
Полная версия:
Пока все пьют

Александр Доброяров
Пока все пьют
Часть первая. Подсобка
Глава 1. Нахаловка
Первое, что я сделал в Ростове, — пошёл посмотреть на дверь.
Не к Гоше. Не на рынок. Не к Ирме на Садовую. Гоша звал на долму — я сказал: через час. Анаит кормила Маршала на кухне. Отец уехал в Новочеркасск — смена. Арсен с Ирмой — на Дон.
А я пошёл на Нахаловку. Пешком. От Гошиного дома — десять минут.
Нахаловка не изменилась. Она вообще никогда не меняется. Те же бараки — двухэтажные, деревянные, с облупленной штукатуркой. Те же сараи во дворах. Те же голубятни на крышах. Та же грязь после дождя, по щиколотку. Те же бабки на лавочках. Может, другие бабки — но те же.
Наш барак стоял в конце улицы. Номер семнадцать. Второй подъезд. Второй этаж. Квартира шесть.
Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Остановился на площадке.
Дверь была другая. Новая, железная, коричневая, с глазком. Отец продал квартиру в две тысячи втором — когда переехал в Новочеркасск. Здесь жили чужие люди.
Но косяк был тот же. Деревянный. Крашеный — синий, потом зелёный, потом снова синий. Облупленный.
На уровне моей груди — сейчас моей груди, тогда моего лба — на косяке была зарубка. Ножом. Неровная.
Я её сделал. В двенадцать лет. В то воскресенье. Когда дверь закрылась.
Я стоял у этой двери и ждал, что она откроется. Час. Потом взял отцовский перочинный нож из кармана и сделал зарубку. На косяке. Чтобы помнить, какого я был роста, когда она ушла.
Зарубка была на месте. Пятнадцать лет. Никто не закрасил.
Я положил на неё палец.
И подумал, что вырос. На тридцать сантиметров. С тех пор.
И только сейчас — по-настоящему.
За дверью кто-то ходил. Детские шаги. Женский голос: «Артёмка, не бегай!» Телевизор. Запах борща.
Чужая жизнь. В моей квартире.
Я не постучал. Спустился вниз. Вышел во двор.
На лавочке у подъезда сидела старуха. Маленькая, сухая, в пуховом платке. С семечками. Смотрела на меня.
Я её узнал. Баба Дуся. С первого этажа. Ей было семьдесят, когда я уходил. Значит, сейчас — под девяносто.
Она смотрела на меня долго. Сплёвывала шелуху.
Потом сказала:
— Витькин.
Не спросила.
— Витькин, — сказал я.
— Максимка, — сказала баба Дуся. — С носом. Сбежал. В четырнадцать.
— Сбежал.
Баба Дуся сплюнула шелуху.
— Я тебе пирожки носила, — сказала она. — Когда отец пил. На лестницу ставила. Под дверь. Ты не знал.
Я замер.
Пирожки. На лестнице. С капустой. Каждое утро, когда я выходил в школу — потом на рынок, — на ступеньке стоял газетный свёрток. Тёплый. Я думал — Гошина мама. Всю жизнь думал.
— Это вы?
— Я, — сказала баба Дуся. — И Гошкина мать. Мы по очереди. Чтоб не догадался. Ты гордый был. Не взял бы.
Она посмотрела на меня. Мутными, старыми глазами.
— А мать твоя, — сказала баба Дуся, — Людка. Она мне перед уходом деньги оставила. Сто рублей. Тогдашних. Сказала — Дуся, корми его. Я не могу. Я кормила. Пока деньги были. Потом — так.
Я сел на лавочку рядом с ней. Ноги не держали.
— Она вам оставила? — спросил я. — Деньги? На меня?
— Оставила, — сказала баба Дуся. — Плакала. Говорила — убьёт он меня, Дуся. Если останусь — убьёт. А если сына возьму — найдёт и убьёт обоих. Я, говорит, лучше одна уйду. А ты его корми.
Она протянула мне семечки. Горсть. В морщинистой ладони.
— На, — сказала баба Дуся. — Лузгай. Ты маленький любил.
Я взял семечки.
Сидел на лавочке у барака на Нахаловке. Лузгал семечки. Рядом с девяностолетней старухой, которая пятнадцать лет назад ставила мне под дверь пирожки. На деньги матери.
Отец сказал в Адлере: она ушла от него. Не от тебя.
Теперь я знал ещё больше. Она ушла — и оставила деньги. Чтобы меня кормили.
Это было мало. Сто рублей. Тогдашних.
Но это было не «ничего».
От бабы Дуси я пошёл не на рынок. На кладбище.
Северное. За Нахаловкой, за железной дорогой, за гаражами. Где лежали все наши — с Нахаловки, с Берберовки, с Северного. Где лежала Гошина мама.
Я не был на её похоронах. Гоша не позвал. Я узнал только сейчас — Анаит сказала вчера, на перроне, между долмой и тётей Сирануш. Пятый год. Октябрь. Сердце.
Я нашёл могилу через час. Гоша объяснил по телефону — седьмой ряд от часовни, у старой акации, серый камень с фотографией.
На фотографии — женщина. Полная, круглолицая, в платке. Улыбается. Глаза — Гошины. Добрые, немного испуганные. Как будто ждёт, что сейчас что-то уронят.
«Бублик Валентина Петровна. 1951–2005».
И ниже — Гошиной рукой, краской, не высечено, нарисовано:
«Мамочка, ты всех кормила. Спи».
Я стоял у камня.
Валентина Петровна. Я никогда не знал её имени. Всю жизнь — «Гошина мама». Тётя Валя? Нет. Я никак её не называл. Она приходила на кухню, ставила тарелку, говорила — ешь, Максик. Я ел. Уходил. Никогда не говорил «спасибо». Мне было стыдно — что меня кормит чужая мама. Гордый.
А она — два года — ставила пирожки под мою дверь. В шесть утра. Через сына. Чтобы я не знал. Чтобы не было стыдно.
Она знала, что мне стыдно. И кормила так, чтобы мне не было.
Я сел на скамейку у соседней могилы. Деревянную, кривую.
Достал из кармана пакет. Тётя Галя сунула мне вчера на перроне — пирожки, с капустой, на дорогу. Я не съел. Забыл.
Положил один пирожок на камень. Рядом с фотографией.
Глупо. Я знаю. Так не делают. Кладут цветы. Конфеты. Водку в стакане — на Нахаловке так клали всегда, я помнил с детства, стаканы на могилах, накрытые хлебом.
А я положил пирожок.
— Валентина Петровна, — сказал я вслух. Первый раз в жизни — по имени. — Спасибо.
Ветер шумел в акации. Где-то за гаражами лаяла собака. Поезд шёл по насыпи — товарный, длинный, к Батайску.
— Я не знал, — сказал я. — Про пирожки. Я думал — мне везёт. Что кто-то забывает. Каждое утро. Я думал — это случайно.
Поезд гудел.
— Это не случайно, — сказал я. — Это вы. Два года. Я понял только вчера. Когда мне двадцать шесть.
Я помолчал.
— Гоша — как вы, — сказал я. — Он всех кормит. Меня. Анаит. Детей. Весь Ростов чурчхелой. Он меня под мостом нашёл. С барабаном. Он мне бутылки в раковину вылил в Москве. Он мне борщ варил. Ваш. Я узнал вкус.
Я встал.
— Спите, — сказал я. — Я за ним присмотрю. Теперь — я.
Когда я уходил, у ворот кладбища стоял Гоша.
В гавайской рубашке. С ключами от машины — у него теперь была старая «Нива», купил с чурчхелы. Запыхавшийся.
— Анаит сказала — ты на кладбище, — сказал он. — Я подумал — заблудишься. Тут все ряды одинаковые.
— Нашёл.
Гоша посмотрел на меня. Потом — через моё плечо. Туда, где под акацией лежал пирожок на камне.
Он видел. Я знал, что видел.
Гоша ничего не сказал. Только подошёл. Обнял. Неловко, одной рукой.
И мы пошли к машине. Молча.
У машины он сказал — тихо, не глядя на меня:
— Она тебя любила. Мама. Говорила — Максик у нас не чужой, просто гордый. Говорила — гордым нельзя давать в руки, только под дверь.
Он открыл дверь «Нивы».
— Я когда хоронил, — сказал Гоша, — не позвал тебя. Анаит сказала — позвони. Я сказал — нет. Там все пьют. Поминки. Он не выдержит. Он первый год только.
Он посмотрел на меня.
— Мама бы так же сделала, — сказал Гоша. — Под дверь. Не в руки.
Я сел в машину.
И подумал, что меня всю жизнь кормили под дверь. Все. Баба Дуся. Валентина Петровна. Гоша. Арсен — через Ашота. Ирма — через визитку. Клавдия Ивановна — через носки на тумбочке. Деспина — через тарелку на столе в летней кухне, которую я находил утром.
Все знали, что я гордый.
И все находили способ.
Центральный рынок я увидел на следующее утро. В шесть. Как раньше.
Только теперь я не катил тележку. Шёл пешком. С ключами в кармане — Гоша отдал вечером. Два ключа на кольце, с брелоком в виде граната. Ашотовы.
Рынок просыпался. Как всегда. Грузовики у ворот, ругань грузчиков, первые продавцы раскладывают товар, голуби на крышах павильонов, запах рыбы, мяса, зелени, специй. Звон, стук, крики.
Я стоял у главных ворот. У тех самых, где двенадцать лет назад, в девяносто пятом, впервые попросился катать тележку.
И услышал:
— Это что за бородатый у ворот стоит, как памятник?
Тётя Галя.
Она шла из рыбного ряда. Огромная, в фартуке, в резиновых сапогах, с ведром. Шестьдесят пять лет. Не изменилась. Только громче стала.
Увидела меня. Остановилась. Поставила ведро.
— Батюшки, — сказала тётя Галя.
И закричала на весь рынок:
— Люди! Ветров вернулся! Тележечник наш! Бородатый!
Через пять минут вокруг меня стояла толпа.
Рыбный ряд. Мясной. Овощной. Молочный. Пряности. Сухофрукты. Все, кто помнил. Кто не помнил — подошёл посмотреть, на кого все смотрят.
Дядя Миша-молдаванин из винного ряда — постаревший, сгорбленный, но с той же золотой фиксой. Обнял, пахнущий вином.
Балерина — Лилия Аркадьевна — в носочном ряду. Не подошла. Стояла у своего прилавка, прямая, как струна. Смотрела. Кивнула. Один раз. Как кивают ученику, который наконец сделал правильное па.
Самовара не было — Самовар в Ейске. Но его брат, младший, Коля, теперь держал точку Самовара в овощном ряду. Тоже огромный. Тоже с кулаками. Пожал руку так, что хрустнули пальцы.
— Валера сказал — если увидишь Ветрова, — сказал Коля, — передай: КамАЗ ждёт. Когда надо — звони.
А тётя Галя стояла рядом. Держала меня за локоть, как будто боялась, что я опять исчезну. И всем объясняла:
— Трезвый! Три года! В Сочи жил! На баркасе! Людей из шторма вытаскивал! Я по телевизору видела! Ну, не видела. Гоша рассказывал. Это одно и то же!
Подсобка Ашота была в конце фруктового ряда. Маленькая, четыре метра на три. С железной дверью, с замком, с прилавком снаружи. Внутри — полки. Пустые. Ашот всё увёз в Ереван. Остался только запах. Курага, изюм, орехи, сушёный инжир. Двадцать лет этот запах въедался в стены.
Я открыл дверь своим ключом. Вошёл. Постоял.
На гвозде у двери висела доска для нард. Старая, деревянная, с перламутровой инкрустацией. Ашот её не взял. Оставил.
На доске — записка. Его почерком. Армянские буквы, потом русские:
«Максим. Нарды — тебе. Играй с Рафиком. Он выигрывает, потому что молчит. Ты тоже научись молчать. Курагу бери у Сурена в Ереване, он не обманет. Изюм — у узбеков, третий ряд. Орехи — сам выбирай, ты умеешь смотреть. Не воруй у себя. Ашот».
«Не воруй у себя».
Я стоял в пустой подсобке. С запиской в руке.
И понял, что это — моё. Первое. Своё. Не пляж Гурама. Не «Надежда» Янниса. Не агентство Ирмы. Не банк Шаховского. Своё.
Четыре метра на три. Пустые полки. Запах кураги.
И нарды.
Вечером я сидел на кухне у Гоши. Анаит наложила долмы столько, что можно было накормить армию. Маленький Максим спал. Тамара-маленькая ползала по полу за Маршалом, который терпеливо от неё уходил и возвращался. Гоша рассказывал про чурчхелу, которую теперь продаёт по всему Ростову.
Я смотрел на них.
И думал, что это — то, чего у меня никогда не было. Кухня. Семья. Шум. Дети на полу. Кот. Долма.
И что это есть у Гоши. У толстого мальчика с пирожком в «Комсомольской правде». Который всю жизнь падал. За меня.
— Макс, — сказал Гоша, заметив, как я смотрю. — Ты чего?
Я подумал.
— Баба Дуся, — сказал я. — С первого этажа. Знаешь, что она мне рассказала?
Гоша замер. Посмотрел на Анаит. Анаит отвернулась к плите.
— Пирожки, — сказал Гоша тихо. — Про пирожки, да?
— Ты знал?
Гоша покраснел. До лысины.
— Мама и баба Дуся, — сказал он. — По очереди. Я ставил. Под дверь. В шесть утра. Перед школой. Каждый день. Два года. Пока ты на рынок не ушёл. Мама велела не говорить. Говорила — Максик гордый. Если узнает — выбросит.
Я смотрел на него.
Два года. Каждое утро. В шесть. Под мою дверь. Пирожок в газете.
А ещё раньше, в девять лет, в соседнем бараке, — «на, ешь». Открыто. Тогда я взял. А через три года, когда ушла мать, — уже не взял бы. И Гоша это знал.
— Гоша, — сказал я.
Гоша замахал руками.
— Не надо! — сказал он. — Не надо ничего говорить! Ты сейчас скажешь что-нибудь, и я заплачу! А я при детях не плачу! Ну, при Тамарке можно, она маленькая, не понимает. Но при Максимке нельзя!
Он заплакал.
Анаит у плиты засмеялась.
А я сидел за столом с долмой и думал, что Бим был прав. Рыжий — главный. Всегда. Просто белый узнаёт последним.
Глава 2. Подвал собора
Слава был прав. Старое место помнит.
Я понял это на третий день. В девять вечера. На углу Будённовского и Станиславского.
Там стоял ларёк. Тот же самый. Железный, выкрашенный в зелёный, с решёткой на окошке. Пятнадцать лет назад там продавали «Анапу», «Три семёрки», «Агдам» и водку «Распутин» с подмигивающим бородатым мужиком на этикетке. Мы с Гошей покупали там «Анапу» в шестнадцать. Потом — в восемнадцать, в день рождения. Потом я покупал там один. Каждый вечер. В девяносто девятом, в двухтысячном. Когда Тамара не могла прийти. Когда Карина не открыла дверь.
Ларёк стоял. Окошко светилось. За решёткой — бутылки. Ряд за рядом. Другие этикетки, другие цены. Но те же бутылки.
Я остановился.
Не специально. Ноги остановились сами. Как будто тело помнило дорогу лучше головы.
За решёткой сидела продавщица. Пожилая, полная, с крашеными рыжими волосами. Подняла глаза. Посмотрела на меня.
И узнала.
— Ой, — сказала она. — Нахаловский. С носом. Ты ж у меня «Анапу» брал. Каждый вечер. А потом пропал.
Я стоял у окошка.
— Я, — сказал я.
— Вернулся? — Она улыбнулась. Золотой зуб. — Тебе как раньше? «Анапу»? Она теперь не та, но есть.
Я смотрел на бутылки за решёткой.
Тысяча сто тридцатый день.
Три года. Мол. Подвал под храмом Святой Троицы. Бим. Деспина. Вазген. Камень у кошары. Шторм. Медальоны на шее.
И ларёк на углу. Который помнил меня таким, каким я был. Пятнадцать лет назад. И предлагал — как раньше.
— Нет, — сказал я. — Спасибо. Не надо.
Продавщица удивилась.
— Совсем?
— Совсем. Три года.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
— Ну и правильно. У меня муж от неё помер. От «Анапы». В девяносто восьмом. Я сама не пью. Только продаю.
Она засмеялась. Невесело.
— Смешно, да? Всю жизнь продаю то, от чего муж помер.
Я отошёл от ларька. Быстро. Не оглядываясь.
Руки тряслись.
Группа собиралась в подвале Кафедрального собора. Того самого, что стоит прямо у Центрального рынка. Белый, огромный, с золотыми куполами, видными с любой точки рынка. Четыре года я катил тележку мимо него. Каждый день. Ни разу не зашёл.
Слава дал мне адрес. Четверг, семь вечера. Вход — с торца, через дверь у церковной лавки. Ступеньки вниз.
Я пришёл в шесть сорок пять. Постоял у двери. Как у подвала в Адлере три года назад. Как у двери триста двенадцатой.
Потом спустился.
Подвал был больше, чем в Адлере. Сводчатый, кирпичный, старый — девятнадцатый век. Двадцать стульев в кругу. Электрический самовар на столе. Пряники. Иконы на стенах — много, тёмных, старых. Пахло воском и сыростью.
На стульях сидели человек пятнадцать.
Вела группу женщина. Лет пятидесяти пяти. Седая, коротко стриженная, в строгом сером костюме. С прямой спиной и цепким взглядом. Валентина Сергеевна. Потом я узнал — бывший прокурор Ленинского района. Двадцать лет обвиняла людей в судах. Пила десять лет. Тайно. В кабинете. В сейфе, где хранились дела.
Она увидела меня в дверях. Кивнула на стул.
— Садитесь, — сказала она. — Новенький?
— Не совсем. Из Адлера. Три года. Слава звонил.
Валентина Сергеевна кивнула.
— Вячеслав Андреевич звонил, — сказала она. — Сказал — придёт Максим. Ростовский. С моря вернулся. Сказал — следите за ним первые месяцы. Ростов — его город. Здесь каждый угол — бутылка.
Она посмотрела на меня. Прокурорским взглядом.
— Вы сегодня у ларька стояли, — сказала она. Не спросила.
Я замер.
— Откуда вы…
— У вас руки трясутся, — сказала Валентина Сергеевна. — Я двадцать лет на допросах смотрела на руки. Так трясутся у тех, кто сегодня стоял у ларька. И не взял. Если бы взял — тряслись бы по-другому.
Когда дошла моя очередь, я сказал:
— Меня зовут Максим. Я алкоголик. Тысяча сто тридцатый день. Сегодня стоял у ларька на углу Будённовского. Где покупал «Анапу» в восемнадцать. Продавщица меня узнала. Предложила как раньше.
Тишина.
— Не взял, — сказал я. — Но три года не было так трудно. В Адлере — не было. Там никто не знал, каким я был. А здесь — знают все. И каждый угол помнит.
Валентина Сергеевна кивнула.
— Здравствуй, Максим, — сказала она.
— Здравствуй, Максим, — повторили все.
И среди голосов — один знакомый. Мужской. Молодой. С ростовским «гэ».
Я повернулся.
На стуле у самовара сидел парень. Двадцать восемь лет. Худой, бледный. Без тёмных очков. С русыми волосами — не крашеными, своими.
Кирилл.
Диджей с пляжа «Маяк». Которого я два года назад отправил домой поездом. С долгом в шесть тысяч долларов перед людьми с Левого берега. Которых закрыл Арсен одним словом.
Кирилл смотрел на меня. Улыбался.
— Здравствуй, Ветров, — сказал он.
После группы мы стояли на ступенях собора. Ночь, сентябрь, тепло. Над нами — купола в подсветке. Перед нами — пустой Центральный рынок. Тёмные павильоны. Где-то лаяла собака.
Кирилл курил.
— Два года, — сказал он. — Почти. Двадцать второго октября будет.
— Ты пил?
— Не пил, — сказал Кирилл. — Я торговал. Таблетками. Ты видел. А сам — пил. Каждую ночь. После дискотеки. Чтобы не думать, что продаю. Потом — днём. Чтобы не думать, что пил ночью.
Он выпустил дым.
— Когда ты меня отправил домой, — сказал Кирилл, — я думал — всё. Приеду, меня встретят. С Левого. Я ехал в поезде и пил. Всю дорогу. Двадцать часов. Думал — пусть хоть пьяным убьют, не так страшно.
— И что?
— А никто не встретил, — сказал Кирилл. — Я вышел на вокзале. Ждал. Час. Два. Никто. Я позвонил им сам. Сказал — я приехал, где вы. Они сказали — пацан, ты свободен. Долг закрыт. Арсен сказал.
Он посмотрел на меня.
— Я не понял, — сказал он. — Кто такой Арсен, я знал. Но почему он — за меня? Я его никогда не видел.
— Не за тебя, — сказал я. — За меня. Я попросил Гурама. Гурам — своих в Ростове. Они — Арсена. Арсен сказал одно слово.
— Какое?
— «Мой».
Кирилл долго молчал. Курил.
— Мой, — повторил он. — Про тебя?
— Про меня.
Кирилл засмеялся. Тихо.
— Значит, я — через тебя — тоже чей-то, — сказал он. — Получается.
Он выбросил окурок.
— Я на вокзале стоял, — сказал Кирилл, — два часа. Пьяный. Никто не пришёл меня убивать. И я вдруг понял, что если никто не пришёл убивать — значит, надо жить. А жить пьяным — не получится. Я пошёл в собор. Вот в этот. Утром. Свечку поставить. Мне бабка в лавке сказала — внизу, сынок, по четвергам, такие, как ты, собираются.
Он посмотрел на купола.
— Я двадцать лет мимо ходил, — сказал Кирилл. — Не заходил.
— Я тоже, — сказал я. — Четыре года с тележкой. И потом всю жизнь.
Мы пошли вниз. По ступеням. Через пустую площадь у рынка.
У ворот рынка Кирилл остановился.
— Ветров, — сказал он. — Я тебе должен.
— Ничего ты не должен.
— Должен, — сказал Кирилл. — Шесть тысяч долларов — ты не платил. Арсен не платил. Никто не платил. Их просто — отменили. Как будто их не было. Но они были. Я их чувствую. Каждый день.
Он полез в карман. Достал визитку. Простую, белую.
«Кирилл Стрельцов. Звук и свет. Свадьбы, корпоративы, открытия».
— Я теперь свадьбы озвучиваю, — сказал он. — Трезвые свадьбы. Ну, гости пьют. А я — нет. Нормально получается. Люди говорят — у тебя музыка честная.
Он протянул мне визитку.
— Когда будешь что-то открывать, — сказал Кирилл, — звони. Бесплатно. Пожизненно. Это не долг. Это — чтобы я знал, что могу отдать.
Я взял визитку.
И не знал тогда, что через полгода позвоню ему. На открытие ресторана на Пушкинской. Где он будет ставить музыку. А я буду сидеть за столиком в углу. С компотом. И смотреть на женщину в красном платье.
И что эту ночь Кирилл тоже будет помнить. Как я помню ступени Казанского вокзала.
Домой я шёл мимо ларька на углу Будённовского.
Другой дорогой можно было. Через Театральную. Длиннее на десять минут.
Я пошёл мимо ларька.
Нарочно. Чтобы проверить.
Окошко светилось. Продавщица с рыжими волосами сидела за решёткой. Увидела меня. Подняла руку — помахала.
Я помахал в ответ.
И прошёл мимо.
Руки не тряслись.
Тысяча сто тридцатый день.
Валентина Сергеевна сказала на прощание: «Ларёк не уйдёт. Он будет стоять там всегда. Вопрос не в том, чтобы его не видеть. А в том, чтобы проходить мимо. Каждый день. Пока он не станет просто ларьком».
Я решил, что буду ходить мимо. Каждый день.
Пока не станет.
Про сейф Валентина Сергеевна рассказала мне в октябре. На четвёртой неделе. Когда я остался после группы — помочь убрать стулья.
Она мыла чашки у электрического самовара. Я складывал стулья. Подвал пустел. Иконы на стенах смотрели на нас тёмными глазами.
— Вы ведь не сразу поняли, — сказала она, не оборачиваясь. — Тогда. На первой встрече. Откуда я знаю про руки.
— Не сразу.
— Двадцать лет на допросах, — сказала Валентина Сергеевна. — Я видела тысячи рук. Убийц. Воров. Насильников. Взяточников. Свидетелей. Жертв. Руки не врут. Лицо — врёт. Голос — врёт. Руки — нет.
Она поставила чашку на полку.
— Я свои руки прятала, — сказала она. — Десять лет. Под столом. В карманах. В перчатках — зимой и летом. Говорила — экзема. Аллергия на бумагу.
Она повернулась ко мне. Показала руки. Сухие, тонкие, с аккуратными ногтями. Спокойные.
— Сейчас — не прячу, — сказала она. — Двенадцать лет. А тогда — тряслись. Каждое утро. До первой рюмки.
Она села на стул. Я сел напротив.
— Сейф стоял в кабинете, — сказала Валентина Сергеевна. — Железный. Старый. Советский. С двумя ключами. Один — у меня. Второй — у начальника. В сейфе — дела. Особо важные. Убийства. Коррупция. То, что нельзя оставлять на столе.
Она помолчала.
— И коньяк, — сказала она. — За делами. В углу. Бутылка «Белого аиста». Всегда. Десять лет. Я приходила в восемь. Закрывала дверь. Открывала сейф. Рюмку. Закрывала. Шла на допрос.

