
Полная версия:
Тьма на орбите
На его поверхности загорелись слова. Сначала это были лишь линии, переплетающиеся узорами, но постепенно они сложились в ряды букв. Старый язык машин, который я не знала, но понимала сразу.
«Внешние наблюдатели. Протокол отсечки».
Фраза горела мёртвым светом. Внутри меня что-то оборвалось. Эти слова я уже слышала раньше — шёпот купола, ночные видения. Теперь они стояли передо мной, вырезанные в металле, как истина, которую больше не спрячешь.
Мик судорожно втянул воздух. Его пальцы вцепились в рукоять ножа так крепко, что побелели костяшки.
— «Наблюдатели»… Кто они? — спросил он, хотя вопрос был пустым: никто из нас не мог ответить.
— Не «кто», а «что», — поправила Тайра, не сводя глаз с мерцающих букв. — И это «что» всё ещё здесь.
Лампы мигнули снова. Слова исчезли, уступив место новой строке.
«Геномная серия L. Контейнер нестабилен».
К горлу подкатил ком. Серия «L». Не нужно было объяснений — это была я.
Мир качнулся, стены задвигались, и воздух стал липким, как в кошмаре. «Контейнер нестабилен» — значит, я. Не человек. Контейнер.
Мик шагнул ко мне, хотел коснуться, но я отступила. Его пальцы остановились в воздухе. В его взгляде был страх, которого он сам, возможно, не хотел признавать.
Ирина, бледная, с расширенными глазами, всё же записывала слова в блокнот, как будто бумага могла удержать то, что ломало наш разум.
— Смотри, — выдохнула она. — Дальше идёт дата. Старая, почти стёртая. Сотни лет назад.
Лампы мигнули третий раз. На блоке проступила последняя запись:
«Эксперимент продолжается. Уровень контроля: недостаточный. Риск самосознания. Прекратить?»
Фраза замерцала и исчезла, словно ожидала ответа.
Мы стояли молча. Даже дыхание казалось предательством — любое слово, любой вдох могли стать тем самым «ответом».
И тут блок сам ожил снова. Слово вырезалось по буквам, холодно, неотвратимо:
«Продолжить».
После этого лампы одна за другой погасли. Наступила тьма. Но в этой тьме я услышала голос. Не механический, не человеческий, а такой, что его невозможно было спутать ни с чем. Он произнёс прямо в сердце:
— Ты — результат.
Тьма сомкнулась, как веки гиганта, и на мгновение мы оказались слепыми, лишёнными даже жалких искр света. Но тьма не была пустой: в ней дышало что-то огромное. Этот вдох не имел направления — он шёл отовсюду сразу, сжимал нас изнутри, вгонял холод под кожу.
Гул, начавшийся где-то внизу, поднялся по полу, проник в кости. Он не был громким, но в нём было что-то беспредельное: как будто не звук двигался внутри пространства, а само пространство сокращалось, сжималось до размеров чьего-то горла.
— Это не система, — сказал Мик. — Оно… дышит.
Я молчала, потому что сердце уже давно подчинялось чужому ритму. Мой собственный пульс перестал быть моим. Он бился так, как хотел этот зал.
Тайра подняла посох и ударила им по полу. Гул ответил эхом, повторив удар, но чуть медленнее, словно насмешливо копируя её вызов. Она опустила взгляд и тихо произнесла:
— Оно слышит.
Мы стояли среди мёртвых колонн, но в этом молчании было больше жизни, чем в любой толпе. Панели стен снова начали мигать. На этот раз они не пытались складывать слова — вспыхивали по очереди, будто бесконечное моргание гигантских глаз.
— Смотри, — прошептала Ирина, показывая на дальнюю стену. — Оно строит схему.
И правда: вспышки складывались в узор. Сначала хаотичный, но постепенно линии начали соединяться, формируя круги, спирали, затем — фигуру, похожую на человеческое тело, только искажённое, вытянутое, с дополнительными линиями там, где у людей не бывает конечностей.
Узор дрожал, искажался, будто его рисовали на воде. Но я узнала в нём себя. Не внешность, не лицо — суть. Оно показывало меня не как девочку из племени, а как функцию, как формулу.
— «Контейнер нестабилен», — вспомнила я надпись на блоке, и слова зазвучали в голове чужим голосом.
Мик шагнул ближе, словно хотел закрыть проекцию собой. Но это было смешно: перед Сердцем никто не мог заслонить меня. Оно видело сквозь всё.
Зал затрепетал. Гул стал громче, глубже, и в нём проступило подобие речи. Не слова — ритм, структура, импульсы. Но мозг распознавал их как фразы.
«Ты — дверь».
Гул повторился.
«Дверь должна выбрать».
Тело заледенело, дыхание сбилось. Я поняла, что это не иллюзия. Сердце разговаривало со мной.
— Что выбрать? — спросила, сама не заметив, что произнесла это вслух.
В ответ стены замерли, и мигнувшие панели погасли. На несколько секунд повисла абсолютная тьма. А потом из-под пола пошёл удар — как если бы гигантский кулак стукнул по самой земле.
Мы упали, не удержав равновесия. Пыль поднялась столбом. В этом ударе было послание: не вопрос, не ответ — выбор.
«Выбери, кого впустить».
Я сжала виски, пытаясь заглушить этот зов. Но он шёл не снаружи — он звучал внутри, в костях, в крови. Сердце Москвы хотело, чтобы я решила: открыть его или удержать закрытым. Но что именно скрывалось за этой дверью?
Тайра склонилась ко мне, положив ладонь на плечо. Её пальцы были тёплыми, живыми.
— Не отвечай, — прошептала она. — Оно ждёт слова. Но молчание — тоже ответ.
Я встретила её взгляд. В нём было больше страха, чем мудрости. Она понимала: выбор уже сделан тем, что я вошла сюда.
Внезапно по залу прошёл сквозняк. Но это был не ветер. Это был выдох. Стены дрогнули, колонны будто наклонились к нам. Тени статуй вытянулись, и казалось, что фигуры оживают.
Огнар вскинул топор, оскалившись:
— Пусть попробует дотронуться.
Но в этот миг статуи остановились, а свет в лампах вспыхнул разом, ослепив нас.
И в ослеплении я увидела: под самым потолком висит огромная тень. Она не принадлежала ни колоннам, ни статуям. Она была отдельной, двигающейся, дышащей.
Тень медленно раскрыла что-то вроде глаз, два круга света. Они смотрели прямо на меня.
И голос снова прозвучал — уже не внутри, а в пространстве, низкий и безжалостный:
— «Мы идём за тобой».
Глава 16. Пленники силы. Часть 2
Часть 2
После того как слова погасли и зал утонул в мёртвом свете, никто не решался первым нарушить тишину. Мы стояли, чувствуя, как в груди продолжает звучать чужой пульс, будто собственные сердца не справлялись и вынуждены были повторять ритм Сердца Москвы.
Ирина, дрожащими руками прижимавшая к себе блокнот, первой пришла в движение. Она словно вспомнила, что её долг — не спасаться, а искать. Подняв лампу, шагнула в боковой проход, почти незаметный за колоннами. Мы пошли следом, хотя каждая клетка внутри кричала: «Остановись!»
Коридор оказался узким и длинным. Его стены были ровные, гладкие, будто срезанные одним гигантским лезвием. Ни проводов, ни панелей — только серый металл, шершавый от времени. Мы шли по нему долго, и воздух постепенно менялся: становился суше, в нём ощущался привкус бумаги, пыли и чего-то сладковато-гнилого.
— Бумага, — тихо сказала Ирина, и в её голосе прозвучала почти радость. — Здесь хранение не цифровое.
Коридор вывел нас в новый зал. Он был меньше предыдущего, но гораздо более жутким. По обе стороны высились ряды шкафов, уходящих в темноту, бесконечные стеллажи. Они были заполнены папками, свитками, коробами с металлическими цилиндрами. Всё это напоминало библиотеку, только библиотеку мёртвую, давно заброшенную, где каждый листок впитал в себя тишину и безысходность.
Воздух был неподвижным, как в саркофаге. Пахло так, словно здесь веками лежали тела, а не документы.
— Хранилище, — подтвердила Тайра, шагнув между рядами. Её посох скрежетал о каменный пол. — Но хранилище чего?
Я провела пальцами по ближайшей полке. Подушечки ощутили шероховатость кожи — не кожи бумаги, а настоящей, высушенной. Дёрнувшись, я отдёрнула руку, но уже было поздно: пальцы оставили след, и в трещину посыпалась серая пыль.
— Это не просто бумага, — прошептал Мик, приблизившись. — Она… органическая.
— Они записывали на всём, что имело структуру, — пояснила Ирина, хотя в её голосе тоже дрогнуло отвращение. — Даже на человеческой коже можно хранить данные. Особенно, если эта кожа обработана.
Полки вокруг внезапно стали кладбищем, где вместо надгробий — архивные папки, а вместо костей — скрученные цилиндры.
Я медленно пошла по залу, и каждый шаг отзывался эхом, будто десятки голосов шептали в ответ. Шкафы нависали, как стены лабиринта, а лампы едва освещали нижние ряды, оставляя верхние в мраке. Там, наверху, время от времени что-то шевелилось.
— Там кто-то есть, — сказал Мик, но его голос сорвался, потому что в ту же секунду сверху сорвалась пыльная обложка и упала на пол. Она ударилась с глухим стуком, будто упал череп.
Мы замерли. Но ничего больше не произошло.
Ирина нагнулась, подняла обложку. На ней были буквы, стёртые временем, но различимые: Протокол 37. Геном. Серия L.
Я почувствовала, как земля под ногами качнулась. Серия L. Опять.
Ирина открыла папку, и внутри лежали тонкие полоски материала, похожего на пергамент. На каждой были нарисованы символы, странные, похожие на сочетания генетических кодов и технических схем.
— Это записи об изменённых, — произнесла Ирина. — Не просто отчёты. Это — инструкции.
Тайра склонилась над страницами. Её глаза блестели, как у человека, который видит нечто, во что всегда верил, но не надеялся подтвердить.
— Они выращивали вас, — сказала она медленно. — Не случайность. Никто из вас не был случайностью.
Я закрыла глаза, пытаясь не слышать, но слова проникали глубже, чем любое внушение.
Шкафы вокруг казались живыми. Казалось, если прислушаться, то можно услышать их дыхание. Каждая папка, каждый цилиндр был отдельным телом, запертым здесь навечно. И эти тела знали правду лучше нас.
— Это не библиотека, — произнёс Огнар. Его голос был хриплым, будто он проглотил горсть пепла. — Это тюрьма.
И в этот момент один из цилиндров упал со стеллажа и раскололся. Внутри оказалась тонкая плёнка, прозрачная, как крыло насекомого. Она вспыхнула сама по себе, и на мгновение воздух озарился изображением.
Мы увидели силуэты людей в белых костюмах. Они стояли вокруг стола, на котором лежал ребёнок. Его глаза были закрыты, но тело дёргалось, словно от невидимого тока.
— Это запись, — прошептала Ирина, трясясь. — Запись их эксперимента.
Изображение исчезло, и плёнка рассыпалась в пыль.
Тишина снова сомкнулась. Но теперь она казалась ещё страшнее: мы знали, что за спиной у нас стоят тысячи таких историй, заключённых в папках и цилиндрах.
Стенки архива дышали. Я слышала шёпот: не слова, а ритм. И в этом ритме чувствовался смех. Смех тех, кто давно умер, но оставил себя здесь, в этих рядах.
Я обняла себя руками, чувствуя, как в груди застывает лёд. Архив был не местом знаний, а местом проклятия. Каждая папка, каждая запись кричала: вы — результат.
Гул архива не прекращался. Он будто усиливался, когда мы приближались к центральной секции зала, где стояли странные машины. Они были низкие, тяжёлые, с многочисленными прорезями для цилиндров. Каждая выглядела как чёрный ящик с челюстями, готовыми проглотить память.
Ирина первой подошла к одной из машин. На её панели торчала маленькая рукоятка, потемневшая от времени. Девушка колебалась, но затем решилась и дёрнула её.
Металл взвыл, внутри заскрежетали шестерни, и устройство ожило. Из прорези выползла тонкая плёнка, блеснувшая в свете лампы. Она была прозрачная, с тёмными метками, как кинолента, только вместо картинок — крошечные символы, ряды букв и цифр.
Машина зашумела, и в воздухе перед нами появился проекционный прямоугольник. Белый, дрожащий, словно ткань, на которую кто-то пытался вывести изображение. И вдруг буквы проступили сами собой: сухие, холодные строки протокола.
«Протокол наблюдения. Серия L. Контейнер 017. Статус: нестабилен. Адаптация: частичная. Риск: высокий. Продолжить мониторинг».
Голос у машины отсутствовал, но в голове текст звучал так отчётливо, словно кто-то диктовал его прямо в ухо.
Мик сжал кулаки.
— Они и вправду называли нас контейнерами. Не людьми. Контейнерами.
Тайра кивнула, лицо её было мрачным.
— Контейнер — это сосуд. Они сделали из людей сосуды для чего-то большего.
Ирина вставила в другую прорезь цилиндр, нашла ещё один блок. Машина ожила второй раз, зашумела, и новая строка выжглась в воздухе:
«Геномная серия М. Контейнер 042. Статус: стабилен. Уровень контроля: удовлетворительный. Потенциал использования: высокий».
— Серия М, — пробормотала Ирина. — Это… другие. Другие, как мы.
— Но стабильные, — заметил Огнар. — Их получилось удержать.
— А мы — нет, — добавила я тихо.
Машина не останавливалась. Цилиндр продолжал скармливать ей воспоминания. Новая строка вспыхнула в проекции:
«Серия S. Контейнер 003. Преждевременный отказ. Утилизация проведена. Замечания: объект проявил признаки самосознания».
Мы вздрогнули все. Я представила ребёнка, как в предыдущей записи, на столе, и поняла: его просто уничтожили, как сломанный прибор.
— Самосознание, — повторила Тайра, глядя прямо на меня. — Вот чего они боялись.
Ирина, побледнев, вставила ещё один цилиндр. Она действовала на грани истерики, как человек, который хочет сорвать все покровы сразу. Машина послушно выплюнула следующую строку:
«Серия L. Контейнер 021. Поведение нестабильное. Адаптация под внешнюю среду невозможна. Рекомендация: остановить».
И снова рядом появилась короткая приписка, уже рукой наблюдателя, словно оставленная на полях:
«Не уничтожать. Возможен побочный результат».
Я почувствовала, как дыхание сбилось. Этот контейнер… двадцать первый… мог быть любым из нас. И его оставили не из милосердия, а из любопытства.
Мик сорвался, ударил кулаком по корпусу машины. Металл гулко отозвался, но строка всё равно проступила новая:
«Серия X. Контейнер 009. Слияние частичное. Химическая реакция нестабильна. Прекратить немедленно».
И снова рукописная приписка:
«Продолжить вопреки протоколу. Результаты интересны».
— Они спорили, — выдавил Огнар, глядя на строки. — Даже среди них не было согласия.
Тайра покачала головой.
— Они играли с жизнями, как с кубиками. Для них мы — просто материал.
В этот момент Ирина вставила последний цилиндр из найденных. Машина ожила в последний раз, и на белом полотне возникли слова, от которых внутри похолодело:
«Сердце Москвы. Центральная система. Назначение: контроль контейнеров. Статус: спит. Риск пробуждения: критический. Условие активации: нестабильность Серии L».
Я стояла, чувствуя, как в груди гул Сердца усиливается, синхронизируясь с каждой буквой этой строки. Оно спало, но именно я могла его разбудить.
Машина заглохла. Цилиндры обуглились, рассыпались в пыль.
Ирина опустилась на колени, прижимая руки к лицу.
— Мы не записи читаем, — прошептала она. — Мы читаем приговор.
После того как последняя машина стихла, зал вновь погрузился в тишину. Но теперь эта тишина была иной — густой, вязкой, как смола. Она липла к коже, пробиралась под ногти, мешала дышать. Мы стояли в архивах, среди тысяч мёртвых свидетельств, и я чувствовала, что сама становлюсь ещё одной папкой на полке, очередным контейнером с пометкой «нестабилен».
Слова протокола горели в голове огненными буквами. Серия L. Контейнер 017. Нестабильный. Каждое слово резало, как нож. Я не человек. Я даже не ошибка. Я сосуд, пробирка, эксперимент.
— Не смотри так, — сказал Мик. Его голос звучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Это всё ложь. Бумага. Мусор. Мы настоящие.
Но он говорил это не мне — себе. Его глаза избегали моих. Он старался не встречаться со мной взглядом, словно боялся, что в моём взгляде найдёт подтверждение страшной правды.
— Это не ложь, — возразила Ирина. Её голос дрожал, но в нём не было ни капли сомнения. — Всё сходится. Символы, даты, совпадения. Мы — серии. Каждый из нас.
— Заткнись, — рявкнул Мик. — Ты думаешь, я позволю какому-то мёртвому протоколу сказать, что мы такие?!
Он шагнул к ней, и только Огнар встал между ними, подняв руку.
— Хватит, — произнёс он. Его низкий голос разорвал напряжение, но не снял его. — Спорить поздно. Это всё равно правда.
Я стояла молча. Внутри всё металось: сердце и разум били друг друга, как звери в клетке. Одно кричало: я человек, я помню мать, я жила, я смеялась, я плакала. Другое шептало: все твои воспоминания могли быть вставлены. Каждая слеза могла быть рассчитана. Даже твоя мать могла быть лишь частью программы.
Я шагнула назад, облокотилась на холодный шкаф. Металл дрожал от едва уловимого гула. Мне казалось, что сами полки слушают нас, впитывают в себя новые строки, чтобы однажды записать: Серия L. Контейнер 017. Не выдержала. Разрушилась.
Тайра наблюдала за мной, не мигая. В её глазах не было осуждения — только древняя печаль, как будто она видела это уже сотни раз.
— Я знала, что придёт день, — сказала она тихо. — День, когда правда станет тяжелей любого оружия. Но ты должна вынести.
— Должна? — мой голос прозвучал сорвано. — Должна для кого? Для них? Для этих архивов? Для Сердца?
Тайра не ответила.
Мик сделал шаг ко мне, и в его движении была боль. Он хотел утешить, но рука его дрожала. Я видела, как в его глазах мелькнуло сомнение. Мельчайшее, но оно было. И этого оказалось достаточно.
— Ты боишься меня, — сказала я. — Признай. Ты боишься, что я — контейнер. Что я… дверь.
Он открыл рот, но слова застряли. И это молчание оказалось хуже, чем любые признания.
Огнар отвёл взгляд. Даже он, вечный камень, не смог выдержать.
Ирина смотрела прямо на меня. В её взгляде было не осуждение и не страх. Там было восхищение.
— Если это правда, — прошептала она, — значит, именно ты — ключ. Не ошибка, не брак. Ключ.
Её слова разлетелись эхом, и архив зашептал. Шкафы дрогнули, и сверху посыпалась пыль. Мне показалось, что тысячи голосов подхватили её слова: ключ… ключ… ключ…
Я зажала уши, но шёпот был внутри. Он говорил во мне, в крови, в костях.
Ключ открывает. Но что?
В груди начало расти ощущение чужого дыхания. Я вспомнила голос Сердца: «Дверь должна выбрать». Оно ждало. Оно знало, что я не выдержу молчания.
— Я не дверь, — прошептала я. — Я человек.
Но слова прозвучали слабо. Даже для меня.
Мик, дрожащий, попытался коснуться меня, но я оттолкнула его руку. Его глаза расширились, и на мгновение я увидела там ужас — настоящий, неподдельный. Он боялся не меня, а того, что может выйти из меня.
Ирина не сводила глаз.
— Если мы не примем правду, — сказала она, — нас уничтожат. Не Сердце. Мы сами себя уничтожим.
В зале повисла гробовая тишина.
Я почувствовала, что мы все уже не те, кто вошёл в этот архив. Между нами пролегла трещина, и в неё смотрело Сердце. Оно улыбалось нашей слабости. Оно знало: мы больше не сможем доверять друг другу.
Когда напряжение в группе достигло точки кипения, вокруг нас что-то изменилось. Сначала — лёгкий дрожащий звон, как будто в глубинах зала задрожали ржавые цепи. Затем — слабый холодный свет, пробежавший по рёбрам металлических шкафов, будто там, внутри, пробудилось что-то забытое.
Ирина резко шагнула назад, прижимая руку к груди.
— Это не должно работать… — прошептала она.
Металлические створки начали открываться сами по себе. Старые папки, пожелтевшие документы, магнитные кассеты — всё выпадало на пол, словно архив пытался сбросить лишнее. Но на освободившихся полках вспыхивали новые строки, будто их писала невидимая рука.
Мы с ужасом наблюдали, как на пустых табличках проступали свежие символы: Серия L. Контейнер 017. Активирован. Фаза 3. Ключ пробуждён.
Колени подкосились, дыхание перехватило.
— Этого быть не может, — Ирина тянулась к табличке дрожащими пальцами. — Эти архивы отключены. Они мёртвые.
Но на наших глазах мёртвое оживало.
Другие полки тоже начали мигать, словно оживали вместе с первой. Пыль клубилась в воздухе, превращаясь в светящийся туман. На нём проступали буквы, строки, целые страницы. Они складывались в слова, но язык был странный, чуждый.
Я слышала их не глазами — в голове. Голоса произносили тексты прямо в мозг.
Контейнер нестабилен. Рекурсия цикла невозможна. Доступ к ядру открыт.
Каждое слово отзывалось болью в висках.
Мик схватил меня за руку, крепко, почти до боли. Его пальцы дрожали.
— Елена… — голос его был хриплым. — Они пишут про тебя. Это всё о тебе.
Я пыталась вырваться, но внутри уже знала — правда. Весь зал ожил, чтобы говорить со мной.
Ключ. Дверь. Сердце.
Эти три слова звучали в унисон. Казалось, что архив стал огромной глоткой, а мы оказались внутри.
— Уходим! — рявкнул Огнар, отступая к выходу. Но двери с грохотом захлопнулись. Металл сошёлся, словно зубы зверя.
Тайра стояла неподвижно, глаза её закрылись. Губы что-то шептали. Я прислушалась — молитва, древняя, на языке, которого почти никто не помнил.
— Он проснулся, — сказала она наконец. — Сердце слушает нас. Оно пишет заново.
Ирина опустилась на колени, собирая упавшие листы. Но все они оказались чистыми. Белый хрустящий бумажный мусор, без единой буквы. Только таблички продолжали сиять.
На одной из них проступило:
Фаза 4. Иллюзия стабилизирована. Контейнер не осознаёт.
Я замерла. Эти строки меняли всё.
— «Не осознаёт»… — прошептала я. — Это про меня?
Ирина резко подняла голову:
— Нет! Смотри — табличка меняется!
Слова на металлической поверхности начали стираться и превращаться в новые:
Контейнер осознаёт. Рекурсия возможна. Протокол нарушен.
Свет стал ярче. В ушах стоял гул, как от множества голосов, читающих один и тот же текст. Голоса спорили, перекрикивали друг друга, меняли строки прямо на глазах.
Мик закрыл уши руками, согнулся пополам.
— Замолчи! — закричал он. — Замолчите!
Но архив не замолкал.
Вместо этого полки начали двигаться, складываясь в странные конструкции. Металл скрипел, стены сжимались. Всё вокруг переставало быть архивом и превращалось во что-то живое.
Тени на стенах зашевелились, обрели очертания. Из них смотрели глаза. Тысячи глаз.
Я поняла: Сердце не только говорило с нами — оно смотрело. И оно писало реальность прямо сейчас.
— Он меняет протоколы, — прошептала Тайра. — Сначала бумагу. Потом стены. Потом нас.
В этот миг браслет на моей руке ожил. Слабое тепло пробежало по коже, и на его поверхности проявились слова. Но не чужим языком — человеческим, простым:
Елена, держись. Не дай им переписать тебя.
Это был почерк матери. Я не знала его. Но поняла сразу что ее.
К горлу подкатил ком. В груди — огонь. Если это была иллюзия, то слишком точная.
Я подняла руку, и браслет вспыхнул, разрезав тьму. Архив вздрогнул, таблички погасли. Шёпот стих. На мгновение наступила тишина.
Но я понимала: это лишь отсрочка. Сердце увидело нас. И теперь оно больше не отпустит.
Когда тишина оборвала хаос, мне показалось, что это не спасение, а новая фаза кошмара. Мы стояли среди архивных рядов, залитых бледным светом браслета, и каждый тяжело дышал, словно после долгого бега. Но стоило сделать шаг, как воздух дрогнул, будто невидимая плёнка накрыла нас.
Сначала я решила, что это обычный страх, — напряжение, нервная игра воображения. Но когда обернулась на Мика, сердце ухнуло вниз.
Он смотрел на меня с ужасом. В его глазах не было того мягкого света, который всегда удерживал меня от пропасти. Там отражалось что-то чужое, холодное.

