Дым над Булаком

Аграфена молчала. Она знала, что такое чужой товар, сгоревший у тебя на дворе.

— Соль, что у тебя брала. Полпуда. Ещё не плачена.

— Не плачена — и не надо, — сказала Аграфена.

Прасковья кивнула, будто и не слышала.

— Платок вот, — сказала она и потрогала платок у себя на голове, красный с жёлтым. — Платок цел.

Утро было серое и тихое, совсем без ветра, как будто ветер вчера потратил всё, что у него было, и теперь отдыхал. Дым стоял над слободой не облаком, а столбами, ровными, и пахло так, что Аграфена перестала замечать запах через полчаса и только глаза щипало. Посреди каждого пепелища, где был двор, торчала печь. Печи не горят. Они стояли по всей слободе, белые, закопчённые, с трубами и без, одна за другой, как надгробия, — и около некоторых уже возились хозяева: разгребали, искали, вытаскивали из золы то, что не сгорело, — чугунок, топор без топорища, подкову.

На Уховом дворе никто не разгребал. Прасковья сидела в воротах и не входила, и никто не входил.

Кирилла не нашли. Ночью его не было ни в цепи, ни на берегу среди погорельцев, ни у соседей. Прасковья ходила по берегу до рассвета и заглядывала в лица, как Ибрагим, — Аграфена видела её тогда издали, — а потом пришла и села у ворот, и больше никуда не ходила. Она не говорила, что думает. Аграфена не спрашивала.

— Он кожи к ночи переворачивал, — сказала Прасковья. — Всегда. Во дворе, у зольника. С фонарём. — Она посмотрела во двор, на чаны, на то, что осталось от навеса. — Он бы во дворе был. Не в избе.

Губной пришёл с двумя стрельцами, когда солнце поднялось над дымом.

Он ходил так с самого рассвета — от двора к двору, по всей слободе, — и смотрел, и спрашивал, и стрельцы растаскивали за ним головни. Он был серый от копоти и от бессонницы, и рубаха на нём высохла и стояла колом. Он остановился у Уховых ворот, посмотрел на Прасковью, на Аграфену, снял шапку.

— Хозяйка, — сказал он. — Мне войти надо.

Прасковья не ответила.

— Входи, — сказала Аграфена.

Губной вошёл. Стрельцы за ним. Аграфена видела, как они идут через двор, мимо чанов, — губной впереди, медленно, глядя под ноги, — и как обходят зольник, заваленный обрушенным навесом: доски, балки, всё чёрное, а из-под них белое, известь, перемешанная с сажей, серая, как зола. Как подходят к избе. Избы не было. Была печь, и вокруг неё — горелые брёвна, осевшие внутрь, как оседает подрубленное дерево, и угли, ещё тлеющие под золой.

Губной постоял у печи. Потом сказал что-то стрельцам, и они взяли багры и стали растаскивать брёвна — осторожно, по одному, не так, как ночью.

Прасковья не смотрела. Она смотрела на свои руки.

Растаскивали долго. Аграфена считала брёвна, — не нарочно, глаза сами шли, — и на девятом стрелец, который тянул, вдруг остановился и выпустил багор. Отступил. Перекрестился. Другой подошёл, посмотрел, тоже перекрестился, и оба посмотрели на губного.

Губной подошёл. Наклонился. Долго не разгибался.

Потом разогнулся, снял с себя кафтан, который нёс на руке, и положил на землю у печи — накрыл. Сказал стрельцам: «Не трогать. Никого не пускать. Я вернусь». И пошёл к воротам.

Он остановился перед Прасковьей. Шапку он так и не надел.

— Там, — сказал он. — У печи.

Прасковья кивнула.

— Тебе смотреть не надо, — сказал губной. — Не надо. Я тебе скажу, когда можно.

— Он у печи, — сказала Прасковья. — Почему у печи?

Губной не ответил. Он смотрел на неё и, видно, хотел что-то сказать и не сказал. Потом надел шапку.

— Почему у печи? — сказала Прасковья ещё раз, уже не ему. — Он к ночи во дворе. С фонарём. Он кожи…

Голос у неё оборвался, и она замолчала, и сидела так, с открытым ртом, без звука, — а потом закрыла лицо платком, красным с жёлтым, и Аграфена обняла её и держала, и сама смотрела поверх её головы на печь и на губной кафтан на земле.

Малыгин пришёл, когда губной ещё не ушёл.

Он пришёл не один. С ним были люди, человек пятнадцать, — погорельцы, Аграфена знала половину, слободские, кожевники, их жёны, — чёрные, невыспавшиеся, кто с топором, кто с пустыми руками. Они шли от берега, где всю ночь сидели на узлах, и шли не просто так, а куда-то, и Малыгин был впереди.

— Губной! — крикнул Малыгин ещё издали. — Губной, я видел!

Губной обернулся.

— Что видел?

— Водовоза! — Малыгин подошёл, запыхавшись. Он был в чужих портах, широких, подвёрнутых, — свои, видно, сгорели вместе с бельём. — Татарина. Ваську, что воду возит. Ночью, перед пожаром, у этих вот ворот. — Он ткнул в Уховы ворота. — С бочкой. Стоял.

— Когда?

— Ночью! Около полуночи. Я до ветру вышел — стоит. Мерин, бочка, сам. У ворот. Ворота настежь. Стоит и не льёт. — Малыгин обвёл всех глазами. — Я ещё подумал: чего стоит? А потом лёг. А потом — горит.

Люди за его спиной загудели.

— Не льёт, — повторил кто-то. — С бочкой — и не льёт.

— Он и на пожар не пришёл. Водовоз! Вся слобода в цепи — а водовоза нет. С бочкой-то!

— Водой не тушил, — сказала баба сзади, громко, — значит, огонь возил.

Аграфена подняла голову.

— Я его наняла, — сказала она.

Все обернулись к ней.

— Я его наняла, — повторила Аграфена. — На свадьбу. Воду возить. Он к Ухову по уговору ехал, два чана долить, кожи стояли. Кирилл его сам звал. Я слышала, как он сказал, — ещё вечером, у меня во дворе: потом к Ухову, я обещал.

Она сказала это ровно, как говорят правду, которой нечего бояться. И увидела по лицам, что сказала не то.

— К Ухову, — сказал Малыгин. — Слышали? Сам сказал. К Ухову ехал.

— Ворота ему открыли, — сказала Прасковья из-под платка. Тихо. Никому. — Кирилл ворота оставил. Чтобы Васька въехал.

Она не поняла, что сказала. Аграфена видела, что не поняла. А люди поняли.

— Ворота ему оставили, — сказал кто-то. — Он и въехал.

— Новокрещен, — сказал другой. — Вчера крестился, завтра обратно.

— Где он?

— Через мост поехал, — сказал кто-то сзади. — К своим. Я бочку видел.

— В Новокрещенской, значит.

— Где же ему ещё быть.

— Пошли.

Губной поднял руку.

— Стой, — сказал он.

Его не услышали. Или услышали и не остановились. Люди уже поворачивались, уже шли — мимо Уховых ворот, мимо губного, мимо Аграфены, — и их стало больше, потому что из соседних пепелищ выходили другие, бросали разгребать и шли тоже, не спрашивая куда, потому что видели, что идут.

Губной посмотрел им вслед. Потом на стрельцов у печи. Двоих он оставить обещал. С ним больше никого не было.

— Ты, — сказал он Аграфене. — Беги в избу. К воеводе, к дьяку, к кому хочешь. Скажи — губной просит людей. В Новокрещенскую. Скоро.

Аграфена встала.

Прасковья держала её за подол. Аграфена посмотрела на неё сверху. Прасковья отпустила.

Ершов спал два часа — на лавке в сенях, не раздеваясь, потому что в избе Фёкла мыла посуду, а в сенник он идти не хотел. Потом встал, умылся у колодца, переоделся в будничное — свадебный кафтан лежал на крыльце, ободранный, в иле до пояса, и пах Булаком, — и пошёл в избу. Был понедельник. В понедельник приказная изба работала, сгорела слобода или нет.

Дьяк сидел за своим столом. Ершов не знал, спал ли он. Лицо у дьяка было такое же, как всегда, — гладкое, спокойное, — и одет он был так же, как всегда, и перо держал так же. Он кивнул Ершову, как кивал каждое утро.

— Хорошая вышла свадьба, — сказал дьяк. — Весёлая.

Ершов не понял, шутит он или нет. Дьяк не шутил.

Вешняков пришёл в полдень. Он сел за Пантелеев стол, Кочергин — рядом, на лавке, и разложил всё, как в первый день: чернильница, перья, нож, листы, ровно, каждое на своё место. Лицо у Кочергина было умытое и очень бледное, и под глазами чернело, будто копоть въелась и не отмылась.

Посадских пришло девять из двадцати, кого Вешняков звал на этот день. Они стояли у двери, у стены, мяли шапки и смотрели в пол, и от всех пахло дымом.

— Ухов, — сказал Вешняков, глядя в свой лист. — Кирилл. Кожевник.

Никто не отозвался.

— Ухов, — повторил Вешняков.

— Не будет Ухова, — сказал от двери сторож.

Он стоял в дверях, запыхавшийся, — видно, только что прибежал, — и держался за косяк.

— Ухова нашли, — сказал сторож. — В избе у него. Сгорел. Губной там. И ещё — в Новокрещенскую народ пошёл, татарина бить. Губной людей просит. Кондратьева… — он запнулся, посмотрел на Ершова, — Ершова к воеводе побежала. Меня сюда послала.

В избе стало тихо.

Кочергин перекрестился.

— Господи, — сказал он. — Я ж у него был.

Вешняков повернул голову.

— Когда?

— В субботу. — Кочергин смотрел на Вешнякова прямо, ясно. — Наперёд ходил, Ефим Ларионович. Повестить, чтоб в понедельник пришёл. Он рядом с Булаком, я мимо шёл. Думал — чтоб скорее.

— Повещать велено было с понедельника.

— Я наперёд. Виноват.

Вешняков посмотрел на него ещё миг. Потом кивнул — коротко, как кивают на мелочь, о которой поговорят потом, или не поговорят вовсе, — и перевёл глаза.

На дьяка.

Ершов видел это. Вешняков ничего не сказал, — он просто посмотрел через избу на дьяка, долго, тем же взглядом, каким смотрел на медную копейку под стеклом, — и дьяк этот взгляд почувствовал, потому что поднял голову.

— Ефим Ларионович, — сказал дьяк спокойно. — Я вчера на свадьбе был. Посажёным отцом. При шестидесяти человеках.

— Я не спрашивал, — сказал Вешняков.

— Спросишь, — сказал дьяк и опустил голову к бумаге.

Ершов уже был у двери.

Новокрещенская слобода начиналась за Булаком, у Мокрых улиц, ближе к Ильинским воротам, — две улицы деревянных изб, таких же, как в Кожевенной, только чище и с другим запахом: здесь пахло не известью, а конским потом, дёгтем, кизяком. Крещёные татары жили здесь своей слободой, особо, — от русского посада отдельно, от некрещёных татар за Кабаном тоже отдельно, — и Ершов, бегом идя по улице, видел, что улица пуста. Ставни закрыты. Ворота заперты. Ни ребёнка, ни собаки.

Народ стоял в конце улицы, у одних ворот. Человек сорок, может, больше. Ершов слышал их раньше, чем увидел: не крик, а гул, низкий, ровный, как гудит огонь в кровле, когда ещё не прорвался наружу.

Ворота были открыты. В воротах стоял Ибрагим.

Ершов не сразу его узнал — из-за бороды. Левой половины не было, на щеке было красно и блестело, и от этого лицо казалось кривым, чужим, будто нарисованным двумя разными руками. Ибрагим стоял в воротах, расставив ноги, руки опущены, ничего в руках, — и смотрел на толпу, и толпа смотрела на него, и между ними было шага три пустой земли.

Позади Ибрагима, во дворе, Ершов видел телегу. На телеге — бочку. Рядом с телегой — рыжего мерина, нераспряжённого, с опущенной головой. А дальше, у сарая, сидел на земле человек, обхватив колени, и раскачивался.

— Отдай, — говорил Малыгин. Он стоял впереди. — Отдай, Ибрагим. Мы тебя не тронем. Ты наш. Ты крещёный давно, ты в избе служишь. Отдай его.

— Он тоже крещёный, — сказал Ибрагим.

— Вчера крещёный!

— Пять лет.

— Пять лет! — Малыгин обернулся к людям. — Слыхали? Пять лет! А до того?

Ибрагим не ответил.

— Бочка у него, — сказал Малыгин, — полная. Я посмотрел. — Он показал на телегу. — Полная бочка! Водовоз на пожаре — с полной бочкой! Это как?

— Это так, — сказал Ибрагим, — что он испугался.

— Чего?

Ибрагим помолчал.

— Вас, — сказал он.

Гул стал громче. Кто-то сзади крикнул — Ершов не разобрал что. Кто-то толкнул кого-то, и толпа подалась вперёд на полшага, и три шага пустой земли стали двумя.

Ершов пролез вперёд. Его толкали, он толкал. Он вышел к самым воротам и встал рядом с Ибрагимом — не потому, что решил, а потому, что больше встать было негде. Ибрагим даже не посмотрел на него.

— Подьячий, — сказал Малыгин. — Ты чего тут?

— Губного жду, — сказал Ершов.

— Губного! Губной там, у Ухова. Губному некогда.

— Сейчас будет.

Он не знал, будет ли. Он знал, что Аграфена побежала в избу, а из избы он ушёл раньше, чем кто-нибудь успел что-нибудь сделать. Он стоял в воротах рядом с Ибрагимом и чувствовал на себе сорок взглядов и понимал, что стоит здесь не как подьячий, а как человек, который пришёл и встал, — и что сорок человек это понимают тоже.

— Подьячий, — сказала баба сзади, та, что сказала у Ухова «огонь возил». — Ты вчера женился. Ты сегодня за татарина стоишь?

— Я стою, где стою, — сказал Ершов.

Это было глупо. Он сам слышал, что глупо. Но баба замолчала, и толпа не подалась больше, и так прошло время — Ершов не знал сколько. Может, мгновение. Может, долго. Человек у сарая перестал раскачиваться и смотрел на ворота.

Потом с улицы, сзади, послышался топот — не бег, а шаг, мерный, тяжёлый, — и толпа заоглядывалась, и раздалась, нехотя, по краям, и в проход вошли стрельцы, человек двенадцать, с бердышами, и впереди — губной, серый, в одной рубахе, без кафтана.

Он прошёл сквозь толпу, не глядя на неё, будто её не было. Остановился перед Ибрагимом.

— Где?

Ибрагим отступил в сторону.

Губной прошёл во двор, к сараю. Наклонился над человеком, который сидел на земле. Сказал что-то — Ершов не слышал что. Человек поднял голову. Это был Василий — Ершов узнал его по рыжей бороде и по тому, как он сидел, по-своему, не по-русски, — только лицо было другое, не то, что вчера кричало «Вода!» с передка. Лицо было серое, опухшее, и глаза бегали.

— Встань, — сказал губной.

Василий встал.

— Беру тебя, — сказал губной. — В губную избу. Под караул. До расспроса.

Он сказал это громко — не Василию, а через плечо, на улицу, чтобы слышали все. И все слышали.

— Под караул! — крикнул Малыгин. — А потом отпустишь!

— Потом, — сказал губной, — будет расспрос. Ты и придёшь, скажешь, что видел. — Он повернулся к нему. — А сейчас разойдись. Тебе дом строить. Мне дело делать.

— Нет у меня дома!

— Значит, строить, — сказал губной.

Стрельцы взяли Василия с двух сторон и повели. Через двор, через ворота, мимо Ибрагима, мимо Ершова, сквозь толпу, которая раздалась и сомкнулась за ними и пошла следом — не расходясь, а следом, — к губной избе, на ту сторону Булака. Ершов слышал, как гул уходит по улице вместе с ними.

Ибрагим стоял в воротах. Потом прислонился к столбу.

Во дворе было тихо. Мерин стоял у телеги, опустив голову, и переступал ногами.

Из избы вышла женщина — пожилая, в татарском платке, — и встала на крыльце, и посмотрела на Ибрагима, и сказала ему что-то по-татарски, коротко, и ушла обратно. Дверь закрылась.

— Тётка его, — сказал Ибрагим. — Говорит, я виноват. Я его к Кондратьевой привёл.

— А ты?

— Я привёл.

Он постоял ещё, прислонившись. Потом потрогал щёку, где была борода, — осторожно, двумя пальцами, — и отнял руку.

— Он мне всё сказал, — сказал Ибрагим. — Утром, как я его нашёл. Он был там. Он видел. Он испугался и уехал. — Он помолчал. — Губной меня толмачом не возьмёт. Я родня.

— Не возьмёт.

— Значит, возьмут Онисима.

Ершов не знал, кто такой Онисим. Ибрагим посмотрел на него и, видно, это понял.

— Онисим Дмитриев, — сказал Ибрагим. — Переводчик из воеводской избы. Татарские грамоты разбирает.

— А толмачить умеет?

— Умеет, — сказал Ибрагим. — Только грамоты знает лучше людей.

Он отошёл от столба и подошёл к мерину. Взял его за узду. Мерин поднял голову и потянулся к нему мордой.

— Его со вчерашнего не поили, — сказал Ибрагим. — Водовозова лошадь.

— Из бочки напои.

— Из бочки губной не велел. Сказал — бочку не трогать. — Ибрагим стал распрягать, медленно, путаясь в ремнях, потому что руки, видно, тоже были обожжены. — Колодец у них за углом. Сведёшь? Мне тут ещё с тёткой.

Ершов взял мерина за узду и повёл. Мерин шёл охотно, торопился, тыкался мордой ему в плечо и в бок, и пахло от него дымом, как от всех.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Новокрещен

Губная изба стояла на той стороне Булака, на взгорке, и была видна отовсюду — это её и спасло ночью: огонь до неё не дошёл, а с крыльца губной, говорили, смотрел на пожар до тех пор, пока не понял, что смотреть мало, и не пошёл сам. Теперь у этого крыльца стояли люди.

Не сорок, как утром, — человек пятнадцать. Остальные разошлись по пепелищам: разгребать, искать, ставить шалаши из того, что осталось, и делить с соседями то, что осталось у соседей. Эти пятнадцать не разошлись. Они сидели на брёвнах у крыльца, на земле, на опрокинутой телеге, и ничего не делали, и не уходили. Малыгин был среди них. Баба, что сказала «огонь возил», — тоже.

Ибрагим сидел на лавке у стены, в стороне от них, и они на него не смотрели.

Он пришёл сюда сразу после того, как свёл тётку Василия — тётку Марью, по-старому Мариам, — обратно в избу, напоил мерина, закрыл ворота и сказал соседям, чтобы не выходили на улицу до вечера. Соседи и не выходили. Новокрещенская сидела по избам, за ставнями, как сидят в грозу. Ибрагим шёл сюда по пустой улице и слышал, как за ставнями разговаривают — тихо, по-татарски, и замолкают, когда он проходит мимо.