Полтина медью

— Там не болото. Там деревни.

— Деревни на болоте. — Аграфена взяла из сундука рубаху, посмотрела на свет, нашла дырку под мышкой, отложила, взяла другую. — Огарков утонул в болоте, ты слышал. Вешняков сам сказал.

— Вешняков сказал — «к примеру».

— Вот. К примеру. — Рубаха легла на сапоги. — Онучи. Две пары. Нет, три.

Ершов сидел на лавке у стола и смотрел, как его собирают.

Собирали его с обеда. Он вернулся из избы рано — Вешняков отпустил, сказав, что в избе ему делать нечего, пусть собирается, — и застал Аграфену уже дома, хотя лавку она закрывала, когда солнце уходило за Гостиный двор, не раньше. Лавку закрыл Тихон. Аграфена с полудня стояла в горнице над раскрытым сундуком — его, Ершовым сундуком, который год назад прикатили от Акулины на тачке, — и вынимала из него всё, что в нём было, и раскладывала по лавкам, и смотрела на каждую вещь так, как смотрела на соль, которую ей привозили с Камы: сколько здесь, и какая, и не подмочена ли.

Сундук был почти пустой. За год в нём ничего не прибавилось, кроме свадебного кафтана, который Аграфена туда не клала, потому что свадебный кафтан в дорогу не берут, и Ершов не понимал, зачем она вынула его и повесила на гвоздь.

— Проветрить, — сказала Аграфена, хотя он не спрашивал. — Раз вынула.

Фёкла пришла из сеней с горшком, поставила его на стол и тоже стала смотреть, как собирают.

— Дёготь, — сказала Фёкла.

— Не надо дёготь, — сказал Ершов.

— Там комар, — сказала Фёкла. — Мой брат в Арском остроге служил, в поле стоял. Говорит, комар там — с воробья. Без дёгтя к утру лица нет. Одна шишка.

— Я не буду мазаться дёгтем.

— Будешь, — сказала Аграфена, не оборачиваясь. — Фёкла, налей ему в рожок. В тот, что от пороха.

— От пороха пахнет.

— От дёгтя тоже пахнет. Одно другое перебьёт.

Фёкла ушла за дёгтем. Ершов вздохнул.

Он знал, что спорить с Аграфеной о вещах бесполезно, — это он понял ещё в первую зиму, когда пытался отстоять свою старую шубу, которую Аграфена назвала «псиной» и отдала Тихону, и Тихон носил её до весны, и шуба ему была по колено, — и всё-таки спорил, потому что, пока спорили о сапогах и дёгте, можно было не говорить о другом.

О другом они не говорили.

Год. Без месяца почти. Он ни разу никуда не уезжал за этот год дольше чем на день — в Свияжск с отпиской и назад, в Нижний Услон к монастырскому старцу за сказкой и назад, — и всякий раз возвращался к ночи, мокрый или пыльный, и Аграфена встречала его у ворот или не встречала, смотря по тому, что было в лавке. Теперь он уезжал на две недели. Воевода дал две. Аграфена, когда он сказал ей про две, посмотрела на него, подумала и сказала: «Значит, три». И больше про это ничего не сказала.

Она вынула из сундука Псалтирь, подержала, положила обратно.

— Псалтирь не берёшь?

— Не беру.

— Возьми. Читать будешь.

— Когда?

— Когда ждать будешь. — Она опять вынула Псалтирь. — Ты там будешь ждать. Черемиса тебя ждать заставит. Им торопиться некуда, они у себя дома. Это ты к ним пришёл. — Она положила Псалтирь на рубаху. — Мой первый к черемисе за мёдом ездил. Один раз. Неделю ждал, пока ему сказали, что мёда нет. А мёд был. Им просто не хотелось.

Ершов посмотрел на неё. Она редко говорила о первом муже, и всегда так — между делом, через вещь, будто он был не человек, а мера: один раз ездил, неделю ждал.

— А потом? — спросил он.

— Потом дали. — Аграфена пожала плечами. — Через неделю. Он им понравился, сказал. Они его неделю смотрели, а потом он им понравился. — Она подумала. — Ты им не понравишься.

— Почему?

— Ты пишешь.

Ибрагим пришёл к ужину, как приходил теперь почти каждый вечер с тех пор, как Байбулатовы съехали за Казанку, — без стука, через двор, мимо Мурки, которая его не любила и всегда отходила в сторону, когда он шёл, — и сел на лавку у двери, на своё место, и Фёкла, не спрашивая, поставила перед ним миску.

Он ел молча, долго, как ел всегда, обстоятельно, по-татарски, — сначала хлеб, потом всё остальное, — и, только доев, вытер миску коркой и сказал:

— Не поеду.

— Поедешь, — сказал Ершов.

— Поеду, — согласился Ибрагим. — Но не хочу. — Он поставил миску на лавку. — Ты знаешь, как черемиса татар любит?

— Как?

— Как ты дёготь. — Ибрагим кивнул на рожок, который Фёкла принесла и поставила на стол, рядом с горшком, и от рожка по горнице уже шёл густой, чёрный, лесной запах. — Они нас помнят. Мы у них сто лет брали. Ясак брали, людей брали, мёд брали, землю. Казанский хан брал, мурзы брали. Потом пришли вы и тоже стали брать, только вы пишете, а мы не писали. — Он подумал. — Они, может, вас даже больше любят. Вы хоть пишете, сколько взяли.

— А сотник по-татарски знает.

— Знает. Потому и знает, что мы у них брали. — Ибрагим взял корку, которой вытер миску, и съел её. — Он со мной говорить будет. А думать будет — вот татарин пришёл. Опять.

— Ты крещёный.

— Это ты знаешь, что я крещёный. — Ибрагим посмотрел на Ершова. — А он посмотрит на меня и увидит то, что увидит.

Онисим пришёл, когда уже зажгли лучину.

Он пришёл не через двор, как Ибрагим, а через ворота, постучав, и долго ждал, пока Тихон откроет, и вошёл в горницу, сняв шапку ещё в сенях, и поклонился образам, потом Аграфене, потом Ершову, потом — помедлив — Ибрагиму. Он был в своём всегдашнем тёмном кафтане, длинный, сухой, лет пятидесяти, с длинным лицом, и держал под мышкой свёрнутый лист.

— Огрофена Петровна. Тимофей Андреевич. — Он помолчал. — Ибрагим.

— Онисим, — сказал Ибрагим.

После прошлого лета они называли друг друга по имени и без отчества, и Онисим каждый раз произносил это «Ибрагим» так, будто ставил подпись под чем-то важным, а Ибрагим отвечал ему коротко, как пароль. Ершов так и не понял, друзья они или нет. Аграфена говорила, что друзья: у мужчин дружба и есть, когда двое не знают, о чём говорить, и всё равно говорят.

— Я слышал — едете, — сказал Онисим. — К черемисе.

— Едем.

— Я принёс. — Онисим развернул лист и положил на стол, под лучину, рядом с дёгтем. — Тут слова. Черемисские. — Он посмотрел на Ибрагима. — Ты по-черемисски не знаешь.

— Не знаю.

— Я тоже не знаю, — сказал Онисим. — Но у воеводы на дворе ярыжка есть, черемисин, из-под Царёвококшайска, крещёный, Петрушкой зовут. Я у него с обедни сидел. Спрашивал, он говорил, я записывал. — Он провёл длинным пальцем по листу. — Тут сорок слов. По-русски — и как по-ихнему. Хлеб, вода, лошадь, дорога, дай, не дам, где, когда, сколько, день, ночь…

Ибрагим взял лист, поднёс к лучине и стал читать — медленно, шевеля губами.

— «Кугыза», — прочёл он. — Это что?

— Это — «старик», — сказал Онисим. — Почтенный. Так у них говорят старшему. Петрушка сказал: сотнику так говорить, ему понравится.

— А сотник старый?

Онисим подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Петрушка не говорил.

Ершов посмотрел на Ибрагима. Ибрагим посмотрел на Ершова.

— Спасибо, Онисим, — сказал Ибрагим и сложил лист вчетверо, бережно, и положил себе за пазуху. — Пригодится.

Онисима посадили за стол. Фёкла поставила ему миску — щи, постные, пятница, — и он ел, держа ложку так, как держат перо, тремя пальцами, и рассказывал Ибрагиму, как его молодым приставили в Москве к калмыцким послам и он записывал у них слова, и как один посол научил его калмыцкому слову, которое Онисим потом сказал другому послу, и того посла пришлось отпаивать, — и Ибрагим слушал, кивал, и спрашивал, что за слово, и Онисим отвечал, что не скажет, потому что дал себе зарок.

Аграфена сидела на сундуке и шила.

Она зашивала дырку под мышкой у той рубахи, которую отложила, — хотя рубаху эту в мешок уже не положила и класть не собиралась, — и Ершов смотрел, как она шьёт, и думал, что надо бы ей что-нибудь сказать, и не знал что.

— Тот стрелец, — сказала Аграфена, не поднимая головы. — Он с тобой едет?

— Култышев. Едет.

— Жена у него — та, вчерашняя. С калачом.

— Знаю.

— Я про копейку думала. — Она перекусила нитку. — Ту, дырявую. Нитка в ней была. Красная. Такую нитку…

— Огрофена, — сказал Ершов. — Ты уже говорила.

Аграфена подняла голову и посмотрела на него.

Он сказал это не грубо. Он сказал это устало — потому что весь день думал об Огаркове, о матери Огаркова с её пирогом, о ящике Вешнякова, о воеводе без платка, о двух неделях, о том, что он не знает, как разговаривать с людьми, которые не говорят по-русски и не хотят с ним говорить ни на каком языке, — и копейка с ниткой была последнее, о чём он сейчас мог думать.

— Говорила, — согласилась Аграфена.

И больше ничего не сказала. Опустила голову, взяла другую рубаху и стала искать на ней дырку, которой на ней не было.

Онисим посмотрел на Аграфену, потом на Ершова, потом в миску. Ибрагим вытер усы.

— Онисим, — сказал Ибрагим. — А «спасибо» как по-ихнему?

Онисим полез за пазуху к Ибрагиму, будто за своим, вспомнил, что лист уже не его, и сказал:

— Там есть. Седьмое слово.

Ночью Ершов долго не спал.

Было душно. Окно в горнице было открыто — Аграфена всегда открывала летом, — и с Булака тянуло сыростью, а со двора — дёгтем, потому что рожок Фёкла поставила на окно, чтобы в горнице не пахло, и теперь пахло и в горнице, и во дворе, и, наверное, на всей улице. Где-то у Кабана выли собаки. Под окном Тихон, которому было жарко в сенях, спал на телеге и храпел.

Аграфена лежала к нему спиной.

Он не знал, спит она или нет. Он хотел спросить. Не спросил.

— Серебро в шапке, — сказала Аграфена в темноту, не поворачиваясь. — Под подкладкой. Зашила.

— Сколько?

— Сколько есть. — Она помолчала. — Привезёшь, что останется. Я сосчитаю.

— Я не потрачу.

— Потратишь, — сказала Аграфена. — Там медь не берут. Ты сам видел — у меня не берут, а там тем более. — Она подумала. — Не трать на глупости. Трать на дело.

— На какое?

— Сам поймёшь, — сказала Аграфена и, кажется, сразу уснула.

Выезжали в субботу, с рассветом, от Арских ворот.

Ибрагим опоздал. Култышев был уже там — верхом, на своём мерине, рыжем, с белой звездой, с бердышом поперёк седла и с мешком хлеба за спиной, — и, увидев Ершова, снял шапку. Ершову дали казённую лошадь из воеводской конюшни — серую, старую, с провисшей спиной и равнодушными глазами, — и конюх, подводя её, сказал: «Смирная. Ты её не торопи, подьячий. Она не любит». Ершов ездил верхом плохо и сам не любил, когда торопят, так что они с лошадью, кажется, сразу поняли друг друга.

Ибрагим пришёл пешком, ведя свою лошадь в поводу, — у неё сбилась подкова, и он полночи искал кузнеца, — и сразу, ещё не дойдя, потянул носом.

— Дёготь, — сказал он.

— Дёготь, — сказал Ершов.

— И гусь.

— И гусь.

Гуся Фёкла зажарила с вечера и завернула в холстину, и теперь он лежал у Ершова в сумке, поверх дёгтя, и пах сквозь холстину так, что серая лошадь всё время поворачивала голову и смотрела на сумку.

— Тот? — спросил Ибрагим.

— Тот, — сказал Ершов. — Фёкла сказала: ущипнул — получил.

Култышев засмеялся — коротко, хорошо, по-стрелецки, — надел шапку и повернул мерина к Арскому полю.

Глава четвёртая. Арская дорога

К полудню Ершов понял, что не чувствует ног, а к вечеру — что лучше бы не чувствовал.

Серая лошадь шла шагом. Она шла шагом с самых Арских ворот и, кажется, не знала, что можно ехать быстрее. Ершов её не торопил — конюх сказал не торопить, — и она это ценила: шла ровно, мерно, опустив голову, и каждые полверсты останавливалась, чтобы сорвать с обочины пучок травы, и Ершов ждал, пока она сорвёт. Култышев сначала оглядывался, потом перестал оглядываться и стал отъезжать вперёд, до поворота, и там ждать, стоя в тени, — а когда Ершов доезжал, снова трогался. Ибрагим ехал рядом с Ершовым и молчал.

Арское поле кончилось сразу за последними огородами, и дальше пошли поля чужие — рожь, высокая, уже желтеющая, овёс, ещё зелёный, гречиха в цвету, — потом лес, потом опять поля, потом опять лес. Дорога шла то по солнцу, то по тени, и на солнце было так, что на кафтане, на плечах, выступала соль, а в тени налетали слепни.

Слепни были серые, длинные, тихие. Они садились беззвучно и кусали сразу, без примерки, — в шею, в запястье, в щиколотку между онучей и сапогом, — и после укуса шла кровь, и место вспухало, и чесалось до вечера. Лошадям доставалось больше. Серая лошадь мотала головой и хлестала себя хвостом по бокам, и хвост попадал Ершову по ноге, и Ершов терпел.

— Дёготь, — сказал Ибрагим к полудню.

— Что?

— Ты мажешься?

— Нет.

— Почему?

— Пахнет.

Ибрагим посмотрел на него, на его шею, на которой уже было четыре вздутых пятна, и ничего не сказал. Потом, к вечеру, когда слепни ушли, а из леса потянуло сыростью и вышел комар, Ибрагим подъехал вплотную и сказал: «Дай». Ершов дал ему рожок. Ибрагим вылил дёготь себе на ладонь и намазал лицо, шею, руки — густо, как мажут колесо, — и вернул рожок, и Ершов, посмотрев на него, на его чёрное, блестящее, довольное лицо, тоже намазался.

Култышев, дождавшись их у поворота, посмотрел на обоих и ничего не сказал. Он мазался с утра.

Ночевали в деревне у дороги, верстах в тридцати от Казани, у русского мужика, который за постой не взял ничего, потому что Култышев у него в прошлый раз ночевал тоже и мужик его помнил. Изба была курная, низкая, полная детей и мух. Ершов слез с лошади и не смог сразу стоять — ноги не сходились, будто между ними так и осталось седло, — и стоял, держась за луку, пока не прошло, а Култышев снимал с мерина вьюк и не смотрел на него, из вежливости.

— Первый день так, — сказал Култышев, не оборачиваясь. — На второй хуже. На третий привыкнешь.

— А если не привыкну?

— Тогда приедем, — сказал Култышев.

Поели гуся.

Гусь за день пропах дёгтем насквозь — Фёкла завернула его в холстину, а холстину Ершов положил на рожок, и рожок, видно, подтекал, — и есть его было как есть смолёную лодку. Ибрагим отрезал себе ногу, понюхал, сказал: «Ничего» — и съел. Култышев съел крыло и сказал, что такого гуся он не ел даже в походе. Хозяйские дети смотрели на гуся с полатей, и Ершов отдал им остов, и дети ели его в темноте, грызли, и было слышно, как трещат кости.

Ночью Ершов лежал на лавке, на животе, потому что на спине лежать было нельзя, и слушал, как храпит Култышев на полу и как Ибрагим во сне говорит что-то по-татарски.

— Тимофей Андреевич, — сказал Ибрагим в темноте, уже не во сне.

— Что?

— Ты ей вчера не дал сказать.

Ершов не ответил.

— Про копейку, — сказал Ибрагим. — Она про копейку хотела. Ты сказал: говорила. Она замолчала.

— Она уже говорила.

— Я знаю, что говорила. — Ибрагим помолчал. — Я тоже жене так говорю. Потом жалею.

— Ты жалеешь?

— Особенно после слов «я же говорила», — сказал Ибрагим и отвернулся к стене.

На второй день было хуже.

Култышев не соврал. Утром Ершов сел в седло, как садятся на раскалённую сковороду, и первые две версты ехал стоя в стременах, а потом устал стоять и сел, и с тех пор сидел, глядя перед собой и думая о посторонних вещах: о мостовых на Проломной, о том, что в избе сейчас Пантелей опять опоздал к обедне, о том, сколько дворов в Шудерсольской сотне по росписи, — сто двадцать шесть, — и сколько это будет полтин, и сколько это будет в рублях, — шестьдесят три, — и какой это будет мешок, если медью: небольшой, фунтов семь, но тяжёлый. И почему Огарков не снимал его даже во сне, будто боялся оставить.

Култышев ехал впереди, но уже не уезжал. Он, кажется, понял, что серую лошадь не переждёшь, и приноровился к ней: ехал на полкорпуса впереди, и говорил, не поворачивая головы, и Ершов слышал его хорошо, потому что в лесу было тихо.

Култышев говорил о дороге.

Он знал её всю. Знал, где брод и где нет, где после дождя проезжая колея, а где топь, где деревня русская, где татарская, где чувашская, где можно напоить лошадей, а где колодец с гнилой водой, и кто в какой деревне староста, и у кого в какой деревне собака злая. Он рассказывал это ровно и толково, как рассказывают служилые люди, которые много ездили и привыкли, что от того, что они знают, зависит, доедут ли они.

На броде через речку, мелкую, каменистую, с быстрой холодной водой, он слез с мерина, перевёл его, потом вернулся пешком, по колено в воде, и перевёл серую лошадь, держа её под уздцы, потому что серая лошадь встала в воде и не хотела дальше, а Ершов не знал, что с ней делать. Ибрагим переехал сам.

— Спасибо, — сказал Ершов на том берегу.

— Не за что, — сказал Култышев и выжал онучи.

Потом они стояли у брода, пока лошади пили, и Култышев сидел на камне и перематывал онучи, и Ершов спросил его — просто чтобы спросить:

— Огарков какой был в дороге?

Култышев подумал.

— Скупой, — сказал он. Без злобы, так, как сказал бы «рыжий». — Сумку не снимал. Ел своё, не делился. Мне ничего не дал за всю дорогу. Я ему говорю: подьячий, провожатое бы мне, хоть что. Он говорит: провожатое тебе голова даст, медью, по росписи. Я говорю: медью я и так получаю. Он говорит: ну, значит, получишь. — Култышев затянул онучу. — Такой человек. Не худой. Скупой. Он по дворам ходил — у черемисы каждую полтину на зуб пробовал. Медь — на зуб. — Он засмеялся. — Медь-то зачем на зуб? Её хоть грызи.

— А сотник?

— Сотник — тот хороший. — Култышев встал, притопнул, проверяя онучу. — Нас кормил. Мне мёду дал, с собой. Жене. Я ему говорю: чем отдам? Он говорит: ничем. Мы, говорит, гостям даём.

Ершов кивнул. Вода у брода была холодная, лошади пили долго, и он думал о том, что Култышев хорошо говорит о людях: подьячий у него скупой, а не худой, а сотник хороший.

В Арск въехали к вечеру второго дня.

Арск был острог на горе, деревянный, с башнями и пушками на раскатах, — и под острогом посад, русский, а ниже, ближе к дороге, татарские дворы. Пахло навозом и печёным хлебом. Был воскресный вечер. У церкви в остроге звонили к вечерне. На брёвнах у одного из татарских дворов сидели старики в маленьких круглых шапках и смотрели на проезжих.

Ибрагим, проезжая мимо них, сказал им что-то. Старики ответили. Один засмеялся.

— Что сказал? — спросил Ершов.

— Сказал, что мы с подьячим едем к черемисе, — ответил Ибрагим. — Он сказал: зачем? Я сказал: подьячего ищем. Он сказал: того, который у черемисы полтины брал? Я сказал: того. Он сказал: найдёте — не отдавайте им обратно.

— И засмеялся.

— Засмеялся.

— А что тут смешного?

Ибрагим подумал.

— Ничего, — сказал он. — Он старый.

Култышев не остановился у острога. Он сказал, что в Арске на ночь встать — до обеда завтра не выберешься: арский воевода любит расспрашивать, кто едет, куда, зачем, а потом угощать и опять расспрашивать, — и что верстах в пяти за Арском есть деревня, татарская, где он в прошлый раз стоял и где дадут ночевать без расспросов. Ершов, который не хотел, чтобы его угощали и расспрашивали, согласился сразу. Ибрагим посмотрел на Култышева, потом на острог, потом на стариков у двора, и тоже согласился.

Ночевали в татарской деревне, у старика, который говорил с Ибрагимом долго и тихо, а с Ершовым — никак, но постелил ему кошму, чистую, и принёс кислого молока, и Ершов выпил его и уснул, не дождавшись, пока лошадей расседлают.

На третий день лес стал другим.

Ершов не сразу понял, в чём. Деревья были те же — липа, дуб, клён, берёза, — и дорога та же, только уже, колея на одну телегу, с травой посередине. Но лес был не такой, как под Казанью. Под Казанью лес был порубленный, исхоженный, с пнями, с кострищами, с тропами в каждую сторону. Тут пней не было. Деревья стояли старые, толстые, такие, что вдвоём не обхватишь, и между ними — тень, высокая, как в церкви, и прохладная.

И на деревьях были знаки.

Ершов увидел первый, когда серая лошадь остановилась сорвать траву, и он, ожидая, поднял глаза. На стволе липы, на высоте человеческого роста, был вырублен знак — не буква, не крест, а что-то вроде вилки с загнутым зубцом, — и вокруг знака кора наплыла, затянула его край, видно, рубили давно. Выше, на высоте двух или трёх человек, в стволе было отверстие, прямоугольное, закрытое доской, и к доске вела старая обтёсанная жердь с сучьями-ступенями.

— Это что? — спросил Ершов.

— Борть, — сказал Култышев, обернувшись. — Пчёлы. — Он показал на знак. — А это — чья. Ихнее знамя. У каждого своё. У отца было, у сына будет. Кто чужую борть тронет — тому…

Он не договорил.

— Что?

— У них по-разному, — сказал Култышев. — Раньше, говорят, убивали. Теперь — платят. — Он помолчал. — Подьячий тоже спрашивал. Тоже смотрел. Он всё на эти знамёна смотрел. Говорит: как они без грамоты знают, чьё? Я говорю: они знают. Они, говорит, знают, а в книге не записано. Непорядок.

Ершов смотрел на знак.

Потом серая лошадь, дожевав траву, пошла дальше, и он увидел второй знак, на дубе, — другой, похожий на птичью лапу, — и третий, на липе, опять другой, — и понял, что знаки здесь на каждом втором дереве, что лес не ничей, что весь он поделен и записан, только не буквами, — и что он, Ершов, не может прочесть в нём ничего.

Это ему не понравилось. И он не мог объяснить себе почему.

К Шудерсоле приехали в понедельник, перед закатом.

Сначала услышали собак — сразу много, со всех сторон, — потом увидели дым над деревьями, потом деревья расступились, и открылось поле, сжатое наполовину, со снопами в суслонах, и за полем, на пригорке, — деревня. Избы стояли не улицей, как в русских деревнях, а кучками, по две, по три, вразброс, каждая со своим двором, с амбаром на столбах, с огородом, с плетнём. Над избами был дым — не печной, низкий, белый, а дымок от очагов под навесами: тут, видно, летом готовили во дворе.

А за деревней, за другим полем, ещё не сжатым, стоял лес.

Он стоял не так, как стоял лес вдоль дороги, — сплошной стеной, тёмный, и над ним, выше всех, — несколько деревьев, таких высоких, что Ершов сначала принял их за облако.

Култышев придержал мерина.

— Вон, — сказал он и кивнул на лес за деревней. Он не сказал, что это. Ершов не спросил.

Собаки выбежали навстречу, лаяли на всех трёх лошадей, хватали серую лошадь за ноги, и серая лошадь впервые за три дня пошла рысью — не от страха, а, кажется, от возмущения, — и Ершов, подпрыгивая в седле, держался за луку обеими руками и чувствовал каждой костью, что на третий день он так и не привык.

В деревне на них никто не вышел. Люди были — Ершов видел их во дворах, у очагов, на огородах: женщины в белом, с чем-то красным на груди и на голове, мужчины в белых кафтанах, дети, — но никто не вышел на дорогу, и никто не перестал делать то, что делал. Только смотрели. Все. Молча.

Култышев повёл их через деревню, к самой большой избе на пригорке, с высоким тыном и с воротами под двускатной крышей.

Ворота были открыты. Во дворе, под навесом, стояла телега — пустая, с поднятыми оглоблями, — и рядом с телегой, привязанная к столбу, стояла гнедая кобыла, сытая, гладкая, вычищенная, и жевала сено из охапки, которую ей кто-то бросил.

— Подьячего, — сказал Култышев. — Телега. И кобыла его.

Серая лошадь, не спрашивая Ершова, вошла в ворота, подошла к гнедой кобыле и стала есть её сено.

Глава пятая. Сотник

Сотник вышел из избы, когда серая лошадь доедала чужое сено.

Он вышел не торопясь, вытирая руки о полотенце, — видно, ел, — и остановился на крыльце, и посмотрел сначала на лошадей, потом на Култышева, потом на Ибрагима, и только потом на Ершова. Ершов, который с трудом слез с седла и теперь стоял, держась за оглоблю огарковской телеги, понял, что его разглядывают последним не по невежливости, а по порядку: сначала то, что понятно, потом остальное.

Сотник был молод. Ершов ждал старика — после Онисимова листа он почему-то был уверен, что сотник старый, седой, с бородой до пояса, — а на крыльце стоял человек лет тридцати пяти, не больше, невысокий, сухой, в белой рубахе с красной вышивкой по вороту и подолу, а поверх неё — в русском синем кафтане нараспашку, не новом, но хорошем, суконном. Борода у него была короткая, тёмная. На шее, поверх рубахи, висел медный крест на гайтане, и Ершов заметил, что гайтан засаленный, старый, — крест носили давно и не снимали.

— Ефрем, — сказал сотник по-русски. Он сказал это мягко, будто «Ефрем» было не имя, а слово с другим смыслом.

— Андрей, — сказал Култышев и снял шапку. — Вот. Привёз. Из Казани. Подьячий — искать. И толмач.

Сотник кивнул. Посмотрел на Ибрагима.

Ибрагим сказал что-то по-татарски — длинно, с поклоном, — и сотник ответил, тоже длинно, без поклона, и они заговорили, и говорили, пока Ершов стоял у оглобли. Ершов потом замечал это не раз: короткие русские слова — «Ефрем», «садись», «ешь», «хорошо» — давались сотнику легко, а как только надо было объяснить что-то длиннее, он переходил на татарский, будто русские слова у него кончались на третьем. Ершов слышал в их речи своё имя — «Тимофей», «Ершов», — и слово «Казань», и ещё что-то, похожее на «воевода».