Николая Голгофа

В своей спальне он открыл шкаф. Гражданские костюмы висели рядом с военными мундирами. Он выбрал простой тёмно-серый пиджак, сложил его аккуратно. Из ящика достал бельё, носки, бритвенный прибор – всё это уложил в старый потертый чемодан, с которым когда-то ездил по имениям.

Письменный стол. Верхний ящик. Фотографии: Аликс в свадебном платье; дети на яхте «Штандарт», все залитые солнцем; коронация, где он в порфире, а народ кричит «ура» так, что, кажется, слышно до Москвы. Он перебирал их, и каждая оставляла на пальцах ощущение лёгкого ожога. Взял одну – семейную, где они все вместе, все улыбаются, ещё не зная, что будет через десять лет. Положил в карман пиджака. Остальные оставил. Пусть остаются здесь. В этом доме, который перестал быть домом, но ещё не стал музеем.

Потайной ящик. Личные бумаги: письма от матери, его детский дневник, маленькая икона Спасителя, подаренная при крещении. Всё это он взял. И последнее – револьвер «наган» в кобуре. Он проверил барабан: все семь патронов на месте. Потом пристегнул к поясу, под пиджаком. Не для защиты. Для выбора. Последнего выбора, который может остаться у человека, когда отнимают всё остальное.

В дверь постучали. Тихо, почти несмело. Вошла Александра. Она уже была в дорожном платье – тёмном, простом, без всяких украшений. Но держалась по-прежнему прямо, будто на ней была порфира.

– Ты веришь, что там будет лучше? – спросила она без предисловий.

Он обернулся, увидел в её глазах не царицу, не фанатичку – просто женщину, которая боится за своих детей.

– Я верю, что мы будем вместе, – ответил он. – А это уже что-то.

Она подошла, взяла его руку. Её пальцы были холодными, но в этом прикосновении была вся их история – двадцать три года, пять детей, война, трон, падение. Всё.

– Тогда поедем, – сказала она тихо. – Вместе.

Рассвет пришёл серый, стыдливый, будто не решался показаться. Двор дворца заполнили два грузовика с брезентовыми тентами – угловатые, неуклюжие, пахнущие бензином и чужим потом. Солдаты в разношёрстной форме стояли безучастно, курили, сплёвывали сквозь зубы прямо на отполированный гранит плит. Никто не отдавал честь. Они просто ждали.

Семью вывели через чёрный ход. Никто из слуг не вышел проводить. Только старая горничная Матрёна, прослужившая здесь сорок лет, стояла в глубине коридора, прижав к лицу фартук. Её плечи мелко тряслись.

На улице пахло дождём и прелой листвой. Сентябрь уже чувствовался в воздухе – острый, неумолимый.

Рыжеватый охранник с наглыми глазами бросил, не глядя на Николая:

– Садись, гражданин Романов, не задерживай народ.

Николай помог Александре взобраться на высокий борт грузовика, потом подавал руки дочерям. Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия – каждая молча, с опущенными глазами, принимала его помощь. Потом он взял Алексея на руки – мальчик обвил его шею тонкими руками, прижался, будто боялся, что его оставят здесь, на этом холодном дворе.

Внутри грузовика пахло бензином, сырым брезентом и страхом – густым, почти осязаемым. Они уселись на жёсткие деревянные скамьи, прижались друг к другу. Алексей сидел между Николаем и Александрой, его дыхание было поверхностным, частым.

Мотор рыкнул, заглох, снова рыкнул. Грузовик дёрнулся и пополз вперёд.

Николай смотрел в щель между полотнами брезента. Александровский дворец уплывал назад, уменьшался, превращался в серое пятно на фоне осеннего неба. Он ждал боли, тоски, слёз. Но чувствовал лишь странное облегчение, будто с его плеч наконец сняли ту тяжёлую, невидимую мантию, которую он носил двадцать два года. Мантию власти, долга, истории. Теперь он был просто человеком. Человеком, которого везут в ссылку.

«Прощай, Россия. Или здравствуй, другая Россия. Та, в которой мне больше нет места.»

Александра сидела прямо, не оборачиваясь. Её губы шептали молитву, но глаза были сухими и твёрдыми. Она уже смотрела вперёд – в Сибирь, в Тобольск, в туманное будущее, которое принимала не как наказание, а как свою Голгофу. Как последнее испытание, посланное свыше.

Дорога трясла, выбивала дух из тела. Дети молчали, только Алексей иногда вздрагивал от приступов кашля. Николай держал его, гладил по волосам, шептал что-то бессвязное – о медведях, о сибирских реках, о звёздах, которых там, на востоке, должно быть видно лучше.

Станция Александровская встретила их не парадным павильоном, а закопчённой платформой товарного двора. Здесь пахло углём, маслом и тухлой водой. Состав ждал не императорский поезд, а длинная вереница зелёных, облезлых вагонов. Только один, в середине, имел вид салон-вагона, но и он выглядел усталым, униженным, как старый актёр, вынужденный играть в балагане.

Новый человек в пенсне встретил их на перроне. Василий Семенович Панкратов, комиссар Временного правительства. Его лицо было сухим, умным, без единой лишней эмоции.

– Господин Романов, – начал он без предисловий, глядя куда-то поверх головы Николая. – Правила на время пути. Окна будут зашторены. Выход из вагона запрещён. Общение с посторонними – никакого. Пищу будут приносить три раза в день. Ваши вещи будут досмотрены. Вопросы?

Голос был ровным, бесстрастным, как стук пишущей машинки. Николай только кивал. Что можно было ответить инструкции?

Их ввели в вагон. Внутри пахло старым деревом, дешёвым табаком и затхлостью – запахом заброшенности. Мебель была потертой, обивка диванов прорвана в нескольких местах, зеркала в позолоченных рамах покрыты сетью тёмных трещин, похожих на паутину. Это был не дворец на колесах, а его жалкая пародия.

Александра, войдя, обвела вагон взглядом. На её губах дрогнуло что-то похожее на презрение. Но она ничего не сказала, только подошла к дивану, поправила подушку и села, приняв свою обычную, царственную позу – как будто это был трон в Георгиевском зале.

Дети робко начали исследовать новое жилище. Ольга и Татьяна открывали и закрывали полки, Мария заглянула в крошечную купе-спальню, Анастасия пыталась разглядеть что-то в потрескавшемся зеркале. Только Алексей оставался рядом с отцом, держась за его руку.

– Здесь будет холодно, папа? – спросил он.

– Возможно, – ответил Николай. – Но мы справимся. Мы же русские.

Русские. Какое странное, горькое слово теперь. Мы – русские, которых Россия изгоняет в свою же глушь.

Дверь вагона закрылась. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно. Это был звук, который разделил их жизнь на «до» и «после» ещё резче, чем псковское отречение.

Поезд дёрнулся и медленно, со скрипом тронулся в путь.

Николай подошёл к окну, откинул край плотной тёмной шторы. Мимо проплывали задние дворы станционных построек, кучи шпал, заборы с облупившейся краской. Затем мелькнул последний указатель с надписью «Царское Село», и открылись поля – серые, бесконечные, уходящие в осеннюю хмарь.

Ночь в вагоне была не темнотой, а сгущением всех серых оттенков. Дети, наконец, уснули, сбившись в кучу на диванах. Александра, сидя у окна, всматривалась в промелькивающие тени, её профиль был вырезан из тёмного янтаря тусклым светом ночника. Николай вышел в крошечный тамбур – курить. Не для удовольствия – для жеста. Чтобы занять руки, чтобы яд никотина выжел из горла ком беспомощности. Дверь в соседнее купе, где ехал Яковлев с охраной, была приоткрыта. Доносился ровный, монотонный голос комиссара, диктовавшего что-то машинистке. Щелчки пишущей машинки, отрывистые, как выстрелы. «…пункт пятый: обеспечить изоляцию от любых контактов на промежуточных станций… пункт шестой: в случае попытки побега…» Николай затянулся, наблюдая, как дым смешивается с паром от дыхания в ледяном воздухе тамбура. Эти «пункты» были новым Уложением о наказаниях, где единственной статьёй была его собственная жизнь. Он бросил окурок под ноги, раздавил его каблуком. Звук получился жалким, приглушённым. Ничего, даже звука, здесь ему не принадлежало. Возвращаясь, он заметил, как Яковлев, закончив диктовку, снял очки и протёр переносицу большим и указательным пальцами. Жест невероятной усталости, почти человеческий. Потом комиссар поднял взгляд и встретился глазами с Николаем. Ни извинения, ни ненависти – только та же усталость, отражённая, как в зеркале. Дверь тихо прикрылась. Щелчок замка прозвучал мягко, но окончательно. Два мира снова разделились тонкой перегородкой из красного дерева и сукна.

Он стоял так долго, пока не почувствовал, как Александра тихо подошла сзади и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было холодным, как всегда.

– Смотри вперёд, Ники, – прошептала она. – Не оглядывайся. Содом и Гоморра остались позади. Мы идём в пустыню. Наше испытание продолжается.

Пустыня. Сибирь. Край льда и забвения. Да. Подходящее место для того, чтобы умереть.

Он отпустил штору. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом висячей лампы под зелёным абажуром. Дети притихли, устроившись на диванах и креслах. Алексей уже дремал, укрытый пледом, его лицо в полутьме казалось восковым, почти неживым.

Николай сел в кресло у столика. Перед ним лежала раскрытая книга – томик Пушкина, который он взял с собой почти наугад. Но читать он не мог. Слова сливались в нечитаемую кашу, мысли ускользали. Вместо них в голове звучал мерный, убаюкивающий стук колёс. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Это был звук убегающего времени, звук неумолимо движущегося вперёд состава, который вёз их не просто на восток, а в тупик истории.

Так начался их путь. Длинный, медленный, утомительный путь через всю Россию – страну, которая ещё недавно была их империей, а теперь стала огромной, враждебной территорией, которую нужно было пересечь, как пересекают море в шторм, закупорившись в тесной каюте и молясь только о том, чтобы не утонуть.

Он закрыл глаза, стараясь представить Тобольск. Но воображение рисовало лишь серые, бесконечные просторы, заснеженную тайгу и низкое, свинцовое небо. И где-то там, в этой бескрайней глуши, маленький домик, в котором им предстояло доживать свои дни.

Он открыл глаза, достал из кармана ту самую фотографию с «Штандарта». Солнечные лица, беззаботные улыбки, синее море. Мир, который был и которого больше нет. Он долго смотрел на неё, пока изображение не поплыло перед глазами. Потом аккуратно положил обратно в карман, ближе к сердцу.

Снаружи, за стеной вагона, завыл ветер – долгий, тоскливый, сибирский ветер. Он только начинался.