Читать книгу Пока все пьют (Александр Доброяров) онлайн бесплатно на Bookz
Пока все пьют
Пока все пьют
Оценить:

3

Полная версия:

Пока все пьют

Александр Доброяров

Пока все пьют

Часть первая. Подсобка

Глава 1. Нахаловка

Первое, что я сделал в Ростове, — пошёл посмотреть на дверь.

Не к Гоше. Не на рынок. Не к Ирме на Садовую. Гоша звал на долму — я сказал: через час. Анаит кормила Маршала на кухне. Отец уехал в Новочеркасск — смена. Арсен с Ирмой — на Дон.

А я пошёл на Нахаловку. Пешком. От Гошиного дома — десять минут.

Нахаловка не изменилась. Она вообще никогда не меняется. Те же бараки — двухэтажные, деревянные, с облупленной штукатуркой. Те же сараи во дворах. Те же голубятни на крышах. Та же грязь после дождя, по щиколотку. Те же бабки на лавочках. Может, другие бабки — но те же.

Наш барак стоял в конце улицы. Номер семнадцать. Второй подъезд. Второй этаж. Квартира шесть.

Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Остановился на площадке.

Дверь была другая. Новая, железная, коричневая, с глазком. Отец продал квартиру в две тысячи втором — когда переехал в Новочеркасск. Здесь жили чужие люди.

Но косяк был тот же. Деревянный. Крашеный — синий, потом зелёный, потом снова синий. Облупленный.

На уровне моей груди — сейчас моей груди, тогда моего лба — на косяке была зарубка. Ножом. Неровная.

Я её сделал. В двенадцать лет. В то воскресенье. Когда дверь закрылась.

Я стоял у этой двери и ждал, что она откроется. Час. Потом взял отцовский перочинный нож из кармана и сделал зарубку. На косяке. Чтобы помнить, какого я был роста, когда она ушла.

Зарубка была на месте. Пятнадцать лет. Никто не закрасил.

Я положил на неё палец.

И подумал, что вырос. На тридцать сантиметров. С тех пор.

И только сейчас — по-настоящему.


За дверью кто-то ходил. Детские шаги. Женский голос: «Артёмка, не бегай!» Телевизор. Запах борща.

Чужая жизнь. В моей квартире.

Я не постучал. Спустился вниз. Вышел во двор.

На лавочке у подъезда сидела старуха. Маленькая, сухая, в пуховом платке. С семечками. Смотрела на меня.

Я её узнал. Баба Дуся. С первого этажа. Ей было семьдесят, когда я уходил. Значит, сейчас — под девяносто.

Она смотрела на меня долго. Сплёвывала шелуху.

Потом сказала:

— Витькин.

Не спросила.

— Витькин, — сказал я.

— Максимка, — сказала баба Дуся. — С носом. Сбежал. В четырнадцать.

— Сбежал.

Баба Дуся сплюнула шелуху.

— Я тебе пирожки носила, — сказала она. — Когда отец пил. На лестницу ставила. Под дверь. Ты не знал.

Я замер.

Пирожки. На лестнице. С капустой. Каждое утро, когда я выходил в школу — потом на рынок, — на ступеньке стоял газетный свёрток. Тёплый. Я думал — Гошина мама. Всю жизнь думал.

— Это вы?

— Я, — сказала баба Дуся. — И Гошкина мать. Мы по очереди. Чтоб не догадался. Ты гордый был. Не взял бы.

Она посмотрела на меня. Мутными, старыми глазами.

— А мать твоя, — сказала баба Дуся, — Людка. Она мне перед уходом деньги оставила. Сто рублей. Тогдашних. Сказала — Дуся, корми его. Я не могу. Я кормила. Пока деньги были. Потом — так.

Я сел на лавочку рядом с ней. Ноги не держали.

— Она вам оставила? — спросил я. — Деньги? На меня?

— Оставила, — сказала баба Дуся. — Плакала. Говорила — убьёт он меня, Дуся. Если останусь — убьёт. А если сына возьму — найдёт и убьёт обоих. Я, говорит, лучше одна уйду. А ты его корми.

Она протянула мне семечки. Горсть. В морщинистой ладони.

— На, — сказала баба Дуся. — Лузгай. Ты маленький любил.

Я взял семечки.

Сидел на лавочке у барака на Нахаловке. Лузгал семечки. Рядом с девяностолетней старухой, которая пятнадцать лет назад ставила мне под дверь пирожки. На деньги матери.

Отец сказал в Адлере: она ушла от него. Не от тебя.

Теперь я знал ещё больше. Она ушла — и оставила деньги. Чтобы меня кормили.

Это было мало. Сто рублей. Тогдашних.

Но это было не «ничего».


От бабы Дуси я пошёл не на рынок. На кладбище.

Северное. За Нахаловкой, за железной дорогой, за гаражами. Где лежали все наши — с Нахаловки, с Берберовки, с Северного. Где лежала Гошина мама.

Я не был на её похоронах. Гоша не позвал. Я узнал только сейчас — Анаит сказала вчера, на перроне, между долмой и тётей Сирануш. Пятый год. Октябрь. Сердце.

Я нашёл могилу через час. Гоша объяснил по телефону — седьмой ряд от часовни, у старой акации, серый камень с фотографией.

На фотографии — женщина. Полная, круглолицая, в платке. Улыбается. Глаза — Гошины. Добрые, немного испуганные. Как будто ждёт, что сейчас что-то уронят.

«Бублик Валентина Петровна. 1951–2005».

И ниже — Гошиной рукой, краской, не высечено, нарисовано:

«Мамочка, ты всех кормила. Спи».

Я стоял у камня.

Валентина Петровна. Я никогда не знал её имени. Всю жизнь — «Гошина мама». Тётя Валя? Нет. Я никак её не называл. Она приходила на кухню, ставила тарелку, говорила — ешь, Максик. Я ел. Уходил. Никогда не говорил «спасибо». Мне было стыдно — что меня кормит чужая мама. Гордый.

А она — два года — ставила пирожки под мою дверь. В шесть утра. Через сына. Чтобы я не знал. Чтобы не было стыдно.

Она знала, что мне стыдно. И кормила так, чтобы мне не было.


Я сел на скамейку у соседней могилы. Деревянную, кривую.

Достал из кармана пакет. Тётя Галя сунула мне вчера на перроне — пирожки, с капустой, на дорогу. Я не съел. Забыл.

Положил один пирожок на камень. Рядом с фотографией.

Глупо. Я знаю. Так не делают. Кладут цветы. Конфеты. Водку в стакане — на Нахаловке так клали всегда, я помнил с детства, стаканы на могилах, накрытые хлебом.

А я положил пирожок.

— Валентина Петровна, — сказал я вслух. Первый раз в жизни — по имени. — Спасибо.

Ветер шумел в акации. Где-то за гаражами лаяла собака. Поезд шёл по насыпи — товарный, длинный, к Батайску.

— Я не знал, — сказал я. — Про пирожки. Я думал — мне везёт. Что кто-то забывает. Каждое утро. Я думал — это случайно.

Поезд гудел.

— Это не случайно, — сказал я. — Это вы. Два года. Я понял только вчера. Когда мне двадцать шесть.

Я помолчал.

— Гоша — как вы, — сказал я. — Он всех кормит. Меня. Анаит. Детей. Весь Ростов чурчхелой. Он меня под мостом нашёл. С барабаном. Он мне бутылки в раковину вылил в Москве. Он мне борщ варил. Ваш. Я узнал вкус.

Я встал.

— Спите, — сказал я. — Я за ним присмотрю. Теперь — я.


Когда я уходил, у ворот кладбища стоял Гоша.

В гавайской рубашке. С ключами от машины — у него теперь была старая «Нива», купил с чурчхелы. Запыхавшийся.

— Анаит сказала — ты на кладбище, — сказал он. — Я подумал — заблудишься. Тут все ряды одинаковые.

— Нашёл.

Гоша посмотрел на меня. Потом — через моё плечо. Туда, где под акацией лежал пирожок на камне.

Он видел. Я знал, что видел.

Гоша ничего не сказал. Только подошёл. Обнял. Неловко, одной рукой.

И мы пошли к машине. Молча.

У машины он сказал — тихо, не глядя на меня:

— Она тебя любила. Мама. Говорила — Максик у нас не чужой, просто гордый. Говорила — гордым нельзя давать в руки, только под дверь.

Он открыл дверь «Нивы».

— Я когда хоронил, — сказал Гоша, — не позвал тебя. Анаит сказала — позвони. Я сказал — нет. Там все пьют. Поминки. Он не выдержит. Он первый год только.

Он посмотрел на меня.

— Мама бы так же сделала, — сказал Гоша. — Под дверь. Не в руки.

Я сел в машину.

И подумал, что меня всю жизнь кормили под дверь. Все. Баба Дуся. Валентина Петровна. Гоша. Арсен — через Ашота. Ирма — через визитку. Клавдия Ивановна — через носки на тумбочке. Деспина — через тарелку на столе в летней кухне, которую я находил утром.

Все знали, что я гордый.

И все находили способ.


Центральный рынок я увидел на следующее утро. В шесть. Как раньше.

Только теперь я не катил тележку. Шёл пешком. С ключами в кармане — Гоша отдал вечером. Два ключа на кольце, с брелоком в виде граната. Ашотовы.

Рынок просыпался. Как всегда. Грузовики у ворот, ругань грузчиков, первые продавцы раскладывают товар, голуби на крышах павильонов, запах рыбы, мяса, зелени, специй. Звон, стук, крики.

Я стоял у главных ворот. У тех самых, где двенадцать лет назад, в девяносто пятом, впервые попросился катать тележку.

И услышал:

— Это что за бородатый у ворот стоит, как памятник?

Тётя Галя.

Она шла из рыбного ряда. Огромная, в фартуке, в резиновых сапогах, с ведром. Шестьдесят пять лет. Не изменилась. Только громче стала.

Увидела меня. Остановилась. Поставила ведро.

— Батюшки, — сказала тётя Галя.

И закричала на весь рынок:

— Люди! Ветров вернулся! Тележечник наш! Бородатый!


Через пять минут вокруг меня стояла толпа.

Рыбный ряд. Мясной. Овощной. Молочный. Пряности. Сухофрукты. Все, кто помнил. Кто не помнил — подошёл посмотреть, на кого все смотрят.

Дядя Миша-молдаванин из винного ряда — постаревший, сгорбленный, но с той же золотой фиксой. Обнял, пахнущий вином.

Балерина — Лилия Аркадьевна — в носочном ряду. Не подошла. Стояла у своего прилавка, прямая, как струна. Смотрела. Кивнула. Один раз. Как кивают ученику, который наконец сделал правильное па.

Самовара не было — Самовар в Ейске. Но его брат, младший, Коля, теперь держал точку Самовара в овощном ряду. Тоже огромный. Тоже с кулаками. Пожал руку так, что хрустнули пальцы.

— Валера сказал — если увидишь Ветрова, — сказал Коля, — передай: КамАЗ ждёт. Когда надо — звони.

А тётя Галя стояла рядом. Держала меня за локоть, как будто боялась, что я опять исчезну. И всем объясняла:

— Трезвый! Три года! В Сочи жил! На баркасе! Людей из шторма вытаскивал! Я по телевизору видела! Ну, не видела. Гоша рассказывал. Это одно и то же!


Подсобка Ашота была в конце фруктового ряда. Маленькая, четыре метра на три. С железной дверью, с замком, с прилавком снаружи. Внутри — полки. Пустые. Ашот всё увёз в Ереван. Остался только запах. Курага, изюм, орехи, сушёный инжир. Двадцать лет этот запах въедался в стены.

Я открыл дверь своим ключом. Вошёл. Постоял.

На гвозде у двери висела доска для нард. Старая, деревянная, с перламутровой инкрустацией. Ашот её не взял. Оставил.

На доске — записка. Его почерком. Армянские буквы, потом русские:

«Максим. Нарды — тебе. Играй с Рафиком. Он выигрывает, потому что молчит. Ты тоже научись молчать. Курагу бери у Сурена в Ереване, он не обманет. Изюм — у узбеков, третий ряд. Орехи — сам выбирай, ты умеешь смотреть. Не воруй у себя. Ашот».

«Не воруй у себя».

Я стоял в пустой подсобке. С запиской в руке.

И понял, что это — моё. Первое. Своё. Не пляж Гурама. Не «Надежда» Янниса. Не агентство Ирмы. Не банк Шаховского. Своё.

Четыре метра на три. Пустые полки. Запах кураги.

И нарды.


Вечером я сидел на кухне у Гоши. Анаит наложила долмы столько, что можно было накормить армию. Маленький Максим спал. Тамара-маленькая ползала по полу за Маршалом, который терпеливо от неё уходил и возвращался. Гоша рассказывал про чурчхелу, которую теперь продаёт по всему Ростову.

Я смотрел на них.

И думал, что это — то, чего у меня никогда не было. Кухня. Семья. Шум. Дети на полу. Кот. Долма.

И что это есть у Гоши. У толстого мальчика с пирожком в «Комсомольской правде». Который всю жизнь падал. За меня.

— Макс, — сказал Гоша, заметив, как я смотрю. — Ты чего?

Я подумал.

— Баба Дуся, — сказал я. — С первого этажа. Знаешь, что она мне рассказала?

Гоша замер. Посмотрел на Анаит. Анаит отвернулась к плите.

— Пирожки, — сказал Гоша тихо. — Про пирожки, да?

— Ты знал?

Гоша покраснел. До лысины.

— Мама и баба Дуся, — сказал он. — По очереди. Я ставил. Под дверь. В шесть утра. Перед школой. Каждый день. Два года. Пока ты на рынок не ушёл. Мама велела не говорить. Говорила — Максик гордый. Если узнает — выбросит.

Я смотрел на него.

Два года. Каждое утро. В шесть. Под мою дверь. Пирожок в газете.

А ещё раньше, в девять лет, в соседнем бараке, — «на, ешь». Открыто. Тогда я взял. А через три года, когда ушла мать, — уже не взял бы. И Гоша это знал.

— Гоша, — сказал я.

Гоша замахал руками.

— Не надо! — сказал он. — Не надо ничего говорить! Ты сейчас скажешь что-нибудь, и я заплачу! А я при детях не плачу! Ну, при Тамарке можно, она маленькая, не понимает. Но при Максимке нельзя!

Он заплакал.

Анаит у плиты засмеялась.

А я сидел за столом с долмой и думал, что Бим был прав. Рыжий — главный. Всегда. Просто белый узнаёт последним.

Глава 2. Подвал собора

Слава был прав. Старое место помнит.

Я понял это на третий день. В девять вечера. На углу Будённовского и Станиславского.

Там стоял ларёк. Тот же самый. Железный, выкрашенный в зелёный, с решёткой на окошке. Пятнадцать лет назад там продавали «Анапу», «Три семёрки», «Агдам» и водку «Распутин» с подмигивающим бородатым мужиком на этикетке. Мы с Гошей покупали там «Анапу» в шестнадцать. Потом — в восемнадцать, в день рождения. Потом я покупал там один. Каждый вечер. В девяносто девятом, в двухтысячном. Когда Тамара не могла прийти. Когда Карина не открыла дверь.

Ларёк стоял. Окошко светилось. За решёткой — бутылки. Ряд за рядом. Другие этикетки, другие цены. Но те же бутылки.

Я остановился.

Не специально. Ноги остановились сами. Как будто тело помнило дорогу лучше головы.

За решёткой сидела продавщица. Пожилая, полная, с крашеными рыжими волосами. Подняла глаза. Посмотрела на меня.

И узнала.

— Ой, — сказала она. — Нахаловский. С носом. Ты ж у меня «Анапу» брал. Каждый вечер. А потом пропал.

Я стоял у окошка.

— Я, — сказал я.

— Вернулся? — Она улыбнулась. Золотой зуб. — Тебе как раньше? «Анапу»? Она теперь не та, но есть.

Я смотрел на бутылки за решёткой.

Тысяча сто тридцатый день.

Три года. Мол. Подвал под храмом Святой Троицы. Бим. Деспина. Вазген. Камень у кошары. Шторм. Медальоны на шее.

И ларёк на углу. Который помнил меня таким, каким я был. Пятнадцать лет назад. И предлагал — как раньше.

— Нет, — сказал я. — Спасибо. Не надо.

Продавщица удивилась.

— Совсем?

— Совсем. Три года.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:

— Ну и правильно. У меня муж от неё помер. От «Анапы». В девяносто восьмом. Я сама не пью. Только продаю.

Она засмеялась. Невесело.

— Смешно, да? Всю жизнь продаю то, от чего муж помер.

Я отошёл от ларька. Быстро. Не оглядываясь.

Руки тряслись.


Группа собиралась в подвале Кафедрального собора. Того самого, что стоит прямо у Центрального рынка. Белый, огромный, с золотыми куполами, видными с любой точки рынка. Четыре года я катил тележку мимо него. Каждый день. Ни разу не зашёл.

Слава дал мне адрес. Четверг, семь вечера. Вход — с торца, через дверь у церковной лавки. Ступеньки вниз.

Я пришёл в шесть сорок пять. Постоял у двери. Как у подвала в Адлере три года назад. Как у двери триста двенадцатой.

Потом спустился.


Подвал был больше, чем в Адлере. Сводчатый, кирпичный, старый — девятнадцатый век. Двадцать стульев в кругу. Электрический самовар на столе. Пряники. Иконы на стенах — много, тёмных, старых. Пахло воском и сыростью.

На стульях сидели человек пятнадцать.

Вела группу женщина. Лет пятидесяти пяти. Седая, коротко стриженная, в строгом сером костюме. С прямой спиной и цепким взглядом. Валентина Сергеевна. Потом я узнал — бывший прокурор Ленинского района. Двадцать лет обвиняла людей в судах. Пила десять лет. Тайно. В кабинете. В сейфе, где хранились дела.

Она увидела меня в дверях. Кивнула на стул.

— Садитесь, — сказала она. — Новенький?

— Не совсем. Из Адлера. Три года. Слава звонил.

Валентина Сергеевна кивнула.

— Вячеслав Андреевич звонил, — сказала она. — Сказал — придёт Максим. Ростовский. С моря вернулся. Сказал — следите за ним первые месяцы. Ростов — его город. Здесь каждый угол — бутылка.

Она посмотрела на меня. Прокурорским взглядом.

— Вы сегодня у ларька стояли, — сказала она. Не спросила.

Я замер.

— Откуда вы…

— У вас руки трясутся, — сказала Валентина Сергеевна. — Я двадцать лет на допросах смотрела на руки. Так трясутся у тех, кто сегодня стоял у ларька. И не взял. Если бы взял — тряслись бы по-другому.


Когда дошла моя очередь, я сказал:

— Меня зовут Максим. Я алкоголик. Тысяча сто тридцатый день. Сегодня стоял у ларька на углу Будённовского. Где покупал «Анапу» в восемнадцать. Продавщица меня узнала. Предложила как раньше.

Тишина.

— Не взял, — сказал я. — Но три года не было так трудно. В Адлере — не было. Там никто не знал, каким я был. А здесь — знают все. И каждый угол помнит.

Валентина Сергеевна кивнула.

— Здравствуй, Максим, — сказала она.

— Здравствуй, Максим, — повторили все.

И среди голосов — один знакомый. Мужской. Молодой. С ростовским «гэ».

Я повернулся.

На стуле у самовара сидел парень. Двадцать восемь лет. Худой, бледный. Без тёмных очков. С русыми волосами — не крашеными, своими.

Кирилл.

Диджей с пляжа «Маяк». Которого я два года назад отправил домой поездом. С долгом в шесть тысяч долларов перед людьми с Левого берега. Которых закрыл Арсен одним словом.

Кирилл смотрел на меня. Улыбался.

— Здравствуй, Ветров, — сказал он.


После группы мы стояли на ступенях собора. Ночь, сентябрь, тепло. Над нами — купола в подсветке. Перед нами — пустой Центральный рынок. Тёмные павильоны. Где-то лаяла собака.

Кирилл курил.

— Два года, — сказал он. — Почти. Двадцать второго октября будет.

— Ты пил?

— Не пил, — сказал Кирилл. — Я торговал. Таблетками. Ты видел. А сам — пил. Каждую ночь. После дискотеки. Чтобы не думать, что продаю. Потом — днём. Чтобы не думать, что пил ночью.

Он выпустил дым.

— Когда ты меня отправил домой, — сказал Кирилл, — я думал — всё. Приеду, меня встретят. С Левого. Я ехал в поезде и пил. Всю дорогу. Двадцать часов. Думал — пусть хоть пьяным убьют, не так страшно.

— И что?

— А никто не встретил, — сказал Кирилл. — Я вышел на вокзале. Ждал. Час. Два. Никто. Я позвонил им сам. Сказал — я приехал, где вы. Они сказали — пацан, ты свободен. Долг закрыт. Арсен сказал.

Он посмотрел на меня.

— Я не понял, — сказал он. — Кто такой Арсен, я знал. Но почему он — за меня? Я его никогда не видел.

— Не за тебя, — сказал я. — За меня. Я попросил Гурама. Гурам — своих в Ростове. Они — Арсена. Арсен сказал одно слово.

— Какое?

— «Мой».

Кирилл долго молчал. Курил.

— Мой, — повторил он. — Про тебя?

— Про меня.

Кирилл засмеялся. Тихо.

— Значит, я — через тебя — тоже чей-то, — сказал он. — Получается.

Он выбросил окурок.

— Я на вокзале стоял, — сказал Кирилл, — два часа. Пьяный. Никто не пришёл меня убивать. И я вдруг понял, что если никто не пришёл убивать — значит, надо жить. А жить пьяным — не получится. Я пошёл в собор. Вот в этот. Утром. Свечку поставить. Мне бабка в лавке сказала — внизу, сынок, по четвергам, такие, как ты, собираются.

Он посмотрел на купола.

— Я двадцать лет мимо ходил, — сказал Кирилл. — Не заходил.

— Я тоже, — сказал я. — Четыре года с тележкой. И потом всю жизнь.


Мы пошли вниз. По ступеням. Через пустую площадь у рынка.

У ворот рынка Кирилл остановился.

— Ветров, — сказал он. — Я тебе должен.

— Ничего ты не должен.

— Должен, — сказал Кирилл. — Шесть тысяч долларов — ты не платил. Арсен не платил. Никто не платил. Их просто — отменили. Как будто их не было. Но они были. Я их чувствую. Каждый день.

Он полез в карман. Достал визитку. Простую, белую.

«Кирилл Стрельцов. Звук и свет. Свадьбы, корпоративы, открытия».

— Я теперь свадьбы озвучиваю, — сказал он. — Трезвые свадьбы. Ну, гости пьют. А я — нет. Нормально получается. Люди говорят — у тебя музыка честная.

Он протянул мне визитку.

— Когда будешь что-то открывать, — сказал Кирилл, — звони. Бесплатно. Пожизненно. Это не долг. Это — чтобы я знал, что могу отдать.

Я взял визитку.

И не знал тогда, что через полгода позвоню ему. На открытие ресторана на Пушкинской. Где он будет ставить музыку. А я буду сидеть за столиком в углу. С компотом. И смотреть на женщину в красном платье.

И что эту ночь Кирилл тоже будет помнить. Как я помню ступени Казанского вокзала.


Домой я шёл мимо ларька на углу Будённовского.

Другой дорогой можно было. Через Театральную. Длиннее на десять минут.

Я пошёл мимо ларька.

Нарочно. Чтобы проверить.

Окошко светилось. Продавщица с рыжими волосами сидела за решёткой. Увидела меня. Подняла руку — помахала.

Я помахал в ответ.

И прошёл мимо.

Руки не тряслись.

Тысяча сто тридцатый день.

Валентина Сергеевна сказала на прощание: «Ларёк не уйдёт. Он будет стоять там всегда. Вопрос не в том, чтобы его не видеть. А в том, чтобы проходить мимо. Каждый день. Пока он не станет просто ларьком».

Я решил, что буду ходить мимо. Каждый день.

Пока не станет.


Про сейф Валентина Сергеевна рассказала мне в октябре. На четвёртой неделе. Когда я остался после группы — помочь убрать стулья.

Она мыла чашки у электрического самовара. Я складывал стулья. Подвал пустел. Иконы на стенах смотрели на нас тёмными глазами.

— Вы ведь не сразу поняли, — сказала она, не оборачиваясь. — Тогда. На первой встрече. Откуда я знаю про руки.

— Не сразу.

— Двадцать лет на допросах, — сказала Валентина Сергеевна. — Я видела тысячи рук. Убийц. Воров. Насильников. Взяточников. Свидетелей. Жертв. Руки не врут. Лицо — врёт. Голос — врёт. Руки — нет.

Она поставила чашку на полку.

— Я свои руки прятала, — сказала она. — Десять лет. Под столом. В карманах. В перчатках — зимой и летом. Говорила — экзема. Аллергия на бумагу.

Она повернулась ко мне. Показала руки. Сухие, тонкие, с аккуратными ногтями. Спокойные.

— Сейчас — не прячу, — сказала она. — Двенадцать лет. А тогда — тряслись. Каждое утро. До первой рюмки.


Она села на стул. Я сел напротив.

— Сейф стоял в кабинете, — сказала Валентина Сергеевна. — Железный. Старый. Советский. С двумя ключами. Один — у меня. Второй — у начальника. В сейфе — дела. Особо важные. Убийства. Коррупция. То, что нельзя оставлять на столе.

Она помолчала.

— И коньяк, — сказала она. — За делами. В углу. Бутылка «Белого аиста». Всегда. Десять лет. Я приходила в восемь. Закрывала дверь. Открывала сейф. Рюмку. Закрывала. Шла на допрос.

bannerbanner