Рубите темные аллеи

Мишка подумал, что надо попросить Полину уйти. Придумать повод, а после написать прощальное сообщение в соцсетях. А может, просто игнорировать ее, не отвечать на звонки, сообщения. В общем, сделать все то, что сохранит Мише вольную молодость и не добавит проблем.

Куда там. Полина будто заметила его тревогу и с молчаливой улыбкой разделась, повела его, робкого, к дивану, а там уже снимала с него одежду, целовала.

Вновь все в тумане, сладкие стоны и рыки, яркие титры в конце, и проблем как будто бы и не было.

«Ну за сына ее волноваться не надо: пацан пацана поймет. А мужа надо узнать получше», – думал Миша, закрывая дверь за спешившей домой Полиной.

Проводив ее, он продолжил через вторую бутылку вина накручивать себя. А когда опьянел, придумал, что им, возможно, пользуются. И не столько его теплом и компанией, сколько с будущей перспективой на нечто такое, после чего Полине будет не страшно пожертвовать Мишкой.

Мишка рассуждал просто: Полина, пусть и простая, без заумных речей и изящных поступков, могла выбрать кого угодно в любовники, но почему-то проводила время (что уж греха таить) с неудачником, и даже его воспитывала.

С появлением Полины Мишка обрел то мужское уважение к себе, которое, даже несмотря на бедное происхождение, заставляет держать осанку и, насколько умеешь, контролировать ситуацию. Полина его преобразила, дала некую уверенность, подтолкнула быть лучше, зарабатывать больше, но главное – чувствовать себя мужчиной.

Но сейчас и осанка прогнулась, и мысли были тревожными, а у сердца складным ножичком ковырялись сомнения. Что-то было в Полине не так, и об этом «чем-то» мог наверняка рассказать ее муж.

Он боялся решиться на знакомство с Полининым супругом, но еще больше боялся потерять Полину, а он ее терял – у бабки не спрашивай: в этот вечер она, такая жизнерадостная и словоохотная, не встала привычно за плиту, не поцеловала его, не смотрела, как водится, после мягко, а отрешенно, выдавая ложную улыбку, осторожно потирала обручальное кольцо.

* * *

В баре Мишка наблюдал за мужем Полины – Борисом Ивановичем.

В первые минуты думал, что обознался. С фотографий в социальных сетях Полинин супруг блистал зеленоглазым голодным минотавром-модником – серьезный, быкообразный, полный сил мужик в приталенной одежде, с телом, не изуродованным выпирающим животом, не стыдившийся редких иголочек седины сквозь обильную брюнетость аккуратно уложенных волос. А сейчас… Миша видел не Бориса Ивановича, а будто скорбно-новогоднего, неспособного закончить второй президентский срок Бориса Николаевича: вполстола чернела уставшая, несуразно всунутая в облегающий спортивный костюм бочкообразная фигура. Полинин муж щурился на яркий свет, прятал маленькие глаза за бледными мешками, едва не макал обвисшую улыбку второго подбородка в бокал со светлым пивом.

Борис Иванович занес в себя бокал. Миша заметил, что на толстом безымянном пальце нет обручального кольца. Может, не муж Полины? Вроде бы похож, но…

Взгляд пнул взгляд. Мишка осторожно приветственно кивнул.

– Че зыришь, пацан?!

Сдержанный рык в Мишкину сторону. Глаза злые. Будто фигура поймала банного вора: тот оставил ей, занятой мытьем телес, свой спортивный выцветший костюм, украл красную клетчатую рубашку и синие прямые джинсы – подарки жены.

В это сегодня оделся Мишка. Вещи купила Полина.

Мишка помнил этот рычащий голос: собирал шкаф в Полининой квартире и слышал его с кухни. Тогда муж Полины и еще три-четыре голоса о чем-то смеялись и позвякивали рюмочным стеклом. Когда Мишка завершил сборку, Полинин супруг так и не вышел принимать работу, а бросил с кухни: «Ты купила – ты и смотри!»

– Че молчишь?!

– Да виделись как-то, – скрывая волнение, врал Мишка. – Магазин ваш… Я к вам на объездную пару раз заезжал. Удобный такой магазин… Удобный в том плане, что, если на шашлыки, можно потом к вам за добавкой, а не до города.

– Ну да. Есть такое. – Голос Бориса Ивановича стал мягче, на сморщенном лице появилась детская улыбка, которая его будто бы омолодила, мушки в глазах немного расширились, приятно блестели.

«Какой он. Кольцо прячет. Жуткий, но видно, что потерял форму. Может, и справлюсь», – думал Мишка.

– В наше время такие магазины – редкая штука, – продолжал через улыбку-пружинку Миша. – Сейчас на объездных – «Пятерка» за «Пятеркой», а тут ваш «Семейный». Конкуренция такая, да, но… Как у вас так получается годами там работать?

– Получается, – ответил без интереса, в глаза не посмотрел.

Мишка не знал, как продолжить беседу. Рассматривая на стенке своего полупустого бокала застывающие полоски пивной пены, он вспоминал содержимое интернет-страницы Бориса Ивановича. С того, что, может, близко ему, надо зайти, а там и разговор пойдет.

Четыре фотографии, две из этого бара, а еще с десяток песен Высоцкого, Антонова и какого-то Визбора, о котором Мишка не знал прежде. Готовясь к встрече, послушал одну песню, вторую, третью. Молодой мужик, а увлечен гробовыми ритмами, от которых язык западает в горло.

Ну ладно Высоцкий и даже Антонов – там еще понятно, не все горе, и радость есть, а вот этот депрессивный Визбор – сопли под гитару, что-то для разочаровавшихся, запивших борисиванычей – ну не меньше.

Лишь одна песня – ну ничего такая. Сразу припечатали четыре строчки. Будто о ситуации с Полиной. Даже скопировал то себе:

Наш невесел разговор и не ко времени.Ах, как будто бы ко времени беда!Мы так много заплатили за прозрение,Что, пожалуй, обнищали навсегда.

Миша наудачу открыл музыкальное приложение для баров и ресторанов: увидел, что оно подключено к этому пивподвалу. Четыре касания – и по кирпично-деревянному залу вполсилы заласкался голос Визбора: через гитарное что-то там про встречи и разлуки, какой-то самолет и какую-то милую.

Посетители недоуменно посмотрели на бармена, который пытался переключить песню, а Борис Иванович выкатил белозубую радугу, покачал головой, дескать: «О как!»

Мишка тоже улыбнулся, большим пальцем показал Борису Ивановичу «класс» и протянул в его сторону бокал. Борис Иванович сделал то же самое.

* * *

Сегодня Мишка узнал больше, чем нужно. Алкоголь размочил бетон, под которым радостно грустило и слезно хохотало плюшевое сердце Бориса Ивановича.

Начали издалека, о делах, радостях и заботах, а под закрытие бара запили эту ночь семейными бурями. Тут-то у Бориса Ивановича и вышло из берегов море внешнего благополучия. Смылись и животность, и усталость, и тучность будто бы.

– Жена нас запустила, – говорил он в баре. – Надо кончать все.

Мишка сыграл заинтересованность, даже соврал, что и его разорил скоротечный семейный опыт «с одной, там, ну понимаешь, да?», грел свои внутренности тем, что в скором времени, возможно, флаг развода первым выбросит Борис Иванович, а там, может, и уступки будут Полине, а значит, и Мишка не пострадает.

Борис Иванович в меру перебирал мясо Полины. Старался без грубостей нести свой крест одинокого мужа (так и сказал). Злого с лишком не вспоминал, но и о добром через меру не позволял. Говорил о происходящем в семье коротко и спокойно: «виноваты оба», «говорить с ней сложно», «пасынка жаль». «А магазин… А что магазин?! Три рубля с него доход, а расход на целый полк…»

Жалость маленькими пузырьками раздирала Мишкино горло. Во мужик. Вроде с виду страшный, кабан мутировал в быка, а за этим уродством – и кабан скоропостижно подстрелен указательным пальцем, и быка будто забили столовой вилкой. Выпотрошили обоих пилочкой для ногтей, после из туш вознесли на свет стыд и сопереживание, зайку без шубки, в крови, живого, да и поверх того – двух мертвых неразлучников…

– Нормальный ты пацан, Миша. Хоть и дерганый чудак. Пацан еще просто.

– Пацан, да…

Хороший, без злобы мужик. А я, получается, со злобой, или просто сволочь: вон, вдавливаю в свое удовольствие его жену в диван. Нельзя, наверно, так. Ключевое – «наверно»…

Узнал от него все, что хотел, и сбежать бы сейчас, а не сбежишь. По-человечески к тебе. Вон подлил, послушал о твоем, через морду страшную оценил сказанное, а как-то все равно в нейтрал, не судит, а глаза – мягкая перинка, видно, что заинтересован.

– Смотри, какие тетки. – Борис Иванович кивнул в сторону двух женщин, которые зашли в общий туалет.

– Эта, что помоложе и лицом похмельной Джоконды, тебе, – продолжал он, – а мне ту, что порочна и в розовом сарафане. Ноги, конечно… Эти ноги – ножиком в мое занятое сердце.

– Поэтично! Поэтично, Борь!

– А то! Умел когда-то!

– Бери всех! Всех забирай!

– Не, не, не! Иди, иди к теткам! Смешно и полезно!

И Мишка уверенно пошел. Зайдя в туалет, удивился с тех двух барных: увидел, как они в кривляньях тянули друг на друга желтое платье. Стретч там был или еще какой материал под резину – да какая разница! Смех с тех теток!

Та, что помоложе, первой увидела Мишку и лапками, лапками к пьяненькому Мишутке. Дескать, что? А он еще секунду-другую выбирал, лепил себе картины, что и постарше может утянуть за талию в блуд, врать песни ей под молчаливой сероглазой луной, а все равно на молодую шлепнулся котенком – на! – поцелуй в щеку!

Во девка налилась спелой вишней! На цыпочки аж встала! И руки – хлоп! – на Мишкины бока! И клоунская улыбка страшная, и пьяное, в одно дыхание:

– Едем к цыганам и медведя́м! – И тянется губами к Мишке, и тянется…

Куда там! Та, что старше, ее за юбку сразу оттягивать на выход, побивает играючи платьем желтым и девку, и Мишку, смеется через кроличьи зубы, а сама:

– Просто, ох, просто ты свою полосочку этому селянину! Просто!

А тут и Борис Иванович зашел:

– Дамы, господа и… платье. А не изволите…

– Нет! – перебили тетки и бегом, бегом, плечиком играя. Скрылись в дальнем полумраке кабака.

– Это кого они раздели? С кого платье? – спрашивал Борис Иванович, а сам смотрел за туалетные перегородки, будто искал раздетую женщину.

В этот момент Мишке позвонила Полина.

– Ты дома? – спросила она.

– Да. Сижу вот. Или лежу.

– Ты пьяный?

– Да так…

– Мне сон плохой приснился про тебя. Я сразу тебе позвонила.

– Ну это ж только сон.

Стоя напротив, Борис Иванович хитро всматривался в Мишкино лицо, а когда они пересеклись глазами – спешно перевел взгляд на свои кроссовки.