Полтина медью

Aleksandr Demidov

Полтина медью

Часть первая. Медь

Глава первая. Гусь

Гусь был живой и не хотел на весы.

Баба держала его под мышкой, крепко, как держат ребёнка, который сейчас вырвется, а гусь вытягивал шею, шипел на Тихона и норовил ущипнуть Ершова за рукав. Ершов стоял у весов с гирей в руке и не знал, куда её деть.

— Его взвешивать не надо, — сказала Аграфена. — По нему и так видно.

— Видно — а сколько в нём? — сказала баба. — Он жирный. Ты пощупай.

— Не буду я его щупать.

— Пощупай. Полпуда соли за него мало.

— За него — четверть, — сказала Аграфена.

— Четверть! — Баба повернулась к Ершову, как к судье, потому что Ершов был в кафтане, а кафтан на торгу значил одно: из избы. — Батюшка. Ты скажи. Четверть пуда соли за гуся. Это по-божески?

Ершов посмотрел на гуся. Гусь посмотрел на Ершова, повернув голову набок, одним глазом, круглым и злым.

— Я не знаю, сколько стоит гусь, — сказал Ершов честно.

— Вот, — сказала баба. — И он не знает.

— Никто не знает, — сказала Аграфена. — Третья часть пуда. И всё.

Баба подумала, перехватила гуся поудобнее и кивнула. Тихон взял совок, насыпал в её мешок соли, на глаз, — Аграфена посмотрела, Тихон досыпал, — и баба сунула гуся Тихону, а Тихон, не ожидавший, взял его неловко, за крылья, и гусь закричал так, что с соседнего навеса взлетели голуби.

— Домой его, — сказала Аграфена. — Фёкле.

Тихон ушёл с гусем. Гусь кричал до самого Гостиного двора.

Ершов положил гирю.

Это был третий гусь за неделю. До гусей были куры, яйца, лён, два горшка коровьего масла и бочонок огурцов прошлогоднего засола, который Аграфена взяла, понюхав, и потом три дня отдавала соседям, потому что огурцы оказались не прошлогодние, а позапрошлогодние. Был ещё один мужик из Куралова, который предлагал вместо платы три дня работы на дворе, и Аграфена его взяла, и он три дня чинил ей забор, а на четвёртый пришёл ещё за солью и сказал, что забор теперь хороший, но вот сарай…

Денег в Казани не было.

То есть деньги были — медь. Медь была везде: в кошелях, в узлах, за пазухой, в горшках под полом. Государь не первый год платил медью всем, кому должен, — стрельцам, ратным, подьячим, ямщикам, мастерам на кремлёвской стене, — и медь расходилась по Казани, как вода по половицам. Брали поначалу по указу, как серебро, — а теперь за медь не давали ничего, потому что её никто не брал: кто продавал хлеб, тот хотел серебра, кто продавал соль, тот хотел серебра, а серебро берегли. И за одну серебряную копейку на торгу просили восемь медных, а в Москве, говорили, уже десять, и это не было ценой — это было то, что говорили шёпотом, потому что по указу медь стояла с серебром вровень, и за такой шёпот били кнутом.

Поэтому Казань меняла.

Меняли гусей на соль, соль на дёготь, дёготь на рыбу, рыбу на сено, сено на работу, работу на хлеб. Никто не называл цену, все щупали, нюхали, ругались, и под конец сходились, и никто не был доволен.

Аграфена не писала на доске больше ничего, кроме «Соль — 6 ал. пуд». Шесть алтын — её прежняя цена, по доске. Одна для меди и серебра, как велено. Её никто не платил. Её писали, чтобы она была написана.

— Огрофена Петровна, — сказал Ершов. — Мне идти.

— Иди.

Он не пошёл. Солнце поднялось над Гостиным двором и уже било под навес. Пахло рыбой с Рыбного ряда, дёгтем, нагретой пылью и солью. Из кремля, сверху, ударили к обедне в Благовещенском, и тут же отозвались внизу Никола Тульский и Богоявление: был четверг, Бориса и Глеба.

Он стоял у весов по утрам, полчаса до избы, с самой весны. Аграфена сказала, что его кафтан у весов лучше всякого целовальника: при подьячем никто не скажет, что гиря лёгкая. Это была правда. Но гирей теперь почти не вешали. Вешали гусей. Он один раз вешал поросёнка.

И ещё он стоял у весов потому, что в избу идти не хотелось.

Не потому, что там было плохо. Там было хорошо. Вешняков сидел за дьяковым столом почти год до государева указу, указа не было, а изба при нём стала другая — тише, быстрее, суше. Отписки уходили в тот же день. Челобитные лежали не больше недели. Пантелей начал приходить к обедне, а не к обеду. Даже сторож стал мести двор утром.

Ершов не мог сказать, что плохо. Он только не мог привыкнуть, что его листы теперь возвращаются к нему с чужими чертами поперёк, ровными, как по линейке. «Коротко», — говорил Вешняков. Ершов писал коротко. Вешняков вычёркивал половину короткого.

— Тимофей Андреевич, — сказала Аграфена.

— Иду.

— Погоди. — Она смотрела мимо него, на торг.

К навесу шла женщина. Молодая — лет двадцати пяти, — в синем сарафане, линялом, в стоптанных чёботах, с ребёнком на руке и с другим за подолом. Шла, оглядываясь, как ходят на торг люди, которые давно на торг не ходили. Ребёнок на руке спал, раскрыв рот. Тот, что за подолом, был мальчишка лет пяти, белоголовый, грязный, и он не смотрел ни на соль, ни на рыбу, а смотрел на калачи у бабы в соседнем ряду, — смотрел так, что Ершов отвёл глаза.

У женщины ничего не было в руках. Ни гуся, ни узла, ни горшка.

Она подошла к прилавку.

— Здравствуй, хозяйка. Соли мне.

— Здравствуй. Что даёшь?

— Деньги.

Аграфена подняла бровь.

— Медь — не возьму, — сказала она тихо, так, чтобы не слышал соседний ряд. — Не держу на неё товара.

— Не медь. — Женщина помолчала. — Пуд. И ещё полпуда.

Она пересадила спящего ребёнка на другую руку, левой развязала узелок на поясе и стала считать на ладони.

Серебро.

Ершов увидел это раньше, чем понял, что видит. Он увидел, как Аграфена перестала вытирать руки. Как баба с калачами в соседнем ряду повернулась. Как торговка рыбой за спиной у женщины привстала и посмотрела через плечо.

Серебра на торгу не видели с Пасхи.

Женщина считала долго, губами. Копейки были светлые, мелкие, но не такие, как бывают у мужиков с покоса, — не стёртые до полногтя. Тёмные, будто их долго держали в тепле, в поту, на теле. Некоторые были погнуты. Она отсчитала двадцать семь — девять алтын, по доске, — ещё раз пересчитала и подала Аграфене на ладони.

Аграфена взяла их, как брала всякие деньги, не глядя, пальцем, — и на одной её палец остановился.

Она взяла эту копейку двумя пальцами и поднесла к глазам. Ершов смотрел через её плечо.

Копейка была пробита. С краю, над головой всадника, — маленькая дырочка, ровная, круглая, будто шилом. В дырочке, как в ушке иглы, застрял обрывок нитки — тёмной, красной или бурой, не разобрать.

— Это откуда? — спросила Аграфена. Не строго — так, как спрашивают, откуда рыба.

— Мужнина, — сказала женщина. — Муж из уезда привёз. Вчера. — Она помолчала. — Жалованье.

— Жалованье, — сказала Аграфена.

— Жалованье. — Женщина смотрела ей в глаза. — Он стрелец. Ефрем Култышев. Стрелецкая слобода, у Арского. Его всякий знает.

— Стрельцам жалованье медью, — сказала Аграфена.

— Нам — медью, — сказала женщина. — А ему в уезде дали. Он с подьячим ездил, по деревням, провожатым. Подьячему — сбор, ему — провожатое. — Она кивнула на копейки. — Не возьмёшь — скажи. Я к другой пойду.

К другой идти было некуда. Сабуровский двор с прошлой осени стоял за приставом, и соль в Казани была одна — эта. Обе это знали.

— Возьму, — сказала Аграфена. — Серебро есть серебро.

Тихона не было — Тихон носил гуся. Аграфена сама взяла совок и насыпала полтора пуда, с горкой. Ершов взвесил — ровно, и немного сверху. Женщина подняла мешок одной рукой — ребёнок на другой так и не проснулся — и пошла.

Мальчишка, уходя, всё оглядывался на калачи.

Аграфена посмотрела ему вслед. Потом взяла из ящика одну копейку — простую, целую — и протянула Ершову.

— Догони, — сказала она. — Калач малому.

Ершов посмотрел на копейку.

— Я?

— Тихона нет.

Ершов взял копейку и пошёл — не побежал, подьячему на торгу бегать не годится, — пошёл быстро, через Рыбный ряд, мимо калачницы, и купил у неё калач, большой, тёплый, — калачница взяла серебро и посмотрела на Ершова так, будто он принёс ей икону, — и догнал женщину у Гостиного двора, и сунул калач мальчишке в руки.

Мальчишка схватил калач обеими руками и сразу откусил, не глядя, кто дал.

Женщина обернулась. Увидела кафтан. Лицо у неё стало не благодарное, а настороженное.

— Это хозяйка, — сказал Ершов. — Соляная.

Женщина ничего не сказала, кивнула коротко и пошла дальше, таща за руку мальчишку, который ел на ходу, роняя крошки в пыль.

Ершов вернулся к навесу.

Аграфена стояла у прилавка и вытаскивала ногтем нитку из пробитой копейки. Вытащила, бросила под прилавок, завернула копейку в тряпицу и положила не в ящик, а в кошель на поясе.

— Ты чего? — спросил Ершов.

— Ничего. Дырявую на торгу не возьмут. — Аграфена затянула кошель. — Весом возьмут. Серебро всё одно.

— Она сказала — с подьячим ездил.

— Слышала.

— С каким подьячим?

— Тебе лучше знать. Ты в избе сидишь, не я. Кого посылали?

Ершов подумал.

Посылали в начале месяца двоих: одного по Ногайской дороге, другого по Арской, — брать с дворов полтинные деньги по государевой грамоте. Сбор был новый, ратный: со всякого двора, который не служит, по полтине, на жалованье ратным людям, — и брать велено было медью, потому что медью государь и платил ратным. Так медь шла из уезда в Казань, а из Казани обратно, ратным, и, как сказал Пантелей, до Москвы не доезжала ни копейки, — Москве от этого сбора была одна бумага. По Ногайской поехал Степан Рукавишников и уже вернулся. По Арской, к черемисе, — Огарков. Матвей Огарков, сосед Ершова по лавке. Вешняков сам его выбрал. Ершов помнил, как Вешняков сказал: «Огаркова. Огарков пишет коротко».

Огарков не вернулся. Ершов не помнил, чтобы кто-то об этом говорил. Ершов вообще не думал об Огаркове с тех пор, как тот уехал, — разве что радовался, что на лавке стало просторнее.

— Огаркова, — сказал он.

— Вернулся?

— Не знаю. — Ершов помолчал. — Стрелец, выходит, вернулся. Вчера.

Аграфена ничего не сказала. Она взяла тряпку и стала вытирать прилавок — там, где лежало серебро, где ничего уже не было.

— Им сбор медью велено брать? — спросила она немного погодя.

— Медью.

— А стрелец жене принёс серебро. — Она провела тряпкой ещё раз. — В поту держанное. Это не жалованье. Жалованье в поту не держат, его сразу несут.

— Может, копил.

— Может, — сказала Аграфена. — Стрелец — копил. С двумя малыми. — Она сложила тряпку. — Иди. Опоздаешь.

Ершов пошёл.

Он прошёл Рыбный ряд, где торговки меняли окуней на яйца и ругались из-за того, сколько яиц за окуня, — одни и те же слова, одним и тем же голосом, — прошёл мимо Моховой будки, где Мохов отпускал квас в долг, под запись мелом на двери, и запись была уже до самой притолоки, — прошёл мимо Гостиного двора, у ворот которого Тихон, вернувшись без гуся, сидел на корточках и пересказывал кому-то, как гусь ущипнул Фёклу, — и Тихон его не заметил, — и стал подниматься к кремлю, по взвозу, по жаре, в кафтане.

На середине взвоза он остановился.

Шапки на нём не было.

Он постоял, подумал, — до избы было ближе, чем до лавки, — и пошёл назад.

Аграфена стояла под навесом. Шапка лежала на весах, на той чашке, у которой он стоял, и чашка с шапкой опустилась, а пустая поднялась.

— Фунт, — сказала Аграфена. — Твоя шапка.

— С пылью.

— С пылью, — согласилась она и подала ему шапку. — Теперь точно опоздаешь.

Глава вторая. Огарков

Ершов опоздал не намного — к тому времени, как он поднялся в избу, обедня в Благовещенском ещё не отошла, — но опоздал, и это было видно по тому, что все уже сидели.

Вешняков сидел за дьяковым столом. Пантелей — за своим, у печи, над книгой. Рукавишников, вернувшийся с Ногайской дороги на прошлой неделе, — на лавке, где у него был угол, загорелый, облупленный, с повязанной тряпкой шеей: его в дороге покусали слепни. Сторож спал у двери на табурете. Огарковское место у окна — рядом с Ершовым, по той же лавке, — было пустое: чернильница, закрытая тряпицей, нож, песочница, связка перьев, перетянутая ниткой, как Огарков всегда перетягивал, чтобы не растащили.

У двери стоял стрелец.

Ершов прошёл к своему окну, снял шапку, положил её на подоконник, где тёмное пятно, — и только тогда понял, что все молчат, потому что ждали его.

— Тимофей Андреевич, — сказал Вешняков. — Садись.

Ершов сел.

— Ефрем. — Вешняков повернулся к стрельцу. — Сначала. Как голове говорил.

Стрелец шагнул от двери. Он был невысокий, широкий, с короткой шеей, в синем стрелецком кафтане, вытертом на плечах до белизны, без бердыша — бердыш он оставил у сторожа, сторож его так и держал во сне, обняв, — и с обветренным, тёмным лицом, на котором светлые брови казались наклеенными. Лет ему было за тридцать. Он держал шапку обеими руками у живота и говорил ровно, глядя Вешнякову в стол, как говорят люди, которые одно и то же рассказали уже два раза и знают, где будут спрашивать.

— Выехали на Казанскую, восьмого числа, — сказал он. — Я и подьячий. Он на телеге, я верхом. Ехали по Арской, на Арск, потом в сторону, к черемисе, в Шудерсольскую сотню. Там деревень шесть. Ходили по дворам. Сотник с нами ходил. Подьячий брал полтины, писал. Я при нём стоял. — Он помолчал. — Ничего не было. Черемиса давала. Не все сразу — кто сегодня, кто завтра, кто через сотника. Но давали.

— Медью, — сказал Вешняков.

— Медью. Как велено.

— Сколько собрали?

— Не знаю, — сказал стрелец. — Я грамоте не умею. Он считал. У него книга. — Он показал руками что-то размером с половину столешницы. — И сумка. Сумку он с плеча не снимал. Спал с ней. Я ему говорю: дай, понесу, — он не даёт.

Ершов это знал. Огарков ничего никому не давал. Перья перетягивал ниткой.

— Дальше.

— В последней деревне, в Шудерсоле, — там у них роща. Кереметь. — Стрелец сказал это слово так, как говорят на посаде «кабак»: зная, что это, и не одобряя. — Под самой деревней, за полем. Большая. Липы, дубы. Сотник сказал: туда не ходить. Им туда нельзя без дела, а нам — никак нельзя. Подьячий сказал: ладно. — Он помолчал. — Двадцатого числа это было. В воскресенье. Ильин день. Мы кончили в Шудерсоле к вечеру и хотели наутро ехать назад. Подьячий сел у телеги, пересчитал, записал. Потом встал и пошёл. Я говорю: куда? Он говорит: по нужде. И пошёл. В ту сторону. — Он кивнул куда-то вбок, в стену, будто роща была за стеной избы. — К роще. С сумкой.

— По нужде — с сумкой, — сказал Вешняков.

— С сумкой. Он её не снимал.

— И?

— И не пришёл. — Стрелец поднял глаза от стола. — Я ждал. Стемнело. Я пошёл туда — по полю, до края. Кричал. Ничего. В рощу не пошёл. Ночь была, и… — Он не договорил. — Утром пошёл к сотнику. Сотник собрал мужиков. Пошли к роще. Они вошли, а меня не пустили. Встали поперёк, вот так, — он развёл руки с шапкой, — и не пускают. Сотник сказал: нельзя тебе. Мы сами. Они ходили до обеда. Вышли, сказали: нет его. Нигде нет. — Он помолчал. — Я ещё день ждал. Они больше в рощу не ходили и меня не пускали. Мужики на меня смотрели… — Он поискал слово. — Нехорошо. Сотник сказал: езжай в Казань, скажи. Я поехал.

— Один.

— Один. Телегу подьячего там оставил, у сотника. Лошадь его — там же. Я на своей. — Он помолчал. — Что я там один сделаю? Их деревня.

Вешняков ничего не сказал.

В избе было слышно, как Пантелей скребёт ногтем по странице: он всегда скрёб, когда слушал.

— Голове сказал, — сказал Вешняков. — Голова тебя ко мне прислал. Так?

— Так.

— Что голова сказал?

Стрелец замялся.

— Говори.

— Голова сказал: черемиса подьячего убила. — Стрелец смотрел в стол. — За кереметь. Что он туда вошёл, а им нельзя, и они его… — Он не договорил. — Голова сказал, у них такое бывает. Что они там скотину режут и кровь льют, и что если кто чужой войдёт…

— Голова там был?

— Нет.

— А ты что думаешь?

Стрелец помолчал. Потом сказал:

— Я не знаю, что думать. — Он сказал это просто, без нажима. — Я его не видел, как он вошёл. Видел — пошёл. Потом — нет его. Они меня не пустили. Вот что видел.

Ершов смотрел на него и думал, что так говорят люди, которые не врут. Или люди, которые врут очень давно и хорошо. Он не умел отличить одно от другого и не знал никого, кто умел.

— Ступай к сторожу, — сказал Вешняков. — Жди.

Стрелец поклонился, вышел. Было слышно, как он будит сторожа, чтобы забрать бердыш, и как сторож, проснувшись, не хочет отдавать.

Вешняков посмотрел на Ершова.

— Огарков, — сказал он.

— Слышал.

— Ты с ним рядом сидел.

— Сидел.

— Что за человек?

Ершов подумал.

Он сидел с Огарковым рядом третий год — с тех пор как Огаркова взяли в избу из Устюга, — и не знал о нём почти ничего. Знал, что Огарков пишет быстро и чисто. Знал, что Огарков всегда кончает раньше и потом сидит и ждёт, сложив руки, и смотрит, как Ершов пишет, и иногда говорит: «Ты, Тимофей Андреевич, как будто на кругу кожу тянешь». Знал, что у него мать на посаде, у Проломной, и что по субботам он ходит к матери. Знал, что он должен Пантелею два алтына, а Рукавишникову — гривну, и сколько-то ещё кому-то на торгу. Знал, что он хотел в Москву, в приказ, в любой, — и что Вешняков ему это когда-то сказал: годишься. Знал, что Огарков любит пироги с горохом и не любит с рыбой.

Это было всё. Три года.

— Пишет коротко, — сказал Ершов.

Вешняков посмотрел на него. Ершов не отвёл глаз, но и не стал объяснять, — он сказал правду, и правда была такая.

— Пишет коротко, — согласился Вешняков. Он не обиделся. — Поэтому я его и послал. Сбор новый. Черемиса по-русски не читает. Надо было записать быстро, двор за двором, полтину за полтиной, и чтоб в книге было видно, кто дал, кто нет, — без лишнего. Огарков так пишет. Ты бы им там житие каждого двора написал.

— Написал бы, — сказал Ершов.

— Вот. — Вешняков постучал пальцем по столу. Потом сказал, не меняя голоса: — Пантелей. Найди мне память, что я ему давал. С какого дня, по каким деревням.

Пантелей встал, кряхтя, и пошёл к ларю.

Воевода вошёл, когда Пантелей ещё рылся в ларе.

Он вошёл не так, как входил при дьяке, — медленно, обмахиваясь, через сени, с остановками, — а сразу, быстро, будто за ним гнались: распахнул дверь, перешагнул порог и встал. Он был без платка. Лицо у него было красное, мокрое, и Ершов сначала подумал — жара, а потом понял: нет, не жара.

Все встали.

— Ефим Ларионович, — сказал воевода. — Мне голова сказал.

— Знаю. Стрелец у сторожа.

— Подьячий.

— Подьячий, — сказал Вешняков. — Огарков. С полтинными деньгами.

— С государевыми деньгами! — Воевода не сел. Он ходил — от двери к печи, от печи к двери, три шага туда, три обратно, — и все в избе стояли и поворачивали головы за ним. — Черемиса убила государева подьячего с государевыми деньгами. На сборе. Ты понимаешь, что это? — Он остановился. — Из Уфы пишут, что башкирцы неспокойны. Что в Закамье шатость. Что татары по Ногайской дороге слушают, что им из-за Камы говорят. А тут черемиса подьячего в своей керемети… — Он не договорил. — Полусотню. Сегодня. Голове скажу. Сотника — сюда, в железах. Из деревни — пятерых в аманаты, лучших, стариков. Рощу их…

Он опять не договорил. Никто в избе не знал, что он хотел сказать про рощу. Может быть, он и сам не знал.

Вешняков стоял за столом.

— Государь воевода, — сказал он. — Пошлёшь полсотни — привезёшь бунт.

Воевода остановился.

— Что?

— Полсотни стрельцов в черемисскую сотню в июле, — сказал Вешняков, — когда у них покос, когда сбор только взяли — по полтине со двора, медью, за которую им на торгу ничего не дадут, — и взять пятерых стариков в железа. — Он говорил ровно, не повышая голоса, будто читал вслух выписку. — Государь воевода. Мы не знаем, убит ли он. Мы знаем, что он пошёл к роще и что стрелец его больше не видел. Это всё, что мы знаем. — Он помолчал. — Если он убит — найдём. Если не убит — найдём тоже. Но если пошлём полсотни, а он, к примеру, утонул в болоте, — мы черемисе дадим причину. А у неё, как ты сам говоришь, и без нас за Камой советчики.

Воевода смотрел на него.

— А если убит?

— Тогда возьмём того, кто убил. Одного. Не пятерых.

— А сбор?

— Сбор был при Огаркове. — Вешняков помолчал. — Найдём Огаркова — узнаем, где сбор.

Воевода долго молчал. Потом сел на лавку, на то место, где сидел всегда, — у дьякова стола, сбоку, — и вытер лицо рукавом, потому что платка у него не было.

— Кого пошлёшь? — спросил он.

— Одного человека. С толмачом. И Култышева — для чести, не для боя. Он дорогу знает и сотника знает.

— Кого?

Вешняков повернул голову.

— Тимофей Андреевич, — сказал он.

Ершов это знал. Он понял это ещё тогда, когда Вешняков спросил его, что за человек Огарков, — и даже, может быть, раньше, когда все ждали, пока он сядет.

— Почему я? — спросил он всё равно.

— Потому что ты долго пишешь, — сказал Вешняков. — Там надо долго.

Рукавишников на лавке хмыкнул и тут же сделал вид, что кашлянул.

— Ибрагима с тобой, — сказал Вешняков. — Сотник, говорит Култышев, по-татарски знает, а по-русски говорит так, как я по-черемисски. Черемисского толмача в избе нет. Онисим в воеводской избе по-черемисски знает три слова, и два из них, я думаю, бранные. — Он помолчал. — Ибрагим с сотником договорится. А с деревней — как Бог даст.

— Когда?

— В субботу. Завтра соберись. — Вешняков посмотрел на воеводу. — Государь воевода. Я отпишу сам. Что послан сыщик, а не полусотня. И почему.

Воевода сидел и смотрел в пол. Потом поднял голову.

— Отпишешь сам, — сказал он. — И отвечать будешь сам. — Он встал. — Не найдёт за две недели — пошлю полусотню. Без тебя.

— Две недели, — сказал Вешняков.

Воевода ушёл. Дверь за ним осталась открытой, и в избу потянуло жаром со двора, и стало слышно, как у колодца гремит ведро.

Пантелей стоял у ларя с листом в руке. Он стоял так, видно, всё время, пока говорил воевода, — не решаясь подойти.

— Нашёл, — сказал он.

Вешняков взял у него лист, прочёл — быстро, по-своему, сверху вниз, не шевеля губами, — сложил вдвое и положил не на стол, не в стопку, где лежали памяти, а в ящик своего стола. Задвинул ящик.

Ершов это видел. Пантелей это видел. Рукавишников, кажется, не видел: он развязывал тряпку на шее и шипел.

Никто ничего не сказал.

— Тимофей Андреевич, — сказал Вешняков. — Возьми у Пантелея роспись деревень, сколько дворов, кто сотник. С Култышевым поговори. Кормовые получишь у Пантелея на троих, на две недели. — Он помолчал. — И к Огарковой зайди. К матери. Она вчера приходила. Скажи — ищем.

— Я?

— Ты с ним рядом сидел.

Ершов ничего не ответил.

Мать Огаркова жила у Проломной, в переулке, в избе на одно окно, и Ершов шёл к ней после обеда, по жаре, и всю дорогу думал, что ей скажет, и не придумал.

Он ничего ей не сказал. Сказала она.

Она была маленькая, сухая, в чёрном — не по сыну, а так, по вдовству, давнему, — и встретила его у ворот, будто ждала у ворот с утра. Она не спросила, кто он. Она посмотрела на кафтан и сказала:

— Из избы.

— Из избы.

— Матюшу ищете?

— Ищем.

— Ищите, — сказала она. — Найдёте — скажите ему: пирог с горохом у меня в печи с субботы. Засох уж. Пусть не ругается. Новый спеку.

И пошла в избу, и закрыла дверь.

Ершов постоял у ворот. Потом пошёл назад.

Култышев ждал его у Спасских ворот. Он сидел на камне у стены, в тени, с бердышом на коленях, и, увидев Ершова, встал.

Пахом-воротник, в своей будке, повернул к ним правое ухо.

— Подьячий, — сказал Култышев. — Мне голова сказал — с тобой ехать.

— Со мной.

— Когда?

— В субботу. С рассветом. От Арских ворот.

Култышев кивнул. Подумал.

— Кормовые как дадут? Медью?

— Медью.

— Тогда я хлеба своего возьму, — сказал Култышев. — Там на медь не продадут. — Он подумал ещё. — И тебе, подьячий, совет: возьми серебра, если есть. Хоть немного. Там, в уезде, медь — что щепки. Я в этот раз видел.

— Спасибо, — сказал Ершов.

— Не за что, — сказал Култышев, закинул бердыш на плечо и пошёл к Арским воротам, к себе в слободу, широкой, неторопливой, чуть косолапой стрелецкой походкой, — и Пахом смотрел ему вслед, повернув голову, пока тот не свернул за угол.

— Хороший стрелец, — сказал Пахом. — Мне в Петровки рыбу носил.

— Какую?

— Леща. — Пахом подумал. — Хорошего леща. Медью я ему дал. Он взял.

Глава третья. Сборы

— Сапоги вторые, — сказала Аграфена.

— Не надо.

— Надо. — Она положила вторые сапоги на лавку, к мешку. — Там болото.