Полтина медью

Потом Ибрагим повернулся к нему.

— Он говорит: добро пожаловать. Говорит: подьячего ждал. Говорит: не думал, что пришлют одного. Думал — пришлют много.

— Скажи — один.

— Я сказал. — Ибрагим помолчал. — Он говорит: это хорошо.

Ершов вспомнил про лист.

Лист лежал у Ибрагима за пазухой, и Ершов вчера на ночлеге, у русского мужика, попросил его на время, и долго читал при лучине, шевеля губами, и запомнил пять слов: «хлеб», «вода», «спасибо», «да», «нет». И ещё одно — первое на листе, которое Онисим написал крупнее других, и под которым стояло: «Так сотнику говорить. Ему понравится».

Он отпустил оглоблю, выпрямился, насколько позволяли ноги, снял шапку и сказал, глядя на сотника:

— Кугыза.

Сотник посмотрел на него.

Во дворе было тихо. Ершов вдруг заметил, что во дворе, оказывается, полно людей: за тыном стояли, у амбара, у очага под навесом, у ворот, — женщины, мужики, дети, старуха с прялкой на крыльце соседней избы, — и все они смотрели на него. И все молчали. А потом кто-то за тыном — мальчишка, кажется, — фыркнул. И ещё кто-то. И старуха с прялкой отвернулась и затряслась.

Сотник не засмеялся. Он только чуть поднял брови — и сказал Ибрагиму что-то короткое, по-татарски.

— Что он говорит? — спросил Ершов.

Ибрагим помолчал. По его лицу было видно, что он решает, как перевести.

— Говорит: «старик» — это его дядя, — сказал Ибрагим. — Говорит: дяде будет приятно, что русский подьячий из Казани знает его в лицо. — Он помолчал ещё. — Говорит: он передаст.

Ершов надел шапку.

Ужинали во дворе, под навесом, у очага.

Сотник посадил их на лавку, застланную белым войлоком, сам сел напротив, на чурбан, и его жена — молодая, круглолицая, в белом, с той самой красной вышивкой на груди и с чем-то звенящим на голове, чего Ершов не разглядел в сумерках, — поставила на стол хлеб, мёд в деревянной чашке, творог, лук и котёл с похлёбкой, в которой плавало мясо. Сама за стол не села. Ушла в избу и больше не выходила.

Ершов ел. Он не ел с утра, а в Арске выпил только кислого молока, и похлёбка была горячая, жирная, с травой, которой он не знал, и мёд был тёмный, лесной, с привкусом, будто в нём был дым.

Сотник смотрел, как они едят, и ел сам — мало, медленно, хлеб с луком.

— Спроси его, — сказал Ершов Ибрагиму, — как это было. С подьячим.

Ибрагим спросил.

Сотник отложил хлеб и стал говорить. Говорил он долго, ровно, не останавливаясь, и Ибрагим не переводил, пока он не кончил, — а потом перевёл, тоже ровно, коротко, будто пересказывал выписку.

— Говорит: подьячий приехал с Ефремом, на Казанскую. Говорит: он, сотник, водил подьячего по шести деревням, по всем дворам. Говорит: подьячий брал полтины, записывал. Говорит: всё дали, все дворы, кроме вдовьих, у которых нет. Говорит: кончили здесь, в Шудерсоле, в воскресенье. Вечером подьячий ушёл от телеги к лесу. Говорит: он, сотник, не видел, как ушёл, — он был в избе. Ефрем пришёл к нему утром, сказал. Говорит: собрал мужиков, пошли в лес. Искали до обеда. Не нашли. — Ибрагим помолчал. — Говорит: если бы он был в лесу — нашли бы. Лес наш. Мы в нём каждое дерево знаем.

Ершов посмотрел на сотника. Сотник смотрел на него спокойно, приветливо, с лёгким вниманием, как смотрят на гостя, который спросил то, что все гости спрашивают.

— Спроси: Ефрема в лес не пустили. Почему?

Ибрагим спросил. Сотник ответил одним словом и пожал плечами.

— Говорит: нельзя.

— Почему нельзя?

Ибрагим спросил. Сотник ответил подлиннее.

— Говорит: туда нельзя чужим. Говорит: и своим — без дела нельзя. Говорит: это как у вас в церкви, в алтарь. Ты, говорит, в алтарь пойдёшь?

Ершов не ответил. Он подумал, что в алтарь он не пойдёт, но в алтарь и человек не пропадёт, — и не стал этого говорить.

— Спроси: сбор. Чем давали?

Ибрагим спросил.

— Говорит: медью. Как указ велел. — Ибрагим помолчал. — Говорит: подьячий каждую полтину считал. На зуб пробовал. Говорит: смешной был.

Сотник, услышав по тону, что переводят, кивнул и улыбнулся. Улыбка была хорошая, открытая, с белыми зубами.

— Спроси: сколько дворов дали?

Сотник ответил, не задумавшись.

— Говорит: все. Сто двадцать шесть. Кроме девяти вдовьих. Сто семнадцать.

Ершов кивнул. В росписи, которую он взял у Пантелея, было сто двадцать шесть дворов, и про вдовьи там не было ничего. Сотник знал свои дворы, как Аграфена знала свои кади.

— Спроси: кто видел его последним?

Сотник ответил сразу.

— Говорит: хозяйка последней избы. Видела, как он пошёл к полю. Больше никто. Все были по домам, вечер.

— С кем он говорил перед тем, как уйти?

— Говорит: ни с кем. Сел у телеги, считал, писал. Встал, пошёл.

— Что осталось у телеги?

— Говорит: телега, кобыла. Больше ничего. Сумку взял с собой. — Ибрагим помолчал. — Говорит: ты её видел, телегу. Она у него во дворе. Смотри сколько хочешь.

Всё, что сотник говорил, сходилось с тем, что говорил Култышев, а то, что говорил Култышев, сходилось с тем, что говорил сотник, — и всё было складно, просто и понятно, и от этого Ершову было не по себе, как бывает не по себе, когда отписка сходится с первого раза.

— Спроси, — сказал он. — Можно мне поговорить с теми, кто в лес ходил?

Ибрагим спросил. Сотник развёл руками — широко, гостеприимно.

— Говорит: со всеми. С кем хочешь. Говорит: завтра соберу.

Пока говорили, стемнело. Над очагом поднимался дым, и в дыму вились комары, и дальше дыма не шли. За тыном кто-то играл на чём-то тонком, свистящем, — одну и ту же короткую песню, по кругу. Култышев сидел на краю лавки и ел мёд с хлебом, макая хлеб прямо в чашку, и не говорил ничего — не перебивал, не поправлял, — и Ершов был ему за это благодарен.

Ибрагим вдруг сказал что-то сотнику по-татарски — сам, не по просьбе Ершова. Сотник ответил, засмеялся.

— Что? — спросил Ершов.

— Я ему сказал: хорошо по-татарски говоришь, — сказал Ибрагим. — Он сказал: торговал. Мёдом, воском. В Арск возил, в Казань. Говорит: с татарами торговать — по-татарски надо. С русскими — по-русски не надо. Русские сами всё скажут.

— А где выучился?

— Я не спросил. — Ибрагим помолчал. — У него татарский торговый. Базарный. Цифры хорошо знает. Слова — какие на торгу нужны. — Он подумал. — Остальные слова у него из книги. Из старой. Как у муллы.

— Из какой книги?

— Не знаю, — сказал Ибрагим. — Я так слышу.

Спать их положили в клеть — амбар на столбах во дворе, с лестницей, — на сено, под которым были сложены мешки с чем-то твёрдым, наверно с зерном. В клети было душно и пахло мышами, и комары нашли их через щели в стенах, и дёготь, который Ершов нанёс на лицо снова, уже не помогал. Култышев лёг внизу, у лошадей, под телегой, — сказал, что под телегой ему привычнее.

Утром Ершов пошёл к лесу.

Он пошёл не к самому лесу — к полю перед ним. Хотел посмотреть, где стоял Огарков, откуда он ушёл, сколько шагов от телеги до края. Култышев пошёл с ним — показать. Ибрагим остался у сотника: сотник обещал к полудню собрать мужиков, ходивших в лес, и Ибрагим сказал, что лучше он посидит при этом, а то сотник соберёт кого захочет.

Огарковская телега, сказал Култышев, стояла в тот вечер не во дворе у сотника, а у последней избы, на краю деревни, — там, где кончили сбор. Отсюда до поля было шагов тридцать. Поле было не сжато — овёс, по пояс, ещё зелёный, — и через овёс шла тропа, узкая, натоптанная, к лесу.

— Тут, — сказал Култышев и показал на начало тропы. — Тут он пошёл.

Ершов пошёл по тропе.

Овёс шуршал, бил по ногам, по рукам. Над полем стояли слепни, ещё не проснувшиеся, тихие. Тропа шла прямо, не петляя, и Ершов считал шаги — сто, двести, — и на трёхстах с чем-то тропа кончилась, и начался лес.

Лес начался не сразу. Между полем и лесом была полоса — шагов в десять — нескошенной травы, высокой, с цветами, и посреди этой полосы, поперёк, лежали брёвна. Старые, серые, без коры, одно за другим, концами друг к другу, — вдоль всего края леса, сколько хватало глаз. Не изгородь — брёвна лежали прямо на земле, их можно было перешагнуть, — но и не просто брёвна. Кто-то их положил. Кто-то их тут держал.

За брёвнами стояли липы. Первые — молодые, тонкие, — а дальше, вглубь, толще, старше, и ещё дальше, за ними, — те, огромные, которые Ершов вчера принял за облако.

Ершов остановился у брёвен.

Култышев встал рядом. Огляделся. Отмахнулся от слепня, который проснулся и сел ему на шею.

— Тут комар заест, — сказал он. — Погоди, подьячий.

Над брёвнами, над травой, свешивалась с ближней липы ветка — длинная, низкая, почти до земли, — и висела уже над их стороной, над полем. И, прежде чем Ершов понял, что он делает, Култышев достал из-за пояса нож, потянулся — через бревно не шагнул, только потянулся — и одним движением срезал её у самого ствола, и отступил, обмахиваясь.

— Вот, — сказал он. — Хоть отгонять.

Ершов смотрел на липу. На светлый, мокрый срез, на котором уже выступал сок.

Потом он услышал крик.

Кричали с поля — сзади, из овса. Ершов обернулся. По тропе к ним бежал старик — в белом, без шапки, с палкой, — и кричал на бегу, одно и то же, что-то короткое, хриплое. За ним бежали ещё двое, помоложе. А дальше, на краю деревни, у последних изб, стояли люди — много — и смотрели сюда.

Старик добежал, остановился у брёвен, задыхаясь, и посмотрел на ветку в руке Култышева. Потом на срез на липе. Потом на Ершова.

Он ничего больше не кричал. Он стоял и смотрел, и лицо у него было такое, что Ершов отступил на шаг — прочь от брёвен, к полю, — сам не зная почему.

Двое молодых подошли и встали по бокам от старика. Тоже смотрели. Один сказал что-то Култышеву — тихо, сквозь зубы.

Култышев опустил ветку.

— Я ж не знал, — сказал он громко, по-русски, будто громко было понятнее. — Мух отгонять. Не знал я.

Старик посмотрел на него. Потом протянул руку — не к нему, а к ветке, — и Култышев, помедлив, отдал ему ветку. Старик взял её обеими руками, бережно, как берут что-то живое, повернулся и пошёл назад по тропе, к деревне, неся ветку перед собой. Двое пошли за ним.

Ершов и Култышев остались у брёвен.

— Я ж не знал, — сказал Култышев ещё раз, тише, Ершову.

Ершов ничего не ответил. Он думал, что Култышев знал: туда нельзя, — он сам сказал это в избе. Но ветка висела не там, а здесь, над полем, и Култышев через бревно не шагнул. Можно ли тронуть то, что свесилось из рощи на чужую сторону, — этого Култышев мог и не знать. Ершов тоже не знал.

Но Култышев стоял рядом, растерянный, красный, с ножом в руке, который он забыл убрать, и почёсывал укушенную шею, — и был похож на человека, который сделал глупость, а не на человека, который сделал что-то нарочно. Ершов не умел отличить одно от другого.

Когда они вернулись в деревню, двор сотника был пуст.

Ибрагим сидел на лавке под навесом один. Мужиков, ходивших в лес, не было. Сотника не было. Жена сотника выглянула из избы, увидела их и закрыла дверь.

— Где все? — спросил Ершов.

— Ушли, — сказал Ибрагим. — Пришёл мальчишка, сказал что-то. Сотник встал и ушёл. Мужики ушли. — Он посмотрел на Култышева, на его нож, который тот так и не убрал. — Что вы сделали?

Ершов рассказал.

Ибрагим долго молчал.

— Ветку, — сказал он наконец.

— Ветку.

— С липы.

— С липы.

Ибрагим поднял глаза к небу, потом опустил, потом снова поднял. Ершов никогда не видел, чтобы он так делал.

Сотник вернулся к вечеру. Он прошёл через двор, не глядя на них, зашёл в избу, вышел, — уже без кафтана, в одной рубахе, — и сел на тот же чурбан напротив, и долго молчал. Потом сказал Ибрагиму несколько слов. Ровно, без злобы, без улыбки.

Ибрагим перевёл.

— Говорит: завтра мужиков не будет. Говорит: и послезавтра. Говорит: карт — это его дядя, тот, старик, — с вами говорить не будет. Говорит: и ему, сотнику, теперь трудно с вами говорить. — Ибрагим помолчал. — Говорит: я им сказал, что вы искать приехали, а не рубить. Они мне поверили. Теперь не верят. Ни вам, ни мне.

— Скажи — Ефрем не знал.

Ибрагим сказал. Сотник выслушал, посмотрел на Култышева, сидевшего у телеги, и ничего не ответил. Только чуть поднял брови — так же, как вчера, когда Ершов назвал его стариком.

Вечером, когда Ершов пошёл к колодцу умыться, за ним увязались дети. Трое, мал мала меньше, босые, в белых рубашонках до пят. Они шли за ним шагах в десяти, не отставая и не приближаясь, и когда он обернулся, остановились и посмотрели на него круглыми глазами.

Потом старший, лет семи, сказал:

— Кугыза.

И все трое прыснули и убежали.

Глава шестая. Ждать

Хозяйка последней избы закрыла дверь, когда Ершов был ещё у плетня.

Он видел её — немолодую, плотную, в белом, с тёмным платком на голове, — она стояла на крыльце и вытряхивала половик, и увидела его, и Ибрагима за ним, и, не дотряхнув, ушла в избу. Дверь закрылась без стука, плотно. Потом в маленьком окошке рядом с дверью задвинули доску.

Ершов постоял у плетня. Во дворе ходили куры. У стены амбара сидел на привязи пёс, рыжий, лохматый, и смотрел на Ершова, не лая, будто и ему велели молчать.

— Скажи, — сказал Ершов Ибрагиму, — что мы только спросить. Про подьячего. Что она видела.

Ибрагим подошёл к плетню и сказал по-татарски — громко, в сторону закрытой двери, — длинно, вежливо. Потом подождал. Потом сказал ещё раз, короче.

Дверь не открылась. Пёс зевнул.

— Она по-татарски знает? — спросил Ершов.

— Не знаю, — сказал Ибрагим. — Если знает — слышала. Если не знает — тоже слышала. — Он отошёл от плетня. — Это одно и то же.

Было утро среды. Ершов проснулся в клети на рассвете от того, что на него кто-то смотрел, — открыл глаза и увидел в щели между досками глаз, круглый, детский, — и глаз сразу исчез, и внизу кто-то прыснул и убежал. Потом он долго лежал и считал укусы на руках. Насчитал сорок и бросил.

Сотник с утра был в поле. Жена сотника вынесла им хлеба и творогу, поставила на лавку под навесом и ушла, не сказав ни слова. Култышев колол во дворе дрова — сам, без просьбы, — и сложил у очага поленницу, ровную, как в стрелецкой избе, и жена сотника, выйдя за водой, посмотрела на поленницу и тоже ничего не сказала, но, кажется, не рассердилась.

После последней избы Ершов пошёл в поле.

Жали рожь. На краю поля, где кончалась деревня, работали человек двадцать — мужики, бабы, подростки, — серпами, в ряд, низко согнувшись, и за ними оставались снопы, а за снопами — стерня, светлая, колючая. Солнце уже поднялось и пекло. Ершов шёл по стерне, и стерня колола через сапоги.

Он узнал двоих — тех, что бежали вчера за стариком к роще. Они жали рядом. Когда Ершов подошёл, они не разогнулись.

— Спроси, — сказал Ершов. — Они в лес ходили, когда искали?

Ибрагим спросил. Один из двоих, не поднимая головы, сказал что-то короткое. Второй ничего не сказал — срезал горсть ржи, положил, срезал другую.

— Что?

— Говорит: работаем.

— Скажи: я подожду.

Ибрагим сказал. Мужик срезал ещё горсть, перевязал сноп жгутом из той же ржи, бросил его за спину и разогнулся — не для Ершова, а чтобы перейти на другое место, — и посмотрел на Ершова сверху вниз, хотя был ниже его на полголовы.

— Не знаю, — сказал он по-русски.

И согнулся снова.

Ершов стоял на стерне. Вокруг жали. Никто на него не смотрел. Одна из баб, подальше, запела — тихо, сквозь зубы, на одной ноте, — и другие подхватили, и песня пошла по ряду, и Ершов понял, что так они будут жать до вечера, и петь, и не разгибаться, и не скажут ему ничего, — и что ничего с этим нельзя сделать: нельзя же приказать человеку, чтобы он не жал.

Он постоял ещё, потом пошёл назад. Колючая стерня, слепни, жара.

— «Не знаю», — сказал он Ибрагиму на краю поля. — Это он по-русски.

— Это все знают, — сказал Ибрагим. — Это первое русское слово, которое тут учат. — Он подумал. — Второе — «нету».

После обеда Ершов осматривал телегу.

Сотник сказал — смотри сколько хочешь, — и Ершов смотрел. Телега была казённая, из воеводской конюшни, — Ершов узнал клеймо на оглобле, то же, что на седле серой лошади, — старая, разбитая, с одним колесом, перетянутым свежим лыком: видно, чинили в дороге. В кузове лежала солома, примятая, — Огарков на ней спал, — и под соломой Ершов нашёл: рубаху, запасную, свёрнутую, чистую; онучи; деревянную ложку; рожок для чернил, сухой, с коркой на дне; два пера, перетянутых ниткой, — как у Огаркова на лавке в избе, — и горшок.

Горшок был глиняный, небольшой, с отбитым краем, пустой. Ершов поднёс его к лицу. Пахло мёдом. Горшок был вылизан изнутри — дочиста, до глины, пальцем или языком, — так, как вылизывают дети или очень голодные люди.

— Мёд, — сказал Ибрагим.

— Мёд.

— Сотник всем давал. Ефрем говорил — ему дал. Жене.

— Ефрему дал с собой. — Ершов повертел горшок. — А этот кто дал?

Ибрагим пожал плечами.