Крепость на вдову

Дьяк спросил, где кабалу писали, сколько было листов, кто клеил. Минка сказал: на лавке, три листа, клеил Филат, Минка скреплял. Дьяк спросил, кому отдали. Минка сказал: Семёну, по обычаю, заимодавцу.

— Черновик оставался?

— Нет. Я с голоса набело писал. Филат листы клеил, я писал и скреплял.

Дьяк подумал.

— А у тебя записано, что писал?

— Записано, — сказал Минка с гордостью. — Филат, книжку.

Филат открыл ларец, достал тонкую книжку, сшитую из полулистов, засаленную, и подал — не Минке, а прямо дьяку, раскрыв на сентябре. Раскрыл, не ища: открыл сразу на нужном месте.

Дьяк прочёл.

— «Сентября в 21 день. Семёну Сабурову с Огрофеной Кондратьевой закладная. Взято четыре алтына». — Он поднял голову. — И всё?

— И всё, — сказал Минка. — Я пишу, кому и что взял. Что писал — в бумаге. Бумага у того, кому писал.

— Четыре алтына, — сказал дьяк. — Это за три листа, с двором и длинником?

Минка подумал.

— С короткой я беру четыре алтына, — сказал он медленно. — А за долгую, в три листа, беру больше. Как сторгуюсь.

— А тут четыре.

— Значит, четыре. — Он помолчал. — Может, Семёну уступил. Семён свой. Мне Гаврила через него хомут делал. — Он покачал головой. — Не помню. Четыре алтына — значит, четыре алтына.

Ершов записал: «а в книжке его, Мининой, против того дни писано: взято четыре алтына. А с коротких-де кабал он берёт по четыре алтына, а с долгих больше, как сторгуется. А Семёну-де, может, уступил».

Филат стоял за спиной Минки, с ларцом, и смотрел в пол.

Дьяк отпустил их. Минка встал, опираясь на лавку, поклонился. У двери обернулся и пошёл не к двери, а к Ершову, к малому столу у окна, медленно, держась за стену.

— Подьячий, — сказал он. — Дай-ка перо.

Ершов дал.

Минка поднёс перо к глазам. Посмотрел на кончик. Покачал головой.

— Кто ж тебе так чинил, — сказал он.

— Сам.

— Сам. — Минка достал из-за пояса нож, маленький, тонкий, сточенный за сорок лет до половины. Взял перо. Руки у него тряслись так, что Ершов испугался за нож. Минка поставил перо на ноготь большого пальца, на левый, и чиркнул — раз, другой, третий, — и руки, пока он чинил, не тряслись совсем. Совсем. Ершов это видел. Минка расщепил кончик, подрезал, поднёс к глазам и отдал.

— Вот, — сказал он. — Теперь пиши.

И пошёл к двери, где ждал Филат с ларцом, и руки у него опять тряслись.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Счёт Сабурова

Сабурова дьяк велел расспросить у него на дворе, при книгах.

— В избу он книги не понесёт, — сказал дьяк. — Скажет, у него книги — что у попа Псалтирь, из дому не выносят. Сходи. Посмотри, что дал вдове, когда, при ком. Запиши.

— Один? — спросил Ершов.

— Пристав с тобой пойдёт. — Дьяк посмотрел на него. — И ты там, подьячий, не умничай. Он не вор. Он торговый человек. У него двор больше, чем у воеводы.

Двор у Сабурова был больше, чем у воеводы, или так казалось, потому что на нём было больше народу. Он стоял на посаде, за Гостиным двором, за высоким тыном, и, когда пристав постучал, ворота открыл не работник, а мальчишка лет восьми, без шапки, с деревянной саблей, и сразу закричал во двор: «Дядя Семён, к тебе подьячий с рыжим!» — и убежал.

Во дворе были: три избы, две клети, амбар, конюшня, баня, колодец с журавлём, поленница в два человеческих роста, куры, гуси, собака на цепи, которая на них не залаяла, а только посмотрела, и дети. Детей было много. Ершов насчитал шестерых и бросил, потому что они бегали. У колодца две бабы, обе в тёмных вдовьих платках, полоскали бельё и ругались между собой, не зло, по-домашнему, как ругаются люди, которые живут рядом давно и ещё долго будут.

Сабуров вышел из средней избы сам. В рубахе, без кафтана, с засученными рукавами, и Ершов увидел, что руки у него большие, рабочие, не приказчичьи, с белыми соляными трещинами у ногтей.

— Подьячий, — сказал он. — Пристав. — Он кивнул на крыльцо. — Заходите. Книги там.

В избе, в горнице, у окна, стоял стол, и на столе лежали книги. Три. Толстые, в коже, ровные, сложенные одна на другую, как кирпичи. Рядом стоял Лука, с пером за ухом.

— Это приход, — сказал Сабуров, показывая. — Это расход. А это — долги. Чьи мне и кому я. — Он сел. — Садись, подьячий. Спрашивай.

Ершов сел. Пристав остался у двери, прислонившись к косяку, и сразу стал смотреть в окно, на баб у колодца.

— Деньги вдове давал при ком? — спросил Ершов.

— На площади. При послухах. При Минке. — Сабуров открыл книгу долгов. Нашёл. Повернул к Ершову. — Вот.

Запись была рукой Луки, ровной, конторской, без завитков: «Сентября в 21 день. Дано Огрофене Кондратьевой в общий соляной торг, под закладную, восемьдесят рублёв серебром. Срок Велик день». Строка стояла в своём месте, между другими, выше и ниже — другие долги, другие рубли, другие сроки. Ничего в ней не было особенного. Ершов смотрел на неё дольше, чем было нужно, и ничего не увидел.

— Писал Лука, — сказал Сабуров. — Он у меня всё пишет. Я ему диктую. Я сам пишу плохо. Считаю хорошо, а пишу плохо.

— Как вдова, — сказал Ершов.

Сабуров посмотрел на него.

— Как вдова, — согласился он. — Мы с ней одного теста. Только она баба. — Он закрыл книгу. — Ты, подьячий, хочешь знать, почему восемьдесят? Почему не двадцать, как она говорит? Я тебе скажу. Пиши, Лука.

Лука не взял пера. Сабуров на это ничего не сказал.

— Прошлой осенью, — сказал Сабуров, — медь пошла вниз. Ты помнишь. Ты тогда в Казани был. Весь посад помнит. Соль в серебре стоит, а платят медью. И у кого серебро есть — тот жив, а у кого медь — тот считает, сколько у него медью убытку в день. — Он помолчал. — Мы, соляные, — я, Гладышевы, Ерохины, она, — сговорились. Цену держать. Медью не брать, только серебром. Или медью вдвое. Чтоб торг не рухнул. Все согласились. Она тоже.

— Она тоже?

— Она тоже, — сказал Сабуров. — На крыльце у Гладышевых. Руку дала. — Он посмотрел в окно. — А через неделю стала брать медью. По серебряной цене. Не вдвое — по серебряной. Половина посада к ней пошла. Мои покупатели — к ней. Гладышевых — к ней. За месяц она нам торг обрушила. Не по злобе. Она так не со зла. Ей серебра не было, ей кредит отрезали, ей соль продать надо было, хоть как. Она и продала.

Ершов писал. Он писал быстро, и ему не нравилось то, что он писал, потому что это было похоже на правду.

— А потом, — сказал Сабуров, — в сентябре, она пришла ко мне. Давай, говорит, Семён Иваныч, вместе закупим. Ты — серебро, я — амбар, покупателей, сбыт. Мне — доля. Я подумал: ладно. Лучше её в одной упряжке держать, чем против. Дал. — Он постучал пальцем по книге. — Восемьдесят. Она говорит — двадцать. Я говорю — восемьдесят. У тебя кабала, у меня книга.

— А соли на сколько купили?

Сабуров посмотрел на Луку. Лука посмотрел в стол.

— На сколько купили — то в общем торгу, — сказал Сабуров. — Соль купили. Перевозчикам я платил. Подводы — я. Амбарщикам — я. — Он помолчал. — А она в октябре из общего торга вышла. Сказала: продам сама, свою долю. И продала. Опять медью. Опять дёшево. А я с перевозчиками до Николы рассчитывался. Своими.

— Это тоже в книге?

— Это в книге, — сказал Сабуров. — Лука, покажи.

Лука открыл книгу расхода. Показал. Перевозчикам, подводы, амбарщикам. Суммы были малые, по рублю, по полтине, по алтыну, но их было много, и они шли столбцом вниз, с сентября до Николы.

— А ещё, — сказал Сабуров тише, — у меня в сентябре своего серебра не было. Я Мокея, приказчика, ещё до Семёна-летопроводца в Нижний послал, за кожей на зиму, а вернулся он только к Филиппову посту. Всё ходячее серебро с ним ушло. Я тогда по займам ходил — у Сурина брал, у Гладышевых. — Он помолчал. — Вот так и жил. С серебром в Нижнем, с медью в Казани и с ней в одной упряжке.

Ершов записал. Он записал «а серебро-де его в сентябре с приказчиком Мокеем в Нижнем было», — и записал не думая, потому что это было сказано между делом, о тяготах, и потому что он записывал всё. Он не сразу понял, что записал.