
Полная версия:
Пока все пьют
Она посмотрела на иконы.
— Я посадила за десять лет — около трёхсот человек, — сказала она. — Пьяные драки. Пьяные убийства. Пьяные за рулём. Каждый раз я стояла в суде и говорила: «Подсудимый находился в состоянии алкогольного опьянения, что является отягчающим обстоятельством». Каждый раз. С рюмкой «Белого аиста» внутри.
Она засмеялась. Невесело.
— Лицемерие, — сказала Валентина Сергеевна. — Я знала. Каждый день. Я обвиняла их в том, что делала сама. Только они — в подъездах, а я — в сейфе. С делами об убийствах.
— Как вас поймали? — спросил я.
Она покачала головой.
— Не поймали, — сказала она. — Никто. Десять лет — никто. Начальник знал, наверное. Секретарша — точно. Все молчали. Прокурор района — уважаемый человек. Зачем скандал.
Она помолчала.
— Я сама, — сказала Валентина Сергеевна. — В девяносто шестом. Дело было. Парень. Девятнадцать лет. Пьяный, сбил на машине женщину на переходе. Насмерть. Я его обвиняла.
Она смотрела в пол.
— Его мать пришла в суд, — сказала она. — Последнее заседание. Встала. Попросила слово. Судья разрешил. Она сказала: «Мой сын пил, потому что его отец пил. А отец пил, потому что его отец пил. Мы все пьём. Вся страна. Вы, гражданин прокурор, — вы тоже пьёте. Я вижу. Ваши руки трясутся. Как у моего мужа. Как у моего сына. Почему вы его судите, а не себя?»
В подвале стало тихо.
— Весь зал посмотрел на мои руки, — сказала Валентина Сергеевна. — Я держала их на столе. На папке с делом. Они тряслись. Я не могла остановить. Первый раз за десять лет — не могла спрятать.
Она подняла глаза.
— Парня посадили, — сказала она. — Восемь лет. Я требовала десять. Суд дал восемь. Мать сказала — спасибо, что не десять. Ушла.
Она помолчала.
— Я в тот же вечер написала заявление, — сказала Валентина Сергеевна. — Об увольнении. По собственному. Потом открыла сейф. Достала «Белый аист». Вылила в раковину. В туалете прокуратуры. И пошла сюда. В подвал. Тогда тут было пять человек. И батюшка.
— А парень? — спросил я.
Валентина Сергеевна долго молчала.
— Вышел в две тысячи четвёртом, — сказала она. — Условно-досрочно. Я его встретила. У ворот колонии. Сама. Как вы — отца встречали. Мне Вячеслав Андреевич рассказывал.
Она посмотрела на меня.
— Я ему сказала — прости. Я тебя судила за то, что делала сама. Он ничего не сказал. Сел в автобус. Уехал.
Она встала. Взяла последнюю чашку. Поставила на полку.
— Через два года он пришёл сюда, — сказала Валентина Сергеевна. — В подвал. Сел на крайний стул. Вон тот, у двери. Сказал — меня зовут Денис. Я алкоголик. Шесть дней.
Она посмотрела на стул у двери.
— Сейчас — у него три года, — сказала она. — Работает в автосервисе. Женился. Ребёнок. Он сидит вон там, по вторникам. Вы его не видели — вы по четвергам.
Она выключила самовар.
— Вот почему я знаю про руки, — сказала Валентина Сергеевна. — Не потому что прокурор. А потому что мать подсудимого однажды посмотрела на мои. И сказала правду. Вслух. При всех.
Она пошла к выходу. У двери остановилась.
— Вы так умеете, — сказала она, не оборачиваясь. — Я вижу. Смотреть на руки. Говорить вслух. Не бойтесь. Это — дар. Не проклятие. Если говорить им — а не про них.
Глава 3. «Орбита-Юг»
Садовая, семнадцать.
Я шёл по Большой Садовой от Будённовского. Мимо знакомых фасадов и витрин. Мимо магазинов, которых не было восемь лет назад, и магазинов, которые были.
И остановился у старого дома с лепниной. Три этажа. Облупленный фасад.
На первом этаже — салон сотовой связи. Яркий, стеклянный, с огромными плакатами: «Безлимит за 299!». Внутри — молодые продавцы в жёлтых футболках, витрины с телефонами.
Девять лет назад здесь была дверь. Деревянная, тяжёлая. С колокольчиком. И вывеска с одной отвалившейся буквой: «ТАМА А. Пошив и ремонт одежды».
Я стоял на тротуаре и смотрел на салон связи. Пытался увидеть сквозь витрины и плакаты то, что было раньше. Прилавок. Манекены. Швейную машинку «Зингер». Шторку примерочной — бархатную, бордовую.
За шторкой — зеркало в рост. В зеркале — пацан восемнадцати лет в мятых брюках. И женщина с булавками во рту.
Продавец в жёлтой футболке вышел на крыльцо. Посмотрел на меня.
— Молодой человек, вам помочь? Тариф подобрать?
Я покачал головой.
— Здесь было ателье, — сказал я. — Раньше. Девять лет назад.
Продавец пожал плечами.
— Не знаю. Я здесь год. Тут до нас было кафе. А до кафе — пожар, говорят. Всё сгорело.
— Сгорело, — сказал я.
Он ушёл внутрь.
А я поднял голову. На второй этаж. Над салоном связи. Окна — свежевыкрашенные. Над одним — маленькая латунная табличка. Новая.
«Орбита-Юг. Model Management».
И планета с кольцом. Сатурн.
Ирма сидела за столом. Не стеклянным — деревянным, старым, купленным на барахолке на Нахичевани. В маленьком кабинете с высоким потолком и лепниной. На стене — одна фотография. Девочка на перроне с картонным чемоданом.
Рядом — ещё одна. Новая. Ирма в ситцевом платье в горошек на подиуме «Красного Октября». «L'ultima partenza». Франческа прислала.
Ирма подняла глаза.
— Девять ноль-ноль, — сказала она. — Ты опоздал на минуту.
— У вас часы спешат.
— Спешат, — согласилась Ирма. — Садись.
Я сел. Огляделся.
Три комнаты. Кабинет. Приёмная — с одним диваном, старым, кожаным, тоже с барахолки. И зал для кастингов — бывшая гостиная с паркетом и зеркалом во всю стену.
На диване в приёмной сидели девочки. Пятеро. Ростовские. В джинсах и куртках, без косметики, с папками на коленях. Как в «Орбите» на Тверской шесть лет назад. Только злее. Я видел. Они смотрели на меня не как на мебель. Как на противника.
— Ростовские, — сказала Ирма, проследив мой взгляд. — Я говорила. Злые. Голодные. Им не нужен Милан. Им нужно вырваться. Из Батайска, из Шахт, с Северного, с Нахаловки. Как тебе было нужно. Как мне.
Она закурила. Одна в день. Утренняя.
— Денег нет, — сказала Ирма. — Совсем. Агентство живёт на то, что я получаю от «Ред Старс» за консультации и за то, что я им отправляю лучших девочек. Мне нужен человек на полставки. Три дня в неделю. Скаутом. Как раньше. Я не могу платить много. Пятнадцать тысяч.
— Я согласен.
Ирма посмотрела на меня. Прозрачными глазами.
— Ты не спросил про условия, — сказала она.
— Какие условия?
— Одно, — сказала Ирма. — Новое. Не то, что было в Москве. Не «не спать с моделями». Это ты сам теперь знаешь.
Она потушила сигарету.
— Новое условие, — сказала Ирма. — Когда ты что-то видишь в девочке — ты говоришь ей. Не мне. Ей. Сначала — ей. Потом, если надо, — мне.
Я смотрел на неё.
— В Москве ты говорил мне, — сказала Ирма. — Про всех. Про Катю Соломину. Про Стаса. Про рыжую с ножницами. Я принимала решения. Ты — смотрел. Это было удобно. Тебе. Мне. Но не им.
Она помолчала.
— Катя Соломина мне звонила, — сказала Ирма. — В прошлом году. Из Краснодара. Рассказала, что встретила тебя в Адлере. В подвале. Что ты ей сказал — «я тогда сказал про тебя, а не тебе». Она плакала. Я тоже.
Она посмотрела на фотографию девочки на перроне.
— Мне никто ничего не сказал, — сказала Ирма. — В семнадцать. Когда он меня взял. Все видели. Мать видела. Соседи. Никто не сказал мне — Иринка, это плохо кончится. Все говорили — про меня. Друг другу. За спиной.
В тот вечер, после первого дня в «Орбите-Юг», Ирма попросила проводить её домой.
Не на машине. Пешком. Через всю Нахичевань.
Она жила на Тридцать девятой линии. В том самом доме, где выросла. Двухэтажный, кирпичный, армянской постройки девятнадцатого века, с деревянными балконами и чугунными решётками. Облупленный. С трещиной по фасаду. С виноградом, который вился по стене до второго этажа.
Мы шли по линиям. Нахичевань — старый армянский город, который Ростов проглотил сто лет назад. Улицы — линии, пронумерованные, прямые, как в Петербурге. Дома — низкие, старые, с внутренними двориками. Армянская церковь Сурб Хач на холме. Тополя. Акации. Запах жареных семечек.
Ирма шла медленно. Курила — вторую за день, она нарушала правило только со мной.
— Здесь я выросла, — сказала она. — На этих линиях. Тридцать девятая — дом. Тридцать восьмая — школа. Сороковая — порт, через пустырь. Там краны. Я за кранами курила. С десяти лет.
Она остановилась у перекрёстка.
— Вот здесь, — сказала Ирма. — Здесь он меня поймал. В семьдесят восьмом. С сигаретой. Ему двадцать три. Мне семнадцать. Он шёл из гаража. В кожаной куртке. Увидел меня. Остановился. Сказал — девочка, тебе рано курить. Я плюнула ему в лицо.
Она засмеялась. Тихо.
— Он вытер лицо, — сказала Ирма. — Посмотрел на меня. И засмеялся тоже. Сказал — ты злая. Это хорошо. Злые выживают. Хочешь, научу, как выживать по-настоящему?
Она выпустила дым.
— Я сказала — хочу, — сказала Ирма. — Девять лет он учил. Потом — двадцать три года я выживала одна. Без него. Тем, что он научил.
У её дома, во дворе, на лавочке сидела старуха. Маленькая, сухая, в пуховом платке. Как баба Дуся. Как Цербер. Все ростовские старухи — в пуховых платках, даже в сентябре.
Она посмотрела на Ирму. Потом на меня.
— Иринка, — сказала старуха. — Опять с мужчиной. Арсен знает?
Ирма засмеялась.
— Тётя Ашхен, — сказала она. — Это Максим. Он мне как сын. Арсен знает. Арсен его любит больше, чем меня.
Тётя Ашхен посмотрела на меня. Долго. Старыми армянскими глазами.
— Сын, — сказала она. — У тебя не было детей, Иринка. Откуда сын?
Ирма перестала смеяться.
Посмотрела на меня. Прозрачными глазами.
— Не было, — сказала она тихо. — Своих не было. Не получилось. После всего. После порта, после фабрики, после Москвы. Врачи сказали — поздно. В сорок.
Она помолчала.
— Но этот — был, — сказала Ирма. — Девятнадцать лет — пришёл в купе. Сел напротив. Морщил нос. Я посмотрела — и подумала: вот. Если бы у меня был сын — он был бы такой. Глупый. Красивый. С носом. Который знает, что уронит.
Тётя Ашхен кивнула. Медленно.
— Так бывает, — сказала она. — У меня тоже. Своих — трое. А четвёртый — соседский. Мать пила. Я его кормила. Двадцать лет. Он мне теперь звонит из Америки. Каждое воскресенье. Свои — не звонят. А он — звонит.
Она посмотрела на меня.
— Ты ей звонишь? — спросила тётя Ашхен. — Каждое воскресенье?
Я растерялся.
— Я… мы видимся. На работе.
— Это не то, — сказала тётя Ашхен. — На работе — это работа. Звонить в воскресенье — это другое. Звони.
Она встала. Пошла в дом. Опираясь на палку.
Ирма стояла у подъезда. Курила. Не смотрела на меня.
— Не слушай её, — сказала она. — Старухи все одинаковые. Всем надо, чтобы звонили.
Я смотрел на неё.
Пятьдесят лет — нет, сорок шесть. Платиновые волосы, почти седые. Прямая спина. Чёрное пальто. Сигарета.
Женщина, которая дала мне визитку. Которая отправила Яну домой. Которая продала агентство, квартиру, «Вольво», чтобы расплатиться за мои подписи. Которая нашла меня в вытрезвителе на Каланчёвке. Которая сказала — «Ты продал меня за женщину, которая тебя даже не читает».
И которая сейчас — стоит у подъезда дома, где выросла, и говорит, что у неё не было детей.
— Ирма, — сказал я.
Она не обернулась.
— Я буду звонить, — сказал я. — По воскресеньям.
Ирма долго молчала. Потом бросила сигарету. Затоптала.
— Не обещай, — сказала она. — Ты знаешь, что я не люблю, когда обещают.
— Не обещаю. Буду.
Она обернулась. Посмотрела на меня. Прозрачными глазами — мокрыми.
— Ветров, — сказала Ирма. — Иди домой. У тебя мальчик через месяц приедет. Готовь комнату.
И ушла в подъезд.
Я звонил ей каждое воскресенье. Три года. Даже когда был на Береговой. Даже когда сидел на мосту — нет, тогда не звонил. Но в следующее воскресенье — позвонил.
Она всегда брала трубку после первого гудка.
Всегда говорила одно и то же: «Ветров. Живой?»
Я говорил: «Живой».
Она говорила: «Хорошо». И вешала трубку.
Тридцать секунд. Каждое воскресенье.
Тётя Ашхен была права. Это — другое.
В первый же день я увидел Алину.
Двадцать лет. С Северного. Высокая, тонкая, тёмноволосая. Красивая — по-настоящему, как Даша на Черкизоне, той красотой, которую ловит камера. Ирма взяла её месяц назад. Уже были два заказа — каталог одежды и реклама ростовского ювелирного.
Я смотрел на неё в зале для кастингов, пока Гера — да, Гера, Ирма перетащила его из Москвы, он жил теперь в коммуналке на Нахичевани и пил из кофейной чашки по-прежнему, — снимал портфолио.
Три секунды.
Алина улыбалась в камеру. Красиво. Правильно. А когда Гера отворачивался, чтобы поменять плёнку, — она проверяла телефон. Каждый раз. Быстро. С напряжённым лицом. И на руке, у запястья, под браслетом — синяк. Жёлтый, старый. И новый, лиловый, рядом.
Я знал эти синяки. Я видел их у матери. В девяносто втором. На запястье. Когда отец хватал её, чтобы не ушла из кухни.
Раньше я пошёл бы к Ирме. Сказал бы — у Алины синяки, кто-то её держит. Ирма бы позвонила кому-то. Приняла бы решение.
А я — отошёл бы в сторону.
Я дождался, пока Гера закончит. Пока Алина переоденется. Пока выйдет на лестницу — покурить.
Вышел за ней.
Она стояла у окна на площадке второго этажа. Курила. Смотрела на Садовую. Увидела меня — напряглась. Спрятала руку с синяками за спину.
— Вы тот, из Москвы, — сказала она. — Ирма Генриховна говорила. Который видит.
— Я.
— И что вы видите? — спросила Алина с вызовом.
Я подумал. Как сказать. Чтобы не напугать. Чтобы не обидеть. Чтобы не «про неё», а «ей».
— Я вижу, что у тебя на руке синяки, — сказал я. — Два. Старый и новый. И что ты каждые пять минут проверяешь телефон. Как будто кто-то ждёт отчёта. Где ты. С кем. Почему не отвечаешь.
Алина замерла. Сигарета застыла на полпути ко рту.
— Я вижу это, потому что видел у матери, — сказал я. — Когда мне было двенадцать. Отец держал её за запястье. Чтобы не ушла. Она ушла всё равно. Но через год. И оставила меня с ним.
Алина смотрела на меня. Губы дрожали.
— Я не говорю тебе, что делать, — сказал я. — Не моё дело. Я просто говорю — я вижу. И если ты захочешь — Ирма Генриховна знает людей. И я знаю. Помогут.
Алина долго молчала. Потом бросила сигарету в банку из-под кофе на подоконнике.
— Он не бьёт, — сказала она тихо. — Он просто держит. Когда я хочу уйти. На кастинг. На съёмку. Он говорит — модели все шлюхи. Говорит — если поедешь, можешь не возвращаться. Я еду. Возвращаюсь. Он держит. Вот так.
Она показала запястье.
— Он не плохой, — сказала Алина. — Он боится. Что я уйду. Его мать ушла. Когда ему было десять.
Я закрыл глаза.
Его мать ушла. Когда ему было десять.
Я рассказал Ирме вечером. После того как поговорил с Алиной. Не до. После.
Ирма слушала. Курила — вторую за день, нарушила правило.
— Ты сказал ей, — сказала она.
— Сказал.
— Сначала ей.
— Сначала ей.
Ирма кивнула. Медленно.
— И что она?
— Сказала — подумает. Сказала — он не плохой. Он боится.
Ирма выпустила дым.
— Они все не плохие, — сказала она. — Все, кто держат. Арсен тоже не был плохой. Он боялся. Что я уйду. Как отец его бил — и мать терпела, не уходила. Он думал — если держать крепко, не уйдут.
Она посмотрела на меня.
— А ты? — спросила Ирма. — Ты тоже держишь?
Я подумал.
— Я — наоборот, — сказал я. — Я ухожу первым. Чтобы не держать. Чтобы меня не держали.
— Это то же самое, — сказала Ирма. — С другой стороны. Он держит, потому что боится, что уйдут. Ты уходишь, потому что боишься, что уйдут. Страх один. Руки — разные.
Алина ушла от своего парня через месяц. В октябре. Сама. Ирма нашла ей комнату на Нахичевани — в той же коммуналке, где жил Гера. Гера сказал — пусть живёт, у меня всё равно только кофейные чашки и пыль.
Парень пришёл в агентство через неделю. Двадцать три года. Высокий, худой, с бешеными глазами. Стоял на лестнице. Кричал. Требовал Алину.
Я вышел к нему.
Он посмотрел на меня. Сжал кулаки.
Я посмотрел на него. Три секунды.
И увидел мальчика десяти лет. В квартире на Северном. У двери. Которая закрылась.
— Сколько тебе было? — спросил я. — Когда мать ушла?
Он замер. Кулаки разжались.
— Откуда ты…
— Мне было двенадцать, — сказал я. — Я стоял у двери час. Потом сделал зарубку на косяке. Ножом. Чтобы помнить, какого я был роста.
Он смотрел на меня. Долго. Бешенство в глазах гасло. Медленно. Как угли в мангале.
— Десять, — сказал он тихо. — Мне было десять.
— Пойдём, — сказал я. — Покурим. Я расскажу тебе, что было дальше. Со мной. Может, тебе пригодится.
Мы стояли у окна на лестнице два часа. Он курил. Я — нет.
В ноябре он пришёл в подвал собора. Сел на крайний стул у двери. Молчал. Как Катя в Адлере.
Валентина Сергеевна посмотрела на меня. Кивнула. Ничего не сказала.
Ирма сказала мне потом, на лестнице, закуривая:
— Ветров. Ты понимаешь, что ты сделал?
— Что?
— Ты увидел девочку, — сказала Ирма. — Сказал ей. Она ушла. А потом ты увидел того, от кого она ушла. И сказал ему тоже.
Она выпустила дым.
— Двадцать лет назад, — сказала Ирма, — если бы кто-нибудь сказал Арсену — тебе, в двадцать три. Что ты держишь, потому что боишься. Может, я бы не уехала.
Она потушила сигарету.
— А может, уехала бы, — сказала Ирма. — Но он бы не держал так. И мне не пришлось бы бежать двадцать три года.
Она ушла в кабинет.
А я стоял у окна на лестнице второго этажа. Над салоном сотовой связи. Над бывшим ателье.
И думал, что девять лет назад здесь, внизу, за шторкой, я впервые услышал, как женщина, которую держат, говорит: «Он меня держит. Двадцать лет».
И ничего не сказал. Ни ей. Ни ему.
Я просто взял. Что мог.
Глава 4. Сорок километров
От Ростова до Новочеркасска — сорок километров. Сорок минут на электричке. Тридцать — на машине, если не стоять в пробке на выезде с Аксая.
Первое воскресенье октября я поехал на электричке. С отцовским мангалом в коробке, перевязанной морским узлом. С мясом от армянина в мясном ряду Центрального — того самого, который когда-то сбавил отцу цену вдвое. С берёзовыми углями — отец просил, говорил, в Новочеркасске берёзу не продают.
Отец встретил меня на вокзале. В новом пальто — тёмно-сером, с этикеткой на рукаве. Он так и не срезал её. Третий год.
— Ты её не срежешь? — спросил я.
Отец посмотрел на рукав.
— Зачем? — сказал он. — Пусть видно, что новое. У меня никогда нового не было. Пусть все знают.
Отец жил в общежитии завода. Комната девять метров. Койка, тумбочка, шкаф, плитка. Окно на заводскую трубу. Пять лет так жил. Как в колонии, только без решётки.
Мангал там поставить было некуда.
Я это знал. Поэтому в электричке ещё решил.
— Пап, — сказал я на перроне. — Пойдём дом смотреть.
Отец остановился.
— Какой дом?
— Маленький. На окраине. С двором. Я нашёл. По объявлению. Хозяйка — вдова, уехала к дочери в Краснодар. Сдаёт недорого. Четыре тысячи в месяц. Две комнаты, кухня, печка. Двор — шесть соток. Яблони. Сарай.
Отец смотрел на меня. Долго.
— У меня денег нет, — сказал он. — Четыре тысячи. Я получаю двенадцать.
— Я плачу, — сказал я.
Отец покачал головой.
— Не надо, — сказал он. — Ты мне ничего не должен. Это я тебе должен. Двадцать девять писем. Шесть лет. Детство.
Я смотрел на него. На пальто с этикеткой. На руки сварщика. На серо-зелёные глаза — мои.
— Пап, — сказал я. — Мангалу нужен двор.
Отец долго молчал. Потом засмеялся. Хрипло, коротко, с кашлем.
— Мангалу, — повторил он. — Ну, если мангалу…
Дом стоял на Хотунке. На самой окраине, где Новочеркасск кончается и начинаются огороды, сады, степь. Улица — грунтовая, в ямах. Дома — старые, казачьи, саманные, побелённые. Заборы из штакетника. Собаки за каждым забором.
Наш — последний. Маленький, белый, с синими ставнями. Крыльцо в три ступеньки. Двор — яблони, старые, корявые, в паданцах. Сарай с покосившейся дверью. Колодец с журавлём. И скамейка у забора. Деревянная, серая от дождей.
Отец вошёл во двор. Остановился. Огляделся.
Потом подошёл к сараю. Посмотрел на дверь. На петли — ржавые, гнутые, на одном гвозде.
— Аппарат нужен, — сказал он.
Я засмеялся.
— Как у Деспины.
— Как у Деспины, — сказал отец. И впервые за три года улыбнулся так, как улыбался на фотографии на доске почёта. В восемьдесят первом. Когда я родился.
Мангал мы поставили под яблоней. Отец разжёг берёзовые угли. Нанизал мясо. Я сидел на скамейке у забора. Смотрел.
Воскресенье. Октябрь. Солнце низкое, тёплое. Пахнет дымом, яблоками, осенью. Где-то за забором лает собака. Где-то кричат дети.
Отец переворачивал шампуры. Молча. Сосредоточенно.
Потом сказал, не поднимая головы:
— Ты на Платовский не ходил.
Я замер.
— Нет.
— И не пойдёшь?
— Нет. Она просила.
Отец перевернул шампур. Капля жира упала на угли, зашипела.
— Я её видел, — сказал он. — Летом. В парке. В Александровском. С девочкой.
У меня перехватило горло.
— Не рассказывай, — сказал я.
Отец поднял голову. Посмотрел на меня.
— Почему?
— Потому что если расскажешь — я пойду, — сказал я. — На Платовский. Сегодня. Сейчас. Я сорок километров еле держу. Если расскажешь — не удержу.
Отец смотрел на меня долго. Потом кивнул.
— Не буду, — сказал он. — Только одно. Одно скажу. Можно?
Я закрыл глаза.
— Одно.
— Она меня узнала, — сказал отец. — Через весь парк. Кивнула. Как знакомому. И девочке что-то сказала. Девочка посмотрела на меня. И помахала.
Он вернулся к шампурам.
— Всё, — сказал отец. — Больше не буду.
После шашлыка приехал Рафик.
На синей «Вольво». С тремя семёрками. Один. В тёмных очках. С нардами под мышкой.
Он вошёл во двор. Кивнул мне. Кивнул отцу. Сел на скамейку у забора. Открыл нарды.
Отец сел напротив.
И они начали играть. Молча. Ни слова. Только стук костей по доске. Шорох шашек.
Я сидел на крыльце. Смотрел на них.
Два человека. Бывший зэк, сварщик, отец, который пропил моё детство. И бывший шофёр бандита, сирота из Степанакерта, который потерял брата в Карабахе. Сидят на скамейке во дворе на окраине Новочеркасска. Играют в нарды. Молчат.
И им хорошо.

