Читать книгу Пока все пьют (Александр Доброяров) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Пока все пьют
Пока все пьют
Оценить:

3

Полная версия:

Пока все пьют

Я видел. Три секунды. Им было хорошо. Обоим. Как никогда в жизни.

Рафик выиграл первую партию. Отец — вторую. Рафик — третью.

Потом Рафик собрал шашки. Закрыл доску. Посмотрел на отца.

— Хороший дом, — сказал он. Своим высоким голосом.

Отец посмотрел на меня.

— Девятая, — сказал я.

Рафик снял очки. Посмотрел на меня. И — я поклянусь на чём угодно — подмигнул.


Домой я ехал на последней электричке. В десять вечера.

Сидел у окна. Смотрел на огни Новочеркасска, уплывающие в темноту. На собор на горе — огромный, белый, подсвеченный. Войсковой. Его видно из любой точки города. И с электрички.

Где-то там, под этим собором, — Платовский проспект. Дом сорок семь. Квартира двенадцать. Квартира с портретом Чехова и часами с маятником.

Где-то там девочка шести лет спит. В своей комнате. С куклами, которым зашила руки.

Сорок километров.

Я держался за сиденье. Двумя руками. Как на скамейке в парке «Ривьера».

Электричка шла. Огни уплывали.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение. От Димки. Из интерната под Дмитровом.

«Ты сегодня у отца был?»

Я ответил: «Был. Шашлык жарили. На мангале. Рафик приезжал».

Ответ пришёл через минуту.

«Круто. А опека?»

Я написал: «В четверг суд. Документы все есть. Если решат — в декабре заберу».

Долгая пауза. Потом:

«Не обещай».

Я улыбнулся. Написал:

«Не обещаю. Делаю».

Ещё пауза. Потом:

«Я тут подумал. Можно я в Новочеркасск тоже буду ездить? К деду твоему? Мотор ему посмотреть. У него Москвич есть?»

Я смотрел на экран.

«К деду твоему».

У Димки не было деда. Никогда. Ни одного.

И он сам, в интернате под Дмитровом, в десять вечера, написал — «к деду твоему». Не «к твоему отцу». К деду.

Я ответил: «Москвича нет. Есть мангал, яблони и сарай с кривыми петлями. И нарды».

Ответ:

«Петли я умею. Нарды научусь».

Электричка въезжала в Ростов. Огни. Вокзал. Сорок километров позади.

Я держал телефон. Перечитывал Димкины сообщения.

И думал, что Вазген был прав. Пастух не уходит от овец. И овцы — сами — находят дорогу к пастуху. Даже из интерната под Дмитровом. Даже ночью. Даже сообщением в десять вечера.

Если пастух никуда не уходит.

Глава 5. Опека

Беседа в отделе опеки была в четверг, пятнадцатого ноября. В Дмитрове. На втором этаже. В кабинете номер семь.

Я пришёл за час. В единственном костюме — тёмно-синем, из «Ле Монти», том самом, что был в пуху от павлинов. Анаит отчистила. Отгладила. Сказала — на такую встречу надо как на свадьбу. Только без цветов.

В коридоре пахло хлоркой, старой бумагой и страхом. На скамейках сидели люди. Справки, заявления, чужие семейные беды. Женщина с ребёнком на руках плакала в платок. Мужчина в спортивном костюме ходил из угла в угол и звонил кому-то. Старуха с папкой молилась.

Я сел на скамейку у окна. Папка на коленях. Синяя, толстая. Сорок три документа. Я их пересчитывал три раза.

Справка о доходах — подсобка на рынке, «Орбита-Юг», двадцать восемь тысяч в месяц. Справка о жилье — двухкомнатная квартира на Нахичевани, договор аренды на два года. Справка из наркологического — «на учёте не состоит». Справка о несудимости. Медкомиссия. Я ещё прошёл двенадцать занятий для будущих приёмных родителей — по вечерам, в октябре. Сам записался. Характеристики — Ирма, Гурам, директор детдома в Деденеве, директор интерната в Дмитрове.

И ещё одна. Которую я не просил.

От Валентины Сергеевны. На бланке коллегии адвокатов — она теперь адвокат. Три страницы. Я прочитал её в коридоре. Первый раз.

Там было написано всё. Про подвал собора. Про тысячу сто восемьдесят четыре дня. Про ларёк на углу Будённовского, мимо которого я хожу каждый вечер. Про парня Алины, которого я привёл в группу.

И последний абзац:

«За двадцать лет работы в прокуратуре я видела тысячи людей, которые говорили, что изменились. Девять из десяти лгали. Я научилась отличать. Максим Ветров — десятый. Я ручаюсь за него своей репутацией, которой у меня, после моей собственной истории, осталось немного. Но то, что осталось, — ставлю на него».

Я сидел на скамейке и перечитывал этот абзац. Пока не позвали.


Начальница отдела была женщина. Лет пятидесяти. Худая, в очках, с усталым лицом. Звали её Лариса Викторовна. На столе — моя папка. Она её уже прочитала. Я видел по закладкам.

Рядом — специалист, которая вела Димкино дело. Молодая женщина, строгая. И юрист отдела. Мужчина, лысеющий, скучающий.

Лариса Викторовна подняла на меня глаза.

— Ветров Максим Викторович, — сказала она. — Двадцать шесть лет. Не женат. Детей нет.

Я хотел сказать — есть. Дочь. Шесть лет. Но промолчал. Это было не моё — говорить. Пока.

— Вы хотите стать опекуном несовершеннолетнего Дмитрия Сергеевича Ковалёва, тринадцати лет, воспитанника интерната номер три города Дмитрова Московской области, — прочитала Лариса Викторовна. — Почему?

Я подумал. Готовил ответ месяц. Красивый, правильный. Про ответственность. Про возможность. Про то, что у мальчика есть способности к технике.

Всё это было правдой.

И всё это было «ничего».

— Потому что пять лет назад я ему соврал, — сказал я. — Сказал, что приеду. И не приехал. Он ждал. Пять лет. Написал мне письмо. «Ты не приехал. Я так и знал». Я приехал. Через пять лет. Это мало. Я хочу, чтобы он перестал ждать. Совсем. Чтобы ему не надо было больше проверять, приду я или нет.

В кабинете было тихо.

Юрист перестал скучать. Поднял голову.

Лариса Викторовна смотрела на меня поверх очков.


Потом юрист задал вопрос. Тот, которого я ждал.

— В материалах дела, — сказал он, листая папку, — есть справка о том, что вы проходили свидетелем по уголовному делу о банкротстве банка «Шахов-Кредит» в две тысячи четвёртом году. Это так?

— Так.

— Вы были, — юрист посмотрел в бумаги, — «лицом» этого банка. В рекламе. И партнёром агентства, через которое выводились деньги.

— Был.

— И вы утверждаете, что не знали?

Я смотрел на него. Три секунды.

Он ждал, что я скажу — не знал. Все говорят — не знал. Он двадцать лет слышит — не знал.

— Знал, — сказал я.

Юрист моргнул.

— Что?

— Знал, — повторил я. — Не всё. Но достаточно. Мне показывали документы. Я видел, куда уходят деньги. Я подписал бумаги, которые не читал. Пьяным. Потому что мне было удобно не знать. Это было самое большое враньё в моей жизни. Не тем, что я сделал. Тем, что я выбрал не видеть.

Специалист что-то записывала. Быстро.

— Я был алкоголиком, — сказал я. — Я и сейчас алкоголик. Просто не пью тысячу сто восемьдесят четыре дня. Это написано в справке Валентины Сергеевны. Я не буду врать вам. Я не буду врать Диме. Я больше никому не вру. Это единственное, чему я научился за три года. И это единственное, что я могу ему дать.

Юрист смотрел на меня. Долго. Потом закрыл папку.

— Вопросов нет, — сказал он.


Потом Лариса Викторовна вызвала Димку.

Он приехал с воспитательницей из интерната. Его мнение должны были выслушать отдельно. Без моих подсказок.

Он вошёл в кабинет. В школьном пиджаке, который был ему мал — рукава до середины запястий. Стриженый. Бледный. С руками в карманах.

Остановился у стола. Посмотрел на Ларису Викторовну. Потом на меня.

Лариса Викторовна смотрела на него.

— Дмитрий, — сказала она мягко. — Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Знаю.

— Ты согласен, чтобы Максим Викторович Ветров стал твоим опекуном?

Димка молчал.

Долго. Секунд десять. Я не дышал.

Потом он вытащил руку из кармана. В руке была машинка. Железная, немецкая. Без одного колеса.

Нет. Не та. Та лежала в ящике стола в Адлере — рядом с медведем. Для Лизы.

Эта была другая. Новая. Я прислал ему в сентябре. Тоже немецкая. Тоже с открывающимися дверцами. С четырьмя колёсами.

Он положил её на стол. Перед собой.

— Пять лет назад, — сказал Димка, — он мне колесо на машинке починил. Швейцарским ножом. В детдоме. Сказал — приеду. Не приехал.

Лариса Викторовна смотрела на машинку.

— Я его ненавидел, — сказал Димка. — Два года. Потом перестал. Потом написал. Он приехал. Через девятнадцать дней — документы собрал. Забрал меня на море. Я в море первый раз в жизни был. Он мотор со мной разбирал. Он меня ночью на моле нашёл, когда я сбежал. Проверить. Он сказал — буду приходить каждый раз. Сколько ни уходи.

Он посмотрел на меня.

— У меня аппендицит был, — сказал Димка. — Он меня на руках нёс. До машины. Всю ночь в больнице сидел. Хирургу сказал — отец. Я слышал. Медсестра сказала.

Он повернулся к Ларисе Викторовне.

— Я согласен, — сказал Димка. — Только одно условие.

Лариса Викторовна подняла брови.

— Какое?

Димка посмотрел на меня. Серьёзно. Как Вазген. Как Деспина.

— Пусть не обещает, — сказал он. — Пусть делает. Он умеет. Я проверил.


Они попросили нас подождать в коридоре. Им нужно было ещё раз обсудить документы.

Я сидел в коридоре. На скамейке у окна. Димка сидел рядом. Молчал. Крутил новую машинку.

Воспитательница из интерната сидела напротив. Смотрела на нас. Плакала — тихо, в платок.

Валентина Сергеевна пришла через десять минут. В строгом сером костюме. Села рядом со мной. Ничего не сказала. Просто сидела.

Потом сказала, не поворачивая головы:

— Вы сказали юристу правду. Про банк.

— Сказал.

— Это было рискованно, — сказала она. — Он мог зацепиться. Мог сказать — человек сам признаётся, что знал о преступлении. Мог настоять на отказе.

— Мог.

Валентина Сергеевна помолчала.

— Я двадцать лет задавала людям этот вопрос, — сказала она. — Знаете, что я думала, когда они врали? Когда говорили — не знал, не видел, не помню?

— Что?

— Что им нельзя доверять детей, — сказала она. — Никогда. Потому что дети — это когда каждый день надо говорить правду. Даже когда стыдно. А те, кто врёт в суде, — врут и детям. Я видела. Сотни раз.

Она посмотрела на меня.

— А те, кто говорит правду, когда это опасно, — сказала Валентина Сергеевна, — тем можно. Юрист это тоже знает. Я его учила. Он мой бывший стажёр.

Я засмеялся. Тихо.

Димка посмотрел на нас. Не понял. Тоже засмеялся.


Лариса Викторовна позвала нас через двадцать минут. С папкой в руках.

Мы встали. Она объясняла, какие бумаги ещё нужно оформить. Длинно. Казённым языком. Статьи, пункты, параграфы.

Я не слышал ни слова. Только последнее.

«…возражений против вашей кандидатуры у нас нет. Готовим акт о назначении опекуном. Как только оформим, договоримся с интернатом о передаче Димы…»

Димка стоял рядом. Сжимал машинку.

Когда Лариса Викторовна закончила, он повернулся ко мне. Посмотрел. Долго.

И протянул руку. Не обнять — пожать. Как мужчина мужчине.

Я пожал.

— Ну, — сказал Димка. Голос сорвался. — Это. Делай.

— Делаю, — сказал я.


Когда акт о назначении опекуном был оформлен, я снова поехал в Дмитров. Пятнадцатого декабря забрал Димку из интерната. Насовсем.

Поезд Москва — Ростов. Сутки. Он спал на верхней полке. С рюкзаком. С машинкой. С тетрадью, где были нарисованы моторы.

Квартира на Нахичевани. Двухкомнатная. Старый дом, второй этаж, высокие потолки. Одна комната — моя. Вторая — его. Анаит выбирала обои. Гоша — мебель. Отец сварил полку для инструментов. Рафик привёз нарды. Ирма — лампу. Тётя Галя — тарань.

Димка вошёл в свою комнату. Остановился в дверях. Огляделся.

Кровать. Стол. Шкаф. Полка для инструментов. Окно на Нахичевань — на старые дома, на тополя, на купола армянской церкви вдали.

— Это моё? — спросил он.

— Твоё.

— Насовсем?

— Насовсем.

Димка долго стоял в дверях. Потом вошёл. Сел на кровать. Положил рюкзак рядом. Достал машинку. Поставил на полку.

И тут в комнату вошёл Маршал. Медленно, старый, тринадцать лет, лапы болели. Подошёл к кровати. Посмотрел на Димку единственным глазом.

Запрыгнул. С трудом. Лёг в ногах.

Как в Адлере. Как в первую ночь.

Димка положил руку на кота.

— Помнит, — сказал он тихо.

— Помнит, — сказал я.

Я вышел. Закрыл дверь. Не до конца — оставил щель. Как Деспина оставляла.

Сел на кухне. Налил себе чаю.

И подумал, что четырнадцать лет назад я стоял у двери на Нахаловке и ждал, что она откроется. Час. Потом сделал зарубку.

А теперь — я сам открыл дверь. Для кого-то.

И оставил щель.


В первую ночь я не спал.

Сидел на кухне. С чаем. Слушал.

Квартира была старая — стены тонкие, перегородки из досок, оштукатуренных сто лет назад. Из Димкиной комнаты было слышно всё. Скрип кровати. Шорох одеяла. Мурлыканье Маршала.

И голос. Тихий. Димкин.

Он разговаривал с котом.

Я не хотел подслушивать. Но не мог не слышать.

— Это наш дом, — говорил Димка. — Понимаешь? Наш. Не детдомовский. Не интернатский. Не на месяц. Насовсем. Всё оформили. С печатью.

Маршал мурлыкал.

— У меня никогда не было своей комнаты, — говорил Димка. — В детдоме — двенадцать человек. В интернате — шесть. Тумбочка — одна на двоих. Ничего нельзя оставить — украдут. Машинку я пять лет под подушкой держал. Каждую ночь проверял.

Пауза. Скрип кровати.

— А здесь — полка, — говорил Димка. — Дед сварил. Для инструментов. Я машинку туда поставил. Видишь? На виду. Пусть стоит. Никто не возьмёт.

Маршал мурлыкал громче.

— Я боюсь, — сказал Димка. Совсем тихо. Я еле расслышал. — Что проснусь — и опять детдом. Что это сон. Что Макс передумает. Что скажет — извини, не получилось, давай обратно.

Тишина.

— Ты же не уйдёшь? — сказал Димка. Коту. — Ты меня в Адлере выбрал. Деспина сказала — коты знают. Ты знаешь, что он не передумает?

Маршал мурлыкал.

— Ладно, — сказал Димка. — Я тебе верю. Ты старый. Ты много видел.


Я сидел на кухне. С остывшим чаем.

И думал о Клавдии Ивановне. Которая выходила этого кота пипеткой на помойке в Марьиной Роще. Которая написала мне перед смертью: «Он тебя выбрал. Он никого не выбирает, а тебя — выбрал. Это что-то значит».

Значило.

Кот, который потерял глаз за чужих котят, — лежал в ногах у мальчика, которого все бросали. И мурлыкал. Говорил — не бросят. Я знаю.

В три часа ночи голос за стеной затих. Мальчик уснул.

Я встал. Тихо подошёл к его двери. Щель — я оставил. Заглянул.

Димка спал. На спине. Раскинув руки. Как спят дети, которые ничего не боятся. Я никогда не видел, чтобы он так спал — в Адлере он спал свернувшись, обняв рюкзак.

Маршал лежал у него на груди. Смотрел на меня единственным глазом.

Мы смотрели друг на друга. Кот и я.

Потом Маршал медленно закрыл глаз. И открыл. Как коты моргают, когда говорят — всё нормально. Иди спать.

Я пошёл спать.

Первый раз за много лет — уснул сразу.

Глава 6. Новый год на Нахаловке

Гоша жил теперь в доме своей мамы. На Нахаловке. Через два барака от нашего. В том самом, где в девяностом году толстый мальчик впервые протянул мне пирожок в газете «Комсомольская правда».

Мама Гоши умерла в две тысячи пятом. Он мне не говорил — я был в Адлере, на первом году трезвости. Анаит сказала потом: Гоша запретил. Сказал — Макс приедет на похороны, а там все пьют. Не надо. Я сам.

Он сам. Похоронил маму. Сам перестроил дом — пристроил две комнаты, поставил новую крышу, выкопал погреб. Сам всё. Своими руками. Которые всю жизнь роняли тубу, «Шанель» и чурчхелу.

Дом стал большой. Белый, с зелёной крышей. С виноградом во дворе. С армянским тандыром, который Гоша сложил сам по чертежам тёщи. С качелями для детей.

И с длинным столом во дворе — под навесом из виноградных лоз. На тридцать человек. Гоша сколотил его сам. Сказал — чтобы все помещались.

На Новый год стол не поместил всех. Пришлось ставить второй. Из досок и козел.


Сорок три человека. Я считал.

Гоша и Анаит. Маленький Максим — почти пять лет, носится по двору с бенгальским огнём. Тамара — год, на руках у тёти Сирануш, которая приехала из Еревана с тремя чемоданами гаты.

Арсен и Ирма. Арсен — в тёмном костюме, в очках, седой совсем. Сидит во главе стола. Не потому что хозяин — потому что старший. Ирма рядом. В чёрном. С сигаретой — новогодней, второй за день, Арсен разрешил.

Рафик. В тёмных очках. Даже ночью. Даже на Новый год. У него на коленях сидит маленький Максим и пытается стащить с него очки. Рафик не даёт. Молча. Мальчик хохочет.

Отец. В новом пальто с этикеткой. Рядом с Рафиком — они пришли вместе, привёз Рафик из Новочеркасска. Нарды — под мышкой у обоих.

Тётя Галя с мужем. Муж — дядя Петя — третий год не пьёт. Сидит рядом со мной. Пьёт компот. Кивает мне. Мы — союзники.

Ашот прилетел из Еревана. На неделю. Сказал — не могу без Ростова на Новый год, тридцать лет здесь встречал. Привёз курагу. Три ящика.

Кирилл-диджей. С колонками. Ставит музыку — армянскую, русскую, «Ласковый май». Трезвый. Второй год.

Ирмины девочки из «Орбиты-Юг» — Алина и ещё трое. И парень Алины — бывший, теперь просто друг, с четырьмя месяцами в подвале собора.

Валентина Сергеевна. Строгая, в сером. Пришла на полчаса — осталась до утра.

Соседи. Баба Дуся с первого этажа — девяносто лет, в пуховом платке, с семечками. Дядя Миша-молдаванин из винного ряда.

И Димка.


Димка стоял у ворот. В новой куртке — Анаит купила. В новых ботинках — Гоша купил. С новым телефоном — Ирма подарила.

Он стоял у ворот и не входил.

Я видел. Три секунды.

Он никогда не встречал Новый год в семье. Ни разу. Почти четырнадцать лет. В детдоме — актовый зал, ёлка из пластика, мандарин в пакете от спонсоров, воспитательница в костюме Снегурочки, отбой в одиннадцать. В интернате — то же самое, только старше.

А здесь — сорок три человека. Двор. Тандыр. Шашлык на мангале — отец жарил, на нашем, Деспинином. Армянская музыка. Дети с бенгальскими огнями. Старухи с семечками.

Он стоял у ворот. Как я когда-то у двери триста двенадцатой.

Я подошёл. Встал рядом. Не тянул. Не звал.

— Много их, — сказал Димка тихо.

— Много.

— Они все… твои?

Я подумал.

— Наши, — сказал я.

Димка посмотрел на меня.

— Я никого не знаю.

— Знаешь, — сказал я. — Гошу знаешь. Анаит. Отца. Рафика. Ирму. Это уже шестеро. Остальные — узнаешь. За вечер.

Димка стоял. Не двигался.

И тут к воротам подошёл Арсен.


Он встал перед Димкой. Седой, в очках, в тёмном костюме. Руки — не за спиной. Вдоль тела.

Димка смотрел на него снизу вверх. Насторожённо. Как на директора детдома.

— Ты Дмитрий, — сказал Арсен.

— Я.

— Механик, — сказал Арсен. Не спросил.

Димка моргнул.

— Откуда вы…

— Макс говорил, — сказал Арсен. — Ты мотор на баркасе разобрал. И собрал. Без лишнего винтика.

Димка покраснел.

— Один раз был лишний, — сказал он. — На машинке. В детдоме. Я его приклеил сбоку.

Арсен улыбнулся. Тонко, одними губами.

— У меня есть гараж, — сказал он. — За Северным. Старый. Там тридцать лет машины чинили. Сейчас пустой. Инструменты, подъёмник, сварочный аппарат. Всё ржавеет. Некому.

Он помолчал.

— Хочешь посмотреть? — спросил Арсен. — Завтра. Первого января. Утром. Я покажу.

Димка смотрел на него. Долго.

Потом посмотрел на меня.

Я кивнул.

— Хочу, — сказал Димка.

— Хорошо, — сказал Арсен. — Тогда иди за стол. Тебе надо есть. Ты худой. Механики должны быть сильные. Подъёмник тяжёлый.

И Димка пошёл. За Арсеном. Через двор. К столу.

Сел рядом с Рафиком. Маленький Максим тут же перелез с Рафиковых колен к нему.

— Ты кто? — спросил маленький Максим.

— Дима.

— А я Максим. Как дядя Макс. Меня в честь него назвали. А тебя в честь кого?

Димка подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Меня никто не называл. Мне в детдоме имя дали.

Маленький Максим подумал тоже. Серьёзно, по-детски.

— Тогда давай ты будешь в честь меня, — сказал он. — Можно?

Весь стол засмеялся.

Димка тоже.


В полночь Гоша вынес барабан.

Тот самый. Пионерский. С надписью «ПРОВОДЫ МАКСА», которую он нарисовал краской в две тысячи первом году, когда я уезжал в Москву. Семь лет барабан стоял у него на чердаке.

Теперь на нём было написано другое. Свежей краской. Поверх старой надписи. Буквы — кривые, весёлые, Гошины:

«ВСТРЕЧА МАКСА. НАВСЕГДА».

Гоша повесил барабан на шею. Встал во главе стола. Рядом с Арсеном. Взял палочки.

Куранты били по телевизору — Кирилл вынес его во двор.

На двенадцатом ударе Гоша ударил в барабан.

И все закричали. «С Новым годом!» Сорок три человека. Бенгальские огни. Салют над Нахаловкой — кто-то из соседей запустил. Собаки залаяли во всех дворах.

А я стоял у ворот. Смотрел на двор. На стол. На людей.

На отца, который обнимался с Рафиком. На Арсена, который целовал Ирму — сухо, в щёку, при всех, первый раз на людях. На тётю Галю, которая плакала и обнимала бабу Дусю. На Ашота, который учил Валентину Сергеевну есть курагу с орехом. На Кирилла за колонками. На Алину и её бывшего, которые танцевали — просто так, как друзья.

На Димку. Который сидел за столом. С маленьким Максимом на коленях. И с Маршалом под стулом — кота тоже привезли, он не хотел оставаться один. Димка смотрел на салют. И смеялся. Широко. Всем лицом. Как Бим.

Гоша бил в барабан.

И я подумал, что четырнадцать лет назад, на этой же улице, в этом же дворе, в этот же час, я сидел один в пустой квартире на втором этаже барака номер семнадцать. Отец спал пьяный. Мать была в Волгограде. А я смотрел в окно на салют над Нахаловкой. И не знал, что через два барака, в этом доме, толстый мальчик с мамой ставят на стол лишнюю тарелку. Каждый Новый год. На всякий случай.

Анаит потом сказала — Гошина мама ставила. Двенадцать лет. Лишнюю тарелку. Для Максика. Вдруг придёт.

Я ни разу не пришёл.

А сегодня — тарелку поставили Димке.


Первого января, в десять утра, Арсен повёз Димку в гараж.

Я поехал с ними. Не звали — я напросился. Сказал Арсену — хочу посмотреть. Арсен посмотрел на меня поверх очков. Сказал — садись сзади.

«Вольво». Рафик за рулём. Арсен впереди. Мы с Димкой сзади. Новогодний Ростов — пустой, серый, с конфетти на асфальте и пустыми бутылками у подъездов.

Гаражи за Северным. Тот самый гаражный кооператив, где в девяносто девятом, в сентябре, Арсен держал в руке серёжку Тамары и смотрел на меня. Где я впервые увидел его гараж — огромный, на три бокса, с подъёмником, с инструментами на стенах, как в операционной.

bannerbanner