не приехал. Я так и знал». Я приехал. Через пять лет. Это мало. Я хочу, чтобы он перестал ждать. Совсем. Чтобы ему не надо было больше проверять, приду я или нет.
В кабинете было тихо.
Юрист перестал скучать. Поднял голову.
Лариса Викторовна смотрела на меня поверх очков.
Потом юрист задал вопрос. Тот, которого я ждал.
— В материалах дела, — сказал он, листая папку, — есть справка о том, что вы проходили свидетелем по уголовному делу о банкротстве банка «Шахов-Кредит» в две тысячи четвёртом году. Это так?
— Так.
— Вы были, — юрист посмотрел в бумаги, — «лицом» этого банка. В рекламе. И партнёром агентства, через которое выводились деньги.
— Был.
— И вы утверждаете, что не знали?
Я смотрел на него. Три секунды.
Он ждал, что я скажу — не знал. Все говорят — не знал. Он двадцать лет слышит — не знал.
— Знал, — сказал я.
Юрист моргнул.
— Что?
— Знал, — повторил я. — Не всё. Но достаточно. Мне показывали документы. Я видел, куда уходят деньги. Я подписал бумаги, которые не читал. Пьяным. Потому что мне было удобно не знать. Это было самое большое враньё в моей жизни. Не тем, что я сделал. Тем, что я выбрал не видеть.
Специалист что-то записывала. Быстро.
— Я был алкоголиком, — сказал я. — Я и сейчас алкоголик. Просто не пью тысячу сто восемьдесят четыре дня. Это написано в справке Валентины Сергеевны. Я не буду врать вам. Я не буду врать Диме. Я больше никому не вру. Это единственное, чему я научился за три года. И это единственное, что я могу ему дать.
Юрист смотрел на меня. Долго. Потом закрыл папку.
— Вопросов нет, — сказал он.
Потом Лариса Викторовна вызвала Димку.
Он приехал с воспитательницей из интерната. Его мнение должны были выслушать отдельно. Без моих подсказок.
Он вошёл в кабинет. В школьном пиджаке, который был ему мал — рукава до середины запястий. Стриженый. Бледный. С руками в карманах.
Остановился у стола. Посмотрел на Ларису Викторовну. Потом на меня.
Лариса Викторовна смотрела на него.
— Дмитрий, — сказала она мягко. — Ты знаешь, зачем ты здесь?
— Знаю.
— Ты согласен, чтобы Максим Викторович Ветров стал твоим опекуном?
Димка молчал.
Долго. Секунд десять. Я не дышал.
Потом он вытащил руку из кармана. В руке была машинка. Железная, немецкая. Без одного колеса.
Нет. Не та. Та лежала в ящике стола в Адлере — рядом с медведем. Для Лизы.
Эта была другая. Новая. Я прислал ему в сентябре. Тоже немецкая. Тоже с открывающимися дверцами. С четырьмя колёсами.
Он положил её на стол. Перед собой.
— Пять лет назад, — сказал Димка, — он мне колесо на машинке починил. Швейцарским ножом. В детдоме. Сказал — приеду. Не приехал.
Лариса Викторовна смотрела на машинку.
— Я его ненавидел, — сказал Димка. — Два года. Потом перестал. Потом написал. Он приехал. Через девятнадцать дней — документы собрал. Забрал меня на море. Я в море первый раз в жизни был. Он мотор со мной разбирал. Он меня ночью на моле нашёл, когда я сбежал. Проверить. Он сказал — буду приходить каждый раз. Сколько ни уходи.
Он посмотрел на меня.
— У меня аппендицит был, — сказал Димка. — Он меня на руках нёс. До машины. Всю ночь в больнице сидел. Хирургу сказал — отец. Я слышал. Медсестра сказала.
Он повернулся к Ларисе Викторовне.
— Я согласен, — сказал Димка. — Только одно условие.
Лариса Викторовна подняла брови.
— Какое?
Димка посмотрел на меня. Серьёзно. Как Вазген. Как Деспина.
— Пусть не обещает, — сказал он. — Пусть делает. Он умеет. Я проверил.
Они попросили нас подождать в коридоре. Им нужно было ещё раз обсудить документы.
Я сидел в коридоре. На скамейке у окна. Димка сидел рядом. Молчал. Крутил новую машинку.
Воспитательница из интерната сидела напротив. Смотрела на нас. Плакала — тихо, в платок.
Валентина Сергеевна пришла через десять минут. В строгом сером костюме. Села рядом со мной. Ничего не сказала. Просто сидела.
Потом сказала, не поворачивая головы:
— Вы сказали юристу правду. Про банк.
— Сказал.
— Это было рискованно, — сказала она. — Он мог зацепиться. Мог сказать — человек сам признаётся, что знал о преступлении. Мог настоять на отказе.
— Мог.
Валентина Сергеевна помолчала.
— Я двадцать лет задавала людям этот вопрос, — сказала она. — Знаете, что я думала, когда они врали? Когда говорили — не знал, не видел, не помню?
— Что?
— Что им нельзя доверять детей, — сказала она. — Никогда. Потому что дети — это когда каждый день надо говорить правду. Даже когда стыдно. А те, кто врёт в суде, — врут и детям. Я видела. Сотни раз.
Она посмотрела на меня.
— А те, кто говорит правду, когда это опасно, — сказала Валентина Сергеевна, — тем можно. Юрист это тоже знает. Я его учила. Он мой бывший стажёр.
Я засмеялся. Тихо.
Димка посмотрел на нас. Не понял. Тоже засмеялся.
Лариса Викторовна позвала нас через двадцать минут. С папкой в руках.
Мы встали. Она объясняла, какие бумаги ещё нужно оформить. Длинно. Казённым языком. Статьи, пункты, параграфы.
Я не слышал ни слова. Только последнее.
«…возражений против вашей кандидатуры у нас нет. Готовим акт о назначении опекуном. Как только оформим, договоримся с интернатом о передаче Димы…»
Димка стоял рядом. Сжимал машинку.
Когда Лариса Викторовна закончила, он повернулся ко мне. Посмотрел. Долго.
И протянул руку. Не обнять — пожать. Как мужчина мужчине.
Я пожал.
— Ну, — сказал Димка. Голос сорвался. — Это. Делай.
— Делаю, — сказал я.
Когда акт о назначении опекуном был оформлен, я снова поехал в Дмитров. Пятнадцатого декабря забрал Димку из интерната. Насовсем.
Поезд Москва — Ростов. Сутки. Он спал на верхней полке. С рюкзаком. С машинкой. С тетрадью, где были нарисованы моторы.
Квартира на Нахичевани. Двухкомнатная. Старый дом, второй этаж, высокие потолки. Одна комната — моя. Вторая — его. Анаит выбирала обои. Гоша — мебель. Отец сварил полку для инструментов. Рафик привёз нарды. Ирма — лампу. Тётя Галя — тарань.
Димка вошёл в свою комнату. Остановился в дверях. Огляделся.
Кровать. Стол. Шкаф. Полка для инструментов. Окно на Нахичевань — на старые дома, на тополя, на купола армянской церкви вдали.
— Это моё? — спросил он.
— Твоё.
— Насовсем?
— Насовсем.
Димка долго стоял в дверях. Потом вошёл. Сел на кровать. Положил рюкзак рядом. Достал машинку. Поставил на полку.
И тут в комнату вошёл Маршал. Медленно, старый, тринадцать лет, лапы болели. Подошёл к кровати. Посмотрел на Димку единственным глазом.
Запрыгнул. С трудом. Лёг в ногах.
Как в Адлере. Как в первую ночь.
Димка положил руку на кота.
— Помнит, — сказал он тихо.
— Помнит, — сказал я.
Я вышел. Закрыл дверь. Не до конца — оставил щель. Как Деспина оставляла.
Сел на кухне. Налил себе чаю.
И подумал, что четырнадцать лет назад я стоял у двери на Нахаловке и ждал, что она откроется. Час. Потом сделал зарубку.
А теперь — я сам открыл дверь. Для кого-то.
И оставил щель.
В первую ночь я не спал.
Сидел на кухне. С чаем. Слушал.
Квартира была старая — стены тонкие, перегородки из досок, оштукатуренных сто лет назад. Из Димкиной комнаты было слышно всё. Скрип кровати. Шорох одеяла. Мурлыканье Маршала.
И голос. Тихий. Димкин.
Он разговаривал с котом.
Я не хотел подслушивать. Но не мог не слышать.
— Это наш дом, — говорил Димка. — Понимаешь? Наш. Не детдомовский. Не интернатский. Не на месяц. Насовсем. Всё оформили. С печатью.
Маршал мурлыкал.
— У меня никогда не было своей комнаты, — говорил Димка. — В детдоме — двенадцать человек. В интернате — шесть. Тумбочка — одна на двоих. Ничего нельзя оставить — украдут. Машинку я пять лет под подушкой держал. Каждую ночь проверял.
Пауза. Скрип кровати.
— А здесь — полка, — говорил Димка. — Дед сварил. Для инструментов. Я машинку туда поставил. Видишь? На виду. Пусть стоит. Никто не возьмёт.
Маршал мурлыкал громче.
— Я боюсь, — сказал Димка. Совсем тихо. Я еле расслышал. — Что проснусь — и опять детдом. Что это сон. Что Макс передумает. Что скажет — извини, не получилось, давай обратно.
Тишина.
— Ты же не уйдёшь? — сказал Димка. Коту. — Ты меня в Адлере выбрал. Деспина сказала — коты знают. Ты знаешь, что он не передумает?
Маршал мурлыкал.
— Ладно, — сказал Димка. — Я тебе верю. Ты старый. Ты много видел.
Я сидел на кухне. С остывшим чаем.
И думал о Клавдии Ивановне. Которая выходила этого кота пипеткой на помойке в Марьиной Роще. Которая написала мне перед смертью: «Он тебя выбрал. Он никого не выбирает, а тебя — выбрал. Это что-то значит».
Значило.
Кот, который потерял глаз за чужих котят, — лежал в ногах у мальчика, которого все бросали. И мурлыкал. Говорил — не бросят. Я знаю.
В три часа ночи голос за стеной затих. Мальчик уснул.
Я встал. Тихо подошёл к его двери. Щель — я оставил. Заглянул.
Димка спал. На спине. Раскинув руки. Как спят дети, которые ничего не боятся. Я никогда не видел, чтобы он так спал — в Адлере он спал свернувшись, обняв рюкзак.
Маршал лежал у него на груди. Смотрел на меня единственным глазом.
Мы смотрели друг на друга. Кот и я.
Потом Маршал медленно закрыл глаз. И открыл. Как коты моргают, когда говорят — всё нормально. Иди спать.
Я пошёл спать.
Первый раз за много лет — уснул сразу.
Глава 6. Новый год на Нахаловке
Гоша жил теперь в доме своей мамы. На Нахаловке. Через два барака от нашего. В том самом, где в девяностом году толстый мальчик впервые протянул мне пирожок в газете «Комсомольская правда».
Мама Гоши умерла в две тысячи пятом. Он мне не говорил — я был в Адлере, на первом году трезвости. Анаит сказала потом: Гоша запретил. Сказал — Макс приедет на похороны, а там все пьют. Не надо. Я сам.
Он сам. Похоронил маму. Сам перестроил дом — пристроил две комнаты, поставил новую крышу, выкопал погреб. Сам всё. Своими руками. Которые всю жизнь роняли тубу, «Шанель» и чурчхелу.
Дом стал большой. Белый, с зелёной крышей. С виноградом во дворе. С армянским тандыром, который Гоша сложил сам по чертежам тёщи. С качелями для детей.
И с длинным столом во дворе — под навесом из виноградных лоз. На тридцать человек. Гоша сколотил его сам. Сказал — чтобы все помещались.
На Новый год стол не поместил всех. Пришлось ставить второй. Из досок и козел.
Сорок три человека. Я считал.
Гоша и Анаит. Маленький Максим — почти пять лет, носится по двору с бенгальским огнём. Тамара — год, на руках у тёти Сирануш, которая приехала из Еревана с тремя чемоданами гаты.
Арсен и Ирма. Арсен — в тёмном костюме, в очках, седой совсем. Сидит во главе стола. Не потому что хозяин — потому что старший. Ирма рядом. В чёрном. С сигаретой — новогодней, второй за день, Арсен разрешил.
Рафик. В тёмных очках. Даже ночью. Даже на Новый год. У него на коленях сидит маленький Максим и пытается стащить с него очки. Рафик не даёт. Молча. Мальчик хохочет.
Отец. В новом пальто с этикеткой. Рядом с Рафиком — они пришли вместе, привёз Рафик из Новочеркасска. Нарды — под мышкой у обоих.
Тётя Галя с мужем. Муж — дядя Петя — третий год не пьёт. Сидит рядом со мной. Пьёт компот. Кивает мне. Мы — союзники.
Ашот прилетел из Еревана. На неделю. Сказал — не могу без Ростова на Новый год, тридцать лет здесь встречал. Привёз курагу. Три ящика.
Кирилл-диджей. С колонками. Ставит музыку — армянскую, русскую, «Ласковый май». Трезвый. Второй год.
Ирмины девочки из «Орбиты-Юг» — Алина и ещё трое. И парень Алины — бывший, теперь просто друг, с четырьмя месяцами в подвале собора.
Валентина Сергеевна. Строгая, в сером. Пришла на полчаса — осталась до утра.
Соседи. Баба Дуся с первого этажа — девяносто лет, в пуховом платке, с семечками. Дядя Миша-молдаванин из винного ряда.
И Димка.
Димка стоял у ворот. В новой куртке — Анаит купила. В новых ботинках — Гоша купил. С новым телефоном — Ирма подарила.
Он стоял у ворот и не входил.
Я видел. Три секунды.
Он никогда не встречал Новый год в семье. Ни разу. Почти четырнадцать лет. В детдоме — актовый зал, ёлка из пластика, мандарин в пакете от спонсоров, воспитательница в костюме Снегурочки, отбой в одиннадцать. В интернате — то же самое, только старше.
А здесь — сорок три человека. Двор. Тандыр. Шашлык на мангале — отец жарил, на нашем, Деспинином. Армянская музыка. Дети с бенгальскими огнями. Старухи с семечками.
Он стоял у ворот. Как я когда-то у двери триста двенадцатой.
Я подошёл. Встал рядом. Не тянул. Не звал.
— Много их, — сказал Димка тихо.
— Много.
— Они все… твои?
Я подумал.
— Наши, — сказал я.
Димка посмотрел на меня.
— Я никого не знаю.
— Знаешь, — сказал я. — Гошу знаешь. Анаит. Отца. Рафика. Ирму. Это уже шестеро. Остальные — узнаешь. За вечер.
Димка стоял. Не двигался.
И тут к воротам подошёл Арсен.
Он встал перед Димкой. Седой, в очках, в тёмном костюме. Руки — не за спиной. Вдоль тела.
Димка смотрел на него снизу вверх. Насторожённо. Как на директора детдома.
— Ты Дмитрий, — сказал Арсен.
— Я.
— Механик, — сказал Арсен. Не спросил.
Димка моргнул.
— Откуда вы…
— Макс говорил, — сказал Арсен. — Ты мотор на баркасе разобрал. И собрал. Без лишнего винтика.
Димка покраснел.
— Один раз был лишний, — сказал он. — На машинке. В детдоме. Я его приклеил сбоку.
Арсен улыбнулся. Тонко, одними губами.
— У меня есть гараж, — сказал он. — За Северным. Старый. Там тридцать лет машины чинили. Сейчас пустой. Инструменты, подъёмник, сварочный аппарат. Всё ржавеет. Некому.
Он помолчал.
— Хочешь посмотреть? — спросил Арсен. — Завтра. Первого января. Утром. Я покажу.
Димка смотрел на него. Долго.
Потом посмотрел на меня.
Я кивнул.
— Хочу, — сказал Димка.
— Хорошо, — сказал Арсен. — Тогда иди за стол. Тебе надо есть. Ты худой. Механики должны быть сильные. Подъёмник тяжёлый.
И Димка пошёл. За Арсеном. Через двор. К столу.
Сел рядом с Рафиком. Маленький Максим тут же перелез с Рафиковых колен к нему.
— Ты кто? — спросил маленький Максим.
— Дима.
— А я Максим. Как дядя Макс. Меня в честь него назвали. А тебя в честь кого?
Димка подумал.
— Не знаю, — сказал он. — Меня никто не называл. Мне в детдоме имя дали.
Маленький Максим подумал тоже. Серьёзно, по-детски.
— Тогда давай ты будешь в честь меня, — сказал он. — Можно?
Весь стол засмеялся.
Димка тоже.
В полночь Гоша вынес барабан.
Тот самый. Пионерский. С надписью «ПРОВОДЫ МАКСА», которую он нарисовал краской в две тысячи первом году, когда я уезжал в Москву. Семь лет барабан стоял у него на чердаке.
Теперь на нём было написано другое. Свежей краской. Поверх старой надписи. Буквы — кривые, весёлые, Гошины:
«ВСТРЕЧА МАКСА. НАВСЕГДА».
Гоша повесил барабан на шею. Встал во главе стола. Рядом с Арсеном. Взял палочки.
Куранты били по телевизору — Кирилл вынес его во двор.
На двенадцатом ударе Гоша ударил в барабан.
И все закричали. «С Новым годом!» Сорок три человека. Бенгальские огни. Салют над Нахаловкой — кто-то из соседей запустил. Собаки залаяли во всех дворах.
А я стоял у ворот. Смотрел на двор. На стол. На людей.
На отца, который обнимался с Рафиком. На Арсена, который целовал Ирму — сухо, в щёку, при всех, первый раз на людях. На тётю Галю, которая плакала и обнимала бабу Дусю. На Ашота, который учил Валентину Сергеевну есть курагу с орехом. На Кирилла за колонками. На Алину и её бывшего, которые танцевали — просто так, как друзья.
На Димку. Который сидел за столом. С маленьким Максимом на коленях. И с Маршалом под стулом — кота тоже привезли, он не хотел оставаться один. Димка смотрел на салют. И смеялся. Широко. Всем лицом. Как Бим.
Гоша бил в барабан.
И я подумал, что четырнадцать лет назад, на этой же улице, в этом же дворе, в этот же час, я сидел один в пустой квартире на втором этаже барака номер семнадцать. Отец спал пьяный. Мать была в Волгограде. А я смотрел в окно на салют над Нахаловкой. И не знал, что через два барака, в этом доме, толстый мальчик с мамой ставят на стол лишнюю тарелку. Каждый Новый год. На всякий случай.
Анаит потом сказала — Гошина мама ставила. Двенадцать лет. Лишнюю тарелку. Для Максика. Вдруг придёт.
Я ни разу не пришёл.
А сегодня — тарелку поставили Димке.
Первого января, в десять утра, Арсен повёз Димку в гараж.
Я поехал с ними. Не звали — я напросился. Сказал Арсену — хочу посмотреть. Арсен посмотрел на меня поверх очков. Сказал — садись сзади.
«Вольво». Рафик за рулём. Арсен впереди. Мы с Димкой сзади. Новогодний Ростов — пустой, серый, с конфетти на асфальте и пустыми бутылками у подъездов.
Гаражи за Северным. Тот самый гаражный кооператив, где в девяносто девятом, в сентябре, Арсен держал в руке серёжку Тамары и смотрел на меня. Где я впервые увидел его гараж — огромный, на три бокса, с подъёмником, с инструментами на стенах, как в операционной.

