Пепельный закон. Книга 2: Война теней

— Не смотри, — сказал Косой, не оборачиваясь. — Смотри на холм.

— Дюжина на левом холме, — просипел он. — Может, полторы. На правом столько же. Обоз растянут, командир. Хвост они уже режут.

— А голова?

— А голова цела, — сказал Косой, не отрываясь от прицела. — Там конные миледи и орденские. Туда они не сунулись — не дураки.

Каэль вытянул шею и увидел: далеко впереди, у самой головы колонны, разворачивались тридцать всадников — не бросаясь на холмы, а смыкаясь вокруг передних телег, где ехали Вейл, его люди и всё, что колонна везла ценного. Дренморский волк на зелёном мотнулся раз и встал. Ни одного конного к хвосту не шло.

И это было правильно. Каэль знал это и всё равно почувствовал, как в нём поднимается что-то злое: тридцать конных стерегли телеги, а телеги эти были важнее того, что происходило в полуверсте позади.

Хвост. Каэль обернулся. Колонна растянулась на добрых полверсты по узкой дороге, и там, где она изгибалась, в пыли шла работа — та особенная, тихая после первого визга работа, которую делают ножами, а не стрелами.

Возницу с шестой телеги стащили с облучка за ногу. Тот успел раз ударить кнутом, наотмашь, и попал — а потом их стало трое, и они завалили его на дорогу и работали короткими тычками, ниже пояса, где нет ни кости, ни защиты, и возница кричал в пыль, а потом перестал.

Дальше, у восьмой, кто-то дёргал с мёртвого сапоги, не дожидаясь, пока тот дойдёт. Ещё дальше — тащили за волосы из-под телеги, и Каэль не разглядел, кого.

Обозники. Раненые. Возницы, у которых не было при себе ничего, кроме кнута.

— Там Мирра, — сказал Каэль. Он не спросил — сказал, и уже поднимался.

Кассиан поймал его за плечо стальными пальцами.

— Там Мирра, — согласился он ровно, — и там же дюжина людей, которые режут всех, кто шевелится. Ты добежишь до середины и ляжешь со стрелой в спине, а ей от этого легче не станет. — Он говорил быстро, не отпуская. — Сначала мы ломаем им хребет здесь. Потом идём за хвостом. Ты умеешь считать быстрее меня. Считай.

И это было — Каэль понял мгновенно — не приказ солдата. Это было доверие. Кассиан за полтора месяца дороги привык, что там, где сам он видит драку, Каэль видит устройство драки.

Каэль выглянул. Стрела ушла в пыль рядом. Он не пригнулся сразу — заставил себя смотреть лишний удар сердца, вбирая картину целиком, как вбирал когда-то формулу с доски: холмы, углы, откуда бьют, ритм залпов.

— Они бьют волнами, — сказал он, ныряя обратно. — Не вразнобой. Слышишь? Залп — счёт до пяти — залп. Это не разбойники, у разбойников каждый сам за себя. Их кто-то ведёт, кто-то держит ритм. — Он лизнул сухие губы, чувствуя на языке пепел. — И между волнами есть окно. Пять ударов сердца, когда они тянут новую стрелу и никто не целит. В это окно можно встать.

— Мало, — бросил Косой. — За пять ударов до холма не добежишь.

— До холма — нет. — Каэль уже шарил взглядом по земле, по перевёрнутым телегам, по мёртвой лошади. — Но им, чтобы бить, нужно видеть. А если между нами и холмом встанет стена — им придётся спуститься. А спустившись, они окажутся на ровном, лицом к нашей стали.

Кассиан оскалился — коротко, по-волчьи.

— Стена. Из чего?

— Из пыли. — Каэль уже вытаскивал из-за пояса кусок мела — не мела, здешней мягкой белой глины, которой он метил руны вместо привычной с той жизни доски. — Тут её по колено. Дай мне тьму, я дам ей форму. Как в Змейгарде, только не барьер — завесу. Плотную. Чтобы они ослепли.

Он уже чертил — прямо на борту телеги, быстро, не думая о красоте линий, думая только о смычке, о том узле, где узор замкнётся сам на себя и начнёт держать. Три месяца назад эти линии были для него китайской грамотой. Теперь пальцы шли сами, а разум сзади проверял: здесь замкнуть, здесь оставить разрыв для истока силы, здесь…

— Держи ритм за меня, — бросил он Кассиану. — Считай залпы. На пятом — вливай.

Кассиан не стал спорить. В этом и была их спайка, выросшая за дорогу: там, где Каэль строил, Кассиан кормил постройку силой, которую сам Каэль в себе едва наскрёбывал. Слабый маг. Гениальный чертёжник чужого огня. Он давно перестал стыдиться первого, научившись гордиться вторым.

— Залп, — сказал Кассиан. Свистнули стрелы. — Раз… два… три… четыре…

— Сейчас.

Тьма пошла из ладоней Кассиана — не чёрная, а какая-то беззвучная, съедающая свет, — и хлынула в начерченный узор. Каэль почувствовал, как она входит в линии, как ищет выход, как узор перехватывает её у самой смычки и — вместо того чтобы выплеснуться сгустком — растягивает, размазывает, поднимает с земли тонны рыжего пепла и ставит его стеной. Не барьером, который можно пробить. Завесой, сквозь которую нельзя увидеть.

Дорога перед телегами исчезла в глухой рыжей мгле.

С холмов ударил новый залп — вслепую, наугад. Стрелы ушли в пыль, в пустоту, в мёртвых лошадей. И — Каэль слышал это — с холмов донеслась ругань. Злая, растерянная. Ритм сбился. Волна не пришла.

— Пошли! — рявкнул Кассиан, и рота поднялась.

Они ударили не в холмы — вдоль завесы, вправо, к хвосту колонны, где резали обозников. Каэль бежал в середине, задыхаясь в пыли, чувствуя, как колотится сердце этого молодого тела — тела, которое всё ещё было выносливее, чем его собственное когда-то, но всё же не солдатское. Он не был бойцом. Он был тем, кто говорил бойцам, куда бить.

Хвост колонны открылся ему разом, как сорванная повязка открывает рану.

Их было человек десять — оборванных, тощих, с лицами, на которых голод стёр всё человеческое, оставив одну жадность. Дезертиры, понял Каэль. Не разбойники по призванию — солдаты, которых война выплюнула, которым нечего есть, и которые научились у войны единственному ремеслу: брать у мёртвых и у тех, кого можно сделать мёртвыми. Они уже деловито обшаривали телеги, вспарывали тюки, стаскивали сапоги с ещё тёплых тел. Один из них — здоровый, с колтуном свалявшейся бороды — держал за волосы возницу и заносил тесак.

Каэль открыл рот, чтобы крикнуть, — но не успел.

Из-за перевёрнутой повозки шагнула тень, и голова бородача просто перестала быть на плечах.

Это вышло так буднично, так без замаха, что Каэль на миг не поверил глазам. Человек, шагнувший из-за повозки, был огромен — не толст, а именно велик, как встают большими старые дубы: в плечах, в кулаке, в самой манере стоять на земле, точно она принадлежала ему одному. Голова обрита до синевы, лицо иссечено — старые шрамы шли по загорелой коже, как трещины по глине, и один рассекал верхнюю губу, отчего казалось, что человек этот всё время криво, недобро усмехается. В руке он держал тяжёлый тесак-фальшион, и с лезвия капало.

— Ну и где вы, красавцы, — прогудел он голосом, от которого дрожали телеги, — учились резать спящих, а? Плохо учились. Спящий-то, вон, проснулся.

Дезертиры бросили добычу и развернулись к нему всей стаей. Их было восемь на одного. Каэль дёрнулся вперёд, хватаясь за мел, — но рядом уже был Кассиан, и на лице у Кассиана было то, чего Каэль не видел на нём ни разу за всё их знакомство.

Кассиан улыбался.

— Гарлан, — сказал он почти с нежностью. — Здоровый, как гнилой пень, и такой же живучий.

Великан скосил на них глаз, не поворачивая головы — восемь клинков не располагали к светской беседе.

— Ноктюрн, — прогудел он. — Всё коптишь небо, покойницкий сын? Я думал, тебя давно спалили. — Он повёл фальшионом, и первый из дезертиров, кинувшийся на него, отлетел с распоротым брюхом. — Подсобишь, что ли? Или так и будешь стоять красивый?

Дальше Каэль просто смотрел.

Видел он много боёв за эти три месяца — видел резню под Хальгреном, видел Змейгард, видел, как встают мёртвые и как рассыпается прахом тварь из чёрного узора. Но такого он не видел. Гарлан не дрался — он работал, спокойно и страшно, как мясник в конце тяжёлого дня, которому лень тратить лишнее движение. Фальшион в его руке не рубил с размаху — он ходил короткими, экономными дугами, и каждая находила плоть. Великан не уклонялся от ударов красиво — он принимал их на толстую вываренную кожу наплечий, на предплечье, обмотанное железными кольцами, принимал и продолжал идти вперёд, вминая противников в пыль самим весом.

Кассиан скользнул ему за спину — тьма собралась у его пальцев, но он не выпустил её сгустком. Вместо этого тень легла дезертирам под ноги, загустела, схватила за щиколотки — и там, где секунду назад была рыхлая земля, стало болото, вязкое и холодное. Двое увязли. Гарлан прошёл сквозь них, как коса сквозь колосья.

Третий вывернулся сбоку — не на Гарлана, на самого Кассиана, с коротким копьём наперевес.

Кассиан не отскочил и не поднял рук. Он шагнул навстречу, пропустил древко под мышкой и положил ладонь дезертиру на шею — так, как кладут руку на плечо знакомому.

Тот сел.

Не упал — именно сел, разом, будто из ног у него вынули кость, и остался сидеть с открытыми глазами, дыша и глядя перед собой, и копьё выпало у него из пальцев само, потому что пальцы больше ничего не держали.

Каэль видел это уже трижды за три месяца и до сих пор не мог привыкнуть. Кассиан почти никогда не убивал в свалке. Он вынимал человека из боя — коротко, буднично, одним касанием, — и человек оставался жить, сидеть и смотреть, пока к нему медленно, за четверть часа, возвращалась способность шевелить руками.

Кассиан пошёл дальше, не оглянувшись. Сидящего добил кто-то из роты.

За десять ударов сердца всё кончилось.

Восемь тел лежали в рыжей пыли, и пыль жадно пила их кровь, темнея пятнами. Гарлан стоял посреди них, огромный, залитый чужим, и с фальшиона стекало. Он оглядел дело рук своих критически, словно прикидывал, не осталось ли где недоделки, и удовлетворённо крякнул.

— Обмельчал народ, — сообщил он. — В моё время, чтоб человека убить, надо было постараться. А эти сами на нож лезут, только успевай подставлять. — Он вытер лезвие о лохмотья ближайшего мертвеца, сунул фальшион в петлю на поясе и наконец повернулся к Кассиану целиком. И — Каэль не ожидал — сгрёб его в охапку одной рукой, как медведь гребёт лосося. — Живой, покойницкий. Живой, чёрт тебя дери.

Кассиан вытерпел объятие с видом человека, которого душат, но которому это в целом приятно.

— Ребра, Гарлан.

— Тьфу, неженка. — Великан отпустил его, отступил, оглядел с ног до головы. Взгляд у него, заметил Каэль, был вовсе не такой простой, как речь: под кустистыми бровями прятались маленькие, быстрые, очень внимательные глаза, которые уже успели ощупать и Каэля, и его мел, и начерченный на телеге узор, ещё дымящийся оседающей пылью. — А ты, значит, тот самый.

— Какой — этот? — спросил Каэль.

— А про которого по всей границе брешут. — Гарлан сплюнул розовым. — Будто у Ноктюрна в роте завёлся книжник, который колдует не как все, а по-своему, вроде как через голову. Будто в Змейгарде запечатал целое подземелье, куда сама Пепельная гвардия рвалась. — Он прищурился. — Врут, поди.

— Врут, — сказал Каэль.

— Ага. — Гарлан кивнул на телегу, где ещё держалась, оседая, поднятая из ничего стена пыли. — А это, значит, тоже вранье. Само встало.

Каэль промолчал. Простотой речи этого не проведёшь — под ней сидело что-то жёсткое и внимательное.

Каэль скосил глаза на Кассиана — не потому, что ждал подсказки, а потому, что за три месяца выучил его лучше всякой книги.

Плечи у Кассиана были опущены. При чужих он так не стоял никогда: при чужих он держал спину и руки на виду.

Значит, этому здоровяку можно было говорить правду.

— Тебя-то как сюда занесло? — спросил Кассиан. — Ты ж под Вельгардом был.

— Был, — согласился Гарлан. — А потом контракт кончился, а нового не дали: казна пуста, лорды нынче считают каждую медяху. Всю зиму мотался по границе, побирался по деревням, где ещё есть деревни. — Он поскрёб обритый затылок. — Пришёл в Змейгард на другой день, как вы вышли. Мне там и сказали: Ноктюрн, мол, повёл роту на восток. Ну я и потопал следом. Догнал вот, — он обвёл фальшионом побоище, — вовремя.

— Вовремя, — согласился Кассиан.

— Ну, чего стоишь. Хвост-то ещё не весь. Потом поговорим, куда вы такие красивые собрались и на кой вам столько покойников в обозе.

Позади, там, где была голова колонны, всё ещё звенела сталь — но реже, глуше.

Над холмами стояла завеса — плотная белёсая муть, поднятая от земли и висевшая ровно, без единого просвета. Работали двое орденских, Каэль узнал почерк: тот же приём, каким в Змейгарде глушили лучников на стенах. Самого архимага в этом не было — он такого не делал никогда, и Каэль давно перестал спрашивать почему.

Завеса делала своё дело: дезертиры, ослеплённые, спускались с холмов вслепую и попадали на копья охраны. Каэль слышал, как ломается их атака, как злость сменяется страхом, а страх — бегством.

— Хвост чист, — сказал Кассиан, и вся мягкость ушла из его голоса разом. — Каэль. Мирра.

И Каэль побежал.

ГЛАВА 2. ЖИВЫЕ И МЁРТВЫЕ

Мирру он нашёл у третьей от конца телеги — той, что везла раненых. Ротная лекарка, пятый год при обозах, единственная в колонне, кто не боялся ни некроманта, ни его ремесла.

Она стояла на коленях в пыли, склонившись над кем-то, и рукава её были в крови до локтей. Работала она, судя по всему, с первого залпа: пока в двадцати шагах резали возниц, Мирра сидела за колесом и зажимала кому-то бедро, потому что зажимать надо сразу, а не когда стихнет. За пять лет при обозах она усвоила простую вещь: раненый, до которого добрались через полчаса, чаще всего уже не раненый. Каэль сделал два шага и остановился — но она подняла голову, и кровь оказалась чужая, а сама она была цела: русые волосы выбились из-под платка, большие карие глаза были расширены, но смотрели ясно, руки не дрожали.

А чуть поодаль, за колесом телеги, куда её, видно, затолкали при первом же залпе, сидела на корточках Ганна и прижимала к себе замотанного в тряпьё младенца — того самого, спасённого в Змейгарде. Кормилицу Мирра взяла ещё там, перед выходом: молодая, лет двадцати, погорелица, у которой своё дитя умерло от той же твари, что выкосила её улицу, а молоко осталось. Волосы у Ганны были обгорелые на концах — так и не остригла, — а веки красные, воспалённые, с той стойкой краснотой, какая остаётся у человека, отплакавшего своё до дна. Говорила она редко, и Каэль за всю дорогу слышал от неё, может, десяток слов; зато слышал, как она поёт младенцу — тихо, механически укачивая, — и пела она «Про Марьицу, что ждала», солдатскую песню с марша, потому что других, видно, не знала. Колыбельную из походной песни про то, как женщина ждёт и не дожидается.

Сейчас, скорчившись за колесом под свист стрел, она держала чужого ребёнка так, как держат своего: всем телом, спиной к опасности, закрывая собой. Младенец орал во всю глотку — возмущённо и здорово, — и этот злой живой крик почему-то был Каэлю милее любой музыки.

— Целы обе? — крикнул он ей.

Ганна кивнула, не разжимая рук, и только сильнее вжалась в колесо.

— Жива, — выдохнул он, поворачиваясь к Мирре.

— Некогда, — отрезала она, не поднимая головы, вжимая ладони в располосованный бок солдата под собой. — Держи ему ноги, если пришёл. И не мельтеши.

Он держал ноги.

Бок был вспорот наискось, от рёбер вниз, и в разрезе виднелось то, что видеть не полагается: не «рана», а работающее нутро — как если бы у живого человека приподняли крышку. Мирра вжимала туда ладони, не давая этому выйти наружу, и одной рукой уже нашаривала иглу.

— Держи крепче. Сейчас начнёт.

Солдат начал. Он заорал, выгнулся дугой, и Каэль лёг ему на ноги всем весом, и всё равно его подбрасывало. Игла ходила часто, стежок за стежком, и нитка при каждом протяжке скрипела о края разреза — тонко, мокро, — и звук этот Каэль потом цеплял памятью полдня.

— Тише, милый, тише, — говорила Мирра ровно, не сбиваясь и не убыстряя. — Ещё чуть-чуть. Ну потерпи, ну хороший.

Она затянула последний узел, откусила нитку зубами и вытерла лоб запястьем — на виске осталась тёмная полоса.

— Отпускай, — сказала она. — Кишки целы, я смотрела. Такие, если до третьего дня не сгорят, потом обычно встают.

— А если сгорят?

— Тогда на третий день и узнаем. — Мирра уже отжимала тряпицу в тазу. — Иди, книжник. Тут теперь без тебя.

Каэль разжал руки. Колени затекли так, что поднялся он не сразу, — и, поднявшись, ощутил то странное, тяжёлое спокойствие, которое приходит после боя, когда тело ещё звенит, а разум уже понимает: на этот раз пронесло. На этот раз.

Кровь солдата уходила в рыжую пыль. Пыль пила её так же жадно, как пила кровь дезертиров, — и Каэль, глядя на темнеющее пятно, поймал себя на мысли, которую гнал третий месяц и не мог выгнать. Он теперь всегда думал об этом, когда видел непогребённую кровь на непогребённой земле. Три месяца назад он не знал слова «метка». Теперь он знал: там, где кровь уходит в землю и никто не читает над мёртвыми, — там раньше или позже проступит маслянисто-чёрный дышащий узор, сон просыпающегося бога, который плодится сам.

— Каэль. — Голос Мирры выдернул его.

Он обернулся. Она смотрела на него снизу вверх — устало, внимательно, тем своим взглядом, который видел людей чуть глубже, чем им бы хотелось.

— А ты опять считаешь мёртвых.

— Считаю, — не стал отпираться он.

— Не считай. — Она обтёрла руки о тряпку, которая была не чище рук, и бросила её в таз. — От счёта они не воскреснут, а ты состаришься раньше времени. — Она помолчала. — Хотя ты и так уже старше, чем выглядишь. Я давно приметила. Смотришь на восемнадцать, а глаза — на все сорок.

Каэль не ответил. Он давно приучил себя не вздрагивать, когда кто-то подходил близко к тайне.

Вот только Мирра подошла не нечаянно. Она сказала это и стала смотреть в сторону — так, как смотрят люди, которые уже всё для себя решили и теперь просто ждут удобного дня.

Каэль разжал руки. Колени затекли так, что поднялся он не сразу.

Оглядел он дорогу — растянутый на полверсты обоз, десятки тел, лужи, впитывающиеся в пепел. Слишком много крови. Слишком много для одной короткой стычки на безымянной дороге.

К полудню на дороге стало нехорошо.

Солнце над выжженной землёй раскаляло воздух до дрожи, и то, что утром было людьми, начало становиться мясом. Тела вздувались — медленно, неохотно, но заметно, если пройти мимо дважды. Кровь в пыли не сохла до конца: сверху бралась чёрной коркой, а под коркой оставалась липкой, и сапоги отлипали от неё со звуком.

И мухи. Мух не было три года — на выжженной земле нечему гнить, — а тут они нашлись за полдня, будто ждали под пеплом своей очереди. Они садились на открытые глаза, на разрубы, на подсохшие губы, и сгонять их было бессмысленно: они возвращались раньше, чем ты успевал отвести руку.

Косой велел завязать лица тряпками. Не от запаха — от мух.

«Мы кормим его, — подумал Каэль. — Каждой такой стычкой. Каждым, кого не успели похоронить. Он не просыпается — мы его будим».

Обоз приходил в себя медленно, как приходит в себя человек после удара под дых — рывками, с хрипом. Каэль знал этих людей. За полтора месяца дороги караван перестал быть для него безликой массой телег и превратился в подобие деревни на колёсах, где у каждого было имя, ремесло, своя манера ругаться и своя песня у ночного костра. И теперь, обходя место побоища, он читал потери не как цифры, а как выдранные страницы.

Вот старый Хемрик, бочар, — он всю дорогу чинил рассохшиеся бочки и божился, что помнит ещё прежнюю войну, ту, что была до рождения Каэля. Стрела вошла ему под лопатку, когда он бросился прикрыть собой внука-подпаска. Внук выжил. Хемрик — нет. Теперь мальчишка сидел над телом деда и не плакал даже — просто смотрел, как смотрят те, у кого разом кончился мир.

Вот две сестры-прачки, что стирали на всю роту и переругивались так звонко, что их брань служила обозу утренним петухом. Одна лежала теперь неподвижно, накрытая чужим плащом. Вторая стояла на коленях рядом и выла — тонко, безостановочно, на одной ноте, и никто не подходил её унять, потому что унять было нельзя.

Вот трое возниц, которых Каэль знал в лицо, но не по имени, — теперь не узнает уже никогда.

Шёл он через это, и знакомое ледяное чувство поднималось в нём — не только скорбь, но и та особая, физическая жуть, что стала его проклятием с тех пор, как он узнал про метки: каждое из этих тел, если не сжечь, не зарыть глубоко, не прочитать над ним слова, — семя. Скорбь и работа шли в нём рука об руку, и он ненавидел это раздвоение, эту невозможность просто горевать, не прикидывая тут же, сколько меток может прорасти из непогребённой крови.

Тишку он нашёл у второй телеги.

Парень сидел на корточках возле убитого вола и молча вытирал тряпкой чужую кровь с оглобли — не потому, что кто-то велел, а потому, что руки просили работы. Он и правда почти не говорил. За полтора месяца дороги Каэль слышал от него, может, десяток слов, да и те через силу, с тем мучительным заиканием, которое после Змейгарда стало вдвое хуже. Сапоги Стрижа он больше под мышкой не носил — обулся наконец, недели три как. Но ходил в них осторожно, будто на вырост.

— Цел? — спросил Каэль.

Тишка кивнул, не поднимая головы.

— Бочка где?

Тишка мотнул подбородком в сторону хвоста колонны — и там, у перевёрнутой телеги, Каэль увидел то, от чего у него отлегло: здоровенный детина с обожжённой бородой сидел на земле, вытянув перед собой левую ногу в лубке, и орал на двух обозников, чтобы ставили колесо, а не корячились, как бабы у корыта.

Нога у Бочки срослась криво. Мирра говорила, что при таком переломе — в двух местах, да ещё под завалом, да откопали не сразу — он вообще должен был остаться без ноги, и что срослось оно чудом и сикось-накось. Ходил он теперь с палкой, переваливаясь, бегать не мог вовсе, и в строй его больше не ставили: Кассиан приписал его к обозу — старшим над телегами. Бочка первую неделю оскорблялся, потом вошёл во вкус и теперь гонял возниц так, что те стонали.

— Книжник! — заорал он, увидев Каэля. — Ты глянь на этих! Я им говорю — ось клинит, надо шкворень выбить, а они мне колесо ломают! У меня в деревне баба безрукая и та…

— Живой, — сказал Каэль.

— А чего мне сделается? — Бочка хмыкнул и хлопнул по лубку. — Меня башней придавило — не взяло. А тут восемь дохляков с луками. Тьфу. — Он повернулся к обозникам: — Чего встали? Шкворень выбивайте!

— Дядя Бочка, а ты б слез да показал, — не оборачиваясь, отозвался старший из них.

— Я те слезу, — пообещал Бочка. — Я слезу — ты потом три дня ходить будешь как я.

— Дык ты и не ходишь.

— Вот именно, — веско сказал Бочка. — А почему? Потому что я, дурак, полез сам, когда мне велели стоять. Учись, покуда я жив и добрый.

Каэль пошёл дальше, и на душе стало чуть легче — оттого, что эти двое целы. Их и так осталось немного, тех, кто помнил Хальгрен.

Кассиана Мирра поймала у третьей телеги — уже под вечер, когда тяжёлых разнесли и она наконец разогнула спину.

Он шёл мимо, и Каэль сперва не понял, что произошло: некромант просто остановился, словно налетел на верёвку, и это было тем удивительнее, что Мирра его даже не окликнула. Она стояла у телеги с тряпьём в руках и смотрела на него.

— Сядь, — сказала она.

— Я цел.

— Сядь, — повторила Мирра, и Кассиан сел.

Каэль, наблюдавший это со стороны, отметил про себя две вещи. Первая: за полтора месяца дороги он ни разу не видел, чтобы Кассиан кому-нибудь подчинился без объяснений. Вторая: некромант не стал спорить и даже не спросил зачем.

Мирра засучила ему левый рукав — тот самый, под которым была вязь, — и Кассиан дёрнулся.

— Не туда.

— Туда, — сказала она. — У тебя кровь по кисти шла, я видела.

— Это чужая.

— Чужая по тыльной стороне не течёт.

Он помолчал и молча вытянул руку.

Она нашла порез — неглубокий, вдоль предплечья, — и промыла, и стянула чистой тряпицей, и всё это заняло минуты три, и за эти три минуты никто из них не сказал ни слова.

Каэль смотрел и думал, что Мирра работает с ним не так, как с прочими.

С прочими она разговаривала. Она ворчала на них, командовала, отпускала грубоватые шутки, чтобы отвлечь, — она вообще была из тех лекарей, которые лечат наполовину языком. А с Кассианом она молчала. Просто делала, что нужно, и молчала, и он молчал тоже, и обоим это, судя по всему, было удобно.