Пепельный закон. Книга 2: Война теней

— Всё, — сказала она наконец, отпуская его руку.

— Спасибо.

— Иди уже.

Поднялся он и пошёл, и на третьем шаге обернулся — коротко, будто хотел ещё что-то сказать, — но не сказал и пошёл дальше.

А Мирра, не глядя ему вслед, стала складывать тряпьё, и складывала его дольше, чем требовалось.

— Двенадцать наших, — сказал подошедший Косой, вытирая единственный глаз грязной рукой; голос его был сух. — Может, четырнадцать, если те двое к утру не выкарабкаются.

— Из роты?

— Трое. Ставр, Лычок и тот молодой, кличку не помню, третью неделю с нами. Ему в горло вошло, когда он к телеге бежал. — Косой сказал это ровно, как читают опись. — У миледи — один: Тарвен, конюший её. Полез с холма один, дурак, хотел зайти сбоку. Его стащили с седла и добили на земле, пока остальные разворачивались. Она молчит с тех пор.

— А орденские?

— Орденские целы, — сказал Косой. И больше ничего не сказал, но лицо у него стало такое, что Каэль понял: это уже посчитано и отложено, как откладывают долг.

— И восемь обозных, — договорил Косой. — И скотины полдюжины. За что, книжник? За рухлядь в телегах, которую эти дохляки даже унести бы не успели? — Он сплюнул. — Бессмыслица.

— Они брали не рухлядь, — сказал Каэль. — Я смотрел, что у них в руках. Хлеб, солонина, мешок с крупой. Один тащил котелок — пустой, с кашей на стенках, соскребал пальцем на бегу. Ни один не полез к сундукам, хотя сундуки стояли открыто.

Косой повернулся к нему — не сразу, будто сперва проверил, не послышалось ли.

— Ну?

— Ну и всё, — сказал Каэль. — Смысл был. Просто он не про нас.

Косой посмотрел на него, хотел что-то сказать — и не сказал, только мотнул головой и пошёл распоряжаться погребением.

А у четвёртой телеги делили имущество.

Так было заведено, и Каэль уже не удивлялся: у кого не осталось родни в обозе, того добро шло тем, кто нёс его тело. Не мародёрство — обычай, и оспаривать его было так же бессмысленно, как оспаривать погоду.

Спорили из-за котелка.

Котелок был хороший, медный, с крышкой на петле, — и на него претендовали двое: обозник с рябым лицом, который тащил покойного от места боя, и погонщик, который копал.

— Я его нёс! — доказывал рябой. — Я его от самой канавы пёр, а он мужик был не маленький!

— А я яму рыл, — отвечал погонщик. — В глине. Ты попробуй в глине порой, а я погляжу, как ты запоёшь про котелок.

— Так яма-то одна на четверых!

— И чего? Она от этого мельче стала?

Подошёл Косой, посмотрел на обоих, взял котелок и отдал третьему — тому, кто ничего не делал и вообще подошёл посмотреть.

— Ты чего?! — взвыли оба хором.

— А чтоб не орали над покойником, — сказал Косой и ушёл.

Спорщики постояли, поглядели друг на друга, потом на третьего, который спешно уносил котелок, — и пошли за ним следом, уже вдвоём против одного, и, судя по голосам, теперь были заодно.

Каэль поймал себя на том, что улыбается, и тут же на том, что стыдно.

А потом подумал, что, наверное, не стыдно. Что вот этот дурацкий спор из-за котелка и есть то, чем живые отличаются от мёртвых, и что если бы обоз хоронил молча, было бы куда хуже.

ГЛАВА 3. ВИТКО

Одного дезертира взяли живым.

Его приволокли к костру ближе к сумеркам — двое солдат Ноктюрна, держа под руки, потому что сам он идти не мог: Гарлан перебил ему бедро плашмя, не желая добивать. Пленника бросили на землю, и Каэль, подойдя, увидел мальчишку.

Не мальчишку даже — молодого мужика лет двадцати пяти, но истощённого до того, что возраст стёрся: скулы торчали, глаза провалились, шея была тонкая, цыплячья, и на этой шее болтался, съехав набок, драный шарф, повязанный поверх остатков дренморского солдатского кафтана. Дренморского. Своего.

— Ишь ты, — процедил Косой, тоже это заметив. — Наш, значит. Из королевских.

— Из королевских, — глухо подтвердил пленный. Он не пытался ни вырываться, ни врать. Он лежал на боку и смотрел в огонь. — Третья рота, Сумеречный полк. Полка того больше нет. Под Ольстеном нас положили, кто уцелел — разбежались.

— И ты разбежался.

— И я. — Он перевёл взгляд на Косого, и в глазах его не было ни вызова, ни стыда — только огромная усталость. — Четыре дня не ели. Четверо суток. Мы травой пробовали, так тут травы нет. Мы кору грызли — тут и коры нет, всё сожжено. — Он облизнул сухие губы. — Мы не грабить шли. Мы жрать шли. Я думал, у вас в обозе мука есть.

Наступила нехорошая тишина. Каэль стоял и смотрел на этого человека и чувствовал, как в нём борются две вещи, которые никак не желали сходиться.

С одной стороны — вот сегодняшний Хемрик, у которого стрела вошла под лопатку, когда он закрывал внука. Вот прачка, что воет над сестрой. Вот двенадцать могил, которые копают прямо сейчас в каменистой земле. Это сделал он, этот тощий человек с шарфом, и такие, как он.

С другой — четыре дня без еды. Полк, которого больше нет. Приказ, который некому отменить, потому что все офицеры мертвы. И вот эта чудовищная, простая, физическая правда: голодный человек идёт туда, где еда, и делает то, что делает.

— Что с ним будет? — спросил Каэль.

— Вешать, — сказал Косой без всякой злобы, как говорят о погоде. — Дезертир и разбойник. По закону — верёвка. Хоть сейчас.

— А если не по закону?

Косой прищурился единственным глазом.

— Книжник, ты чего? Он наших положил двенадцать душ.

— Я знаю, сколько он положил. Я считал. — Каэль присел на корточки перед пленным, и тот наконец посмотрел ему в лицо. — Как тебя звать?

Пленный моргнул. Похоже, за последние дни его никто об этом не спрашивал.

— Витко.

— Витко. Ты понимаешь, что тебя повесят?

— Понимаю. — Он снова уставился в огонь. — Мне, господин, всё едино. Я четверо суток думал не про виселицу, а про хлеб. Я и сейчас про хлеб думаю. Вот вешать поведут — а я буду думать, дадут перед этим поесть или нет. — Он усмехнулся страшно, безгубо. — Вот до чего человек доходит. Я в церкви прислуживал мальцом. Мамка думала — в семинарию пойду.

Каэль поднялся. Прошёлся до костра и обратно.

И тут увидел, что за кругом стоит Лирейн Дренмор.

Он не слышал, как она подошла. Племянница герцога, командир конного отряда — та, что на прощание, ещё до Змейгарда, отдала ему родовое кольцо и с тех пор ни разу об этом не заговорила. Дорожная кожа, потёртая на плечах, где ложилась перевязь; тёмные волосы в тугой косе, у виска выбилась прядь, и она её не поправляла; смуглое лицо обветрено дорогой.

А глаза — Каэль всякий раз спотыкался об эти глаза — были медными, тёплого рыжего металла.

Сейчас в них не было ничего. Она стояла, скрестив руки, чуть в стороне от света, и смотрела не на пленного, а на него, и лицо у неё было такое, каким Каэль его ещё не видел: не насмешливое, не хищное — закрытое.

— Миледи, — сказал Косой и подобрался.

— Продолжайте, — уронила она. — Я послушаю.

Но Каэль уже понял, что просто послушать она не пришла. Он вспомнил, что днём хоронили её конюшего — того, кого стащили с седла и добили на земле, — и что она с тех пор не сказала никому ни слова.

— Ты сегодня потеряла человека, — сказал он. Не спросил.

— Тарвена. — Голос у неё был ровный. — Двадцать шесть лет. Он ходил за моими лошадьми с тех пор, как мне было пятнадцать, и не умел драться совсем, потому что его этому никто не учил. — Она наконец посмотрела на пленного, коротко и сверху вниз. — Его убили вот такие. Может, даже этот.

— Может, и этот, — согласился Каэль.

Он ждал, что она потребует. Он бы понял, если бы потребовала.

Но Лирейн молчала долго, глядя в огонь, а потом сказала — тихо и не ему, а куда-то в сторону:

— В Дренморе за это вешают. И правильно делают, потому что если не вешать, то через год у нас на дорогах будет не сто таких, а десять тысяч, и тогда никто никуда не доедет. — Она помолчала. — Я не буду просить за него. Я вообще не имею права просить: я тут не судья, я тут груз везу.

— А если бы имела?

Лирейн повернула к нему голову.

— Не задавай мне таких вопросов, книжник, — сказала она. — Не сегодня.

Все молчали и смотрели на них — солдаты, обозники, Косой, — и Каэль с неудовольствием понял, что они ждут его слова, словно он тут решает.

А потом сообразил, что, в общем-то, и правда решает. Так уж вышло за эти месяцы.

— Дайте ему поесть, — сказал он.

— Книжник…

— Дайте поесть, — повторил Каэль. — Похлёбки, хлеба, сколько влезет. Пусть ест. — Он посмотрел на Косого. — А потом делайте, что положено по закону. Я не стану вам мешать и не стану просить его помиловать: он убил наших, и за это отвечают. Но я не хочу, чтобы в этом обозе человека вели на верёвку голодным. Это… — Он поискал слово и не нашёл лучшего: — Это неправильно. Не по-людски.

Косой смотрел на него долго и странно.

— Чудной ты, — сказал он наконец. И крикнул кашевару: — Эй! Плесни этому полную. И хлеба ему дай, слышь, не жалей.

Лирейн не сказала ничего. Она постояла ещё немного, глядя, как кашевар несёт миску, — и ушла к своим кострам, не оглянувшись.

Витко ел долго, обеими руками, давясь, обжигаясь, и слёзы текли у него по грязным щекам — не от горя, Каэль видел, а просто от горячего, от того, что тело помнило, что такое хорошо, и не спрашивало разрешения. Никто на него не смотрел. Все нашли себе дела.

Его повесили утром, до выхода, на обгорелом суку у дороги.

Каэль пошёл смотреть. Он заставил себя — не из любопытства, а потому что решил однажды: если ты сказал слово, из-за которого человека кормят, а потом вешают, ты не имеешь права отвернуться в удобный момент.

Это было некрасиво и долго.

В книгах, которые Даниил читал в прежней жизни, повешенные умирали сразу — дёрнулись и обмякли. Здесь не было ни эшафота с люком, ни расчёта на слом шеи. Витко просто подняли на верёвке через сук — двое солдат тянули за конец, кряхтя, как тянут мешок на телегу, — и он пошёл вверх, суча ногами, и ноги его нашли пустоту и заработали в ней, словно он бежал по воздуху. Лицо у него сделалось сначала красным, потом густо-багровым, потом чёрно-лиловым; язык вылез и не помещался во рту; глаза выкатились, и в них лопнули сосуды, залив белки красным. Он хрипел. Он хрипел очень долго — Каэль считал про себя, не мог не считать, и досчитал до ста семидесяти, прежде чем тело перестало биться и обвисло, и по штанине потекло тёмное, и запахло.

Обозники расходились молча. Кто-то из баб сложил знак от нечистого, кто-то сплюнул. Косой велел оставить его висеть до полудня — «чтоб другие, если тут ещё какие шляются, поглядели и подумали».

Каэль стоял и смотрел на болтающиеся ноги в разбитых сапогах — на человека, который вчера плакал над горячей похлёбкой, потому что тело помнило, что такое хорошо.

«Вот что мы такое, — подумал он. — Не Ашрак. Не метки. Вот это. Человек кормит человека досыта, а наутро тянет его за верёвку через сук и считает до ста семидесяти».

Его не вырвало. Он даже удивился этому — и испугался сильнее, чем если бы вырвало.

Лирейн на казнь не пришла.

Каэль увидел её к полудню, когда Витко уже сняли и уложили в стороне, чтобы после сжечь. Она стояла одна у обгорелого дерева и смотрела на тело, и в руке у неё был кусок хлеба — тот самый дорожный хлеб, который выдавали конным, — и держала она его так, будто забыла, зачем взяла.

Заметив Каэля, Лирейн сунула хлеб за пазуху и пошла прочь.

Догонять он не стал. Только подумал, что племянница герцога, которая никогда в жизни не голодала, простояла над мёртвым дезертиром с куском хлеба в руке, — и что это, наверное, единственное, что она смогла себе позволить.

— Зря ты его кормил, — сказал подошедший Кассиан. Без осуждения — с любопытством.

— Может быть, — сказал Каэль.

— Тебе от этого легче?

— Нет. — Каэль смотрел, как обозники сматывают верёвку. — Мне от этого никак. Но я вот о чём подумал, Кассиан. Он ведь был дренморский солдат. Наш. Его учили, кормили, ставили в строй — а потом его полк положили, офицеры кончились, обоз с провиантом отбили кальдратцы, и человек четверо суток шёл по мёртвой земле без еды. И стал тем, кем стал. — Он повернулся к Кассиану. — И вот я думаю: а сколько шагов от солдата до Витко? Немного, оказывается. Четверо суток и пустое брюхо. — Он помолчал. — Архимаг говорит, Ашрак не насылает войны. Он просто ворочается, и в людях всё сдвигается на волос: гнев острее, милосердие глуше. Так вот, мне кажется, я сегодня видел этот волос. Он не в тварях. Он вот в этом — что человек за четыре дня перестаёт быть человеком, а мы за один вечер привыкаем его вешать.

Кассиан помолчал.

— И что ты будешь с этим делать? — спросил он.

Каэль подумал. Ответить было нечего, и он сказал то, что было.

— Ничего. Кормить его было бесполезно — его всё равно повесили, и правильно повесили. — Он поскрёб щёку мелом, оставив белый след. — Только я, Кассиан, всю жизнь считаю. И вот я посчитал: четверо суток без еды — и человек кончается. А обратно, в человека, его четыре дня не вернут. Обратно вообще, кажется, не возвращаются.

— И?

— И я хочу знать, где эта граница у наших. У Косого, у Бочки, у баб с телег. Сколько дней до того, как они начнут резать чужой обоз. — Он посмотрел на некроманта. — Я не собираюсь никого спасать, Кассиан. Я просто хочу знать цифру, чтобы успеть раньше.

Над дорогой оседала пыль. С головы колонны шли уцелевшие — считать потери, стаскивать тела, ловить разбежавшихся лошадей.

Дезертиров у головы взяли немного: те, кто напоролся на копья, легли там же — четверо, — а остальные, как только завеса ослепила холмы, ушли обратно за гряду и больше не показались. Косой сказал, что гнаться за ними по выжженной пустоши — дурь: своих потеряешь больше, чем найдёшь чужих.

Так что считать пришлось двенадцать своих и семнадцать чужих: восемь у хвоста, где работал Гарлан, четверо у копий и ещё пятеро — те, кого завеса вывела прямо на охрану, слепых и уже не соображающих, куда бегут. Где-то там, впереди, в своей неизменной тёмно-серой дорожной мантии, уже стоял архимаг Кориус Вейл — глава боевого крыла Ордена Пламени, человек, который три месяца назад забрал его, безвестного подмастерья, с поля под Хальгреном и с тех пор звал «мальчик мой». Каэль видел его издали, седую голову, склонённую над мёртвым обозником с той скорбной, доброй внимательностью, от которой ещё месяц назад у Каэля теплело в груди, а теперь — теперь он и сам не знал, что теперь.