Жена композитора Зубова

Коммунистическая часть академиков одобрительно аплодировала, остальные молчали. Смыслов, выполняя задачи, поставленные Фигатнером, без устали составлял описи документов. Чего там только не было! Кроме политических материалов, переданных на хранение в том числе и до революции, были изъяты папки из личных фондов, литературные произведения, вещи, награды и даже картины.

Всё это было признано непрофильным и подлежало перераспределению. После этой грандиозной чистки фонды Академии оскудели. Что-то ушло на хранение в музеи и архивы, часть, как это всегда бывает при такого рода мероприятиях, просто потерялась, а некоторые документы были уничтожены намеренно.

Просматривая материалы военного характера, Смыслов понимал: в них может содержаться информация о людях, продолжающих борьбу с Советами. Кто-то теперь за границей, а кто-то, как он, остался в стране, и случайно обнаруженный документ, попавший не в те руки, может погубить чью-то жизнь. Поэтому разного рода списки личного состава Смыслов старался уничтожить, укладывая их в стопы с надписью: «не имеют никакой цены». Всё это должно было пойти в топку, и чем быстрее, тем лучше.

Фигатнер упивался своим успехом. Он был на телефонной связи с Москвой, с самыми верхами в правительстве, несколько раз выезжал туда для консультаций и чувствовал себя весьма значительным человеком. Рядом с ним трудились видные партийные деятели и даже легендарный товарищ Петерс. Это прибавляло Фигатнеру чувства собственной значимости.

Смыслов тихо ненавидел нового начальника, мечтал при первой же возможности покинуть комиссию по чистке и вернуться к прежней работе по борьбе с уголовным миром. Но маховик политической чистки только начал раскручиваться. Академик Сергей Фёдорович Платонов и ещё несколько видных руководителей подали в отставку. Никто их уговаривать не стал. Комиссия Фигатнера уволила каждого десятого штатного сотрудника Академии и более половины всех «нештатников».

В Ленинграде одновременно с академическим велось расследование нескольких политических дел. Для власти было важным притянуть учёную публику к контрреволюционным статьям. Это давало возможность быстрой расправы и соответствующей огласки в печати.

Рабочая версия ОГПУ выглядела следующим образом:

«После революции Платонов решил собрать в учреждениях Академии наук монархистов – как старых слуг царя, так и монархическую молодёжь. Подлинники отречений государя и великого князя Михаила Александровича он сохранял в Академии потому, что государь отрёкся в пользу своего брата, а тот – Учредительного собрания. Поскольку большевики разогнали Учредительное собрание, государственный строй России не изменён законным образом, следовательно, престол остаётся за династией Романовых».

Эту историю придумал ещё один чекист, Сергей Георгиевич Жупахин. В 1929 году он возглавлял секретный отдел ОГПУ по Ленинградскому округу. Смыслова прикрепили к группе следователей под руководством Жупахина. Группа вела дело академиков, возникшее вскоре после деятельности комиссии Фигатнера.

Смыслов стал приглядываться к Жупахину. Плотный, широкоплечий, выразительное лицо, пристальный взгляд. Типичный чекист. В 1930 году ему исполнилось сорок два года – возраст, когда человек уже утвердился во взглядах на мир. Жупахин был семьянин, отец троих мальчиков. Старший, Сергей, был уже подростком, чернявым, весь в мать. Двое младших, Кир и Владлен, – близнецы, названные в честь Кирова и Ленина, родились недавно. В 1930 году им исполнился только год. Семья проживала в «чекистском» доме на Гороховой, в служебной квартире. Идти до работы всего ничего: вышел из подъезда – и вот она, работа. Удобно, можно на обед к семье ходить. Впрочем, такие обеды были редкостью в органах, сотрудники работали не покладая рук: не до обедов.

Сергей Георгиевич Жупахин в молодости учился в художественно-промышленном училище, потом работал чертёжником. Он отлично владел карандашом и любил во время допроса набросать портрет подследственного. Получалось очень похоже.

«Почему его не призвали на фронт во время войны?» – думал Смыслов, но задать этот вопрос начальнику не решился. Его очень интересовало, где Жупахин был во время Гражданской.

Потом, спустя годы, он узнал, что во время войны Жупахин болел и имел отсрочку от призыва. Сразу после революции строил железную дорогу, возглавлял чертёжную группу, потом был на советской работе в тылу, участия в боевых действиях не принимал. В 1922 году он оказался в органах ГПУ и быстро пошёл в гору по служебной лестнице. Перечисление должностей, которые занимал Сергей Георгиевич во время восхождения по своей карьерной лестнице, было бы утомительным. Всегда и везде он выполнял директиву свыше и поэтому был у начальства на хорошем счету.

С 1927 года он служил в должности начальника Секретного отдела ОГПУ по Ленинградскому военному округу. Жупахин умел работать с подследственными, был начитан, производил впечатление образованного человека, что также влияло на арестованных, лишая их уверенности и воли к сопротивлению.

В ходе расследования «академического дела» он получил свыше инструкции добиваться результата «в работе» с академиками без применения следственного насилия. Когда академик Платонов оказался под следствием, Жупахин приложил все усилия, чтобы доказать контрреволюционный характер деятельности учёного. Обладая богатой фантазией, начальник секретного отдела решил сделать из престарелого учёного главу антисоветского заговора. Зачем мелочиться – дело должно быть громким!

Смыслов после работы с Фигатнером попал в подчинение к этому человеку и невольно стал участником событий.

Глава 4

Любовь Юльевна в большом семействе Зубовых, в отличие от брата Миши, считалась примером благополучия. Ещё в детстве её отправили в Петербург в институт благородных девиц, учёба в котором и стала для младшей из дочерей Юлия Зубова первым серьёзным образованием.

Она не была красавицей в общепринятом смысле: низкий лоб, глубоко посаженные глаза, широкий нос, мужские черты лица. Другие из сестёр Зубовых выглядели в юности куда привлекательнее. Но при всём этом в Любови Юльевне чувствовалась порода – крепкие дворянские корни.

Про таких, как правило, говорили: интересная особа. Она знала три языка, была весьма артистична: играла главные роли в домашних спектаклях, единственная из класса выступала в 1899 году на столетнем юбилее Пушкина. Между девочками Люба прочно занимала место заводилы, души любой компании.

Ещё будучи студенткой, она влюбилась в друга детства Александра Зеленецкого. Чувства были взаимны, и после двух лет ухаживаний, в январе 1902 года, они поженились. В конце того же года у Любы родился первенец, Сашенька, но уже в следующем году её брак с Зеленецким распался. Родня порицала Любашу, но она оставалась непреклонной: видимо, для расставания была серьёзная причина.

Брат Миша бывал гостем в семье сестры, присутствовал на крестинах племянника, но всегда смущался, видя незнакомых людей. Ему казалось, что будет как-то неудобно в их обществе, неловко, что ли. Когда его просили поиграть на фортепиано, он всегда ставил условие – не аплодировать. Восторг публики смущал его, он считал, что до совершенства ещё далеко и все эти аплодисменты преждевременны. Ещё с юности брат и сестра сдружились и, как люди искусства, поддерживали друг друга.

В 1908 году Любовь Юльевна познакомилась с венгром, доктором медицины Вильямом Моором. Он был много старше Любы, уже овдовел, воспитывал дочь-подростка, до приезда в Петербург долго жил в Америке.

Трудно сказать, что привлекло уверенную в себе молодую женщину в этом иностранце. Он имел в столице стабильную медицинскую практику, но не был богат. Два года длились их отношения, и, наконец, Любовь Юльевна выходит второй раз замуж и становится Зубова-Моор. Доктор внушил жене, что она должна петь, и та, будучи натурой деятельной, принялась брать уроки музыки.

В 1911 году родился их общий ребёнок, названный Георгием.

Мировая война и революция хотя и осложнили жизнь семьи, но, по сравнению с историями других, это были сущие пустяки. Даже после революции, в 1921 году, в самый разгар экономического кризиса, супруги Моор могли себе позволить содержать прислугу.

Доктор увлекался спиритическими сеансами, хотел познать тайны человеческой души. Это увлечение тяжким бременем ложилось на семью, но приносило доход, поэтому с чудачествами мужа ей приходилось мириться. Между тем «докторчик», как называли в семье Вильяма Моора, постепенно превращался в тирана. Он ежедневно упрекал жену и её ребенка от первого брака в иждивенчестве. Порой это становилось невыносимым.

Стараясь как-то уйти от постоянных конфликтов, Люба поступила учиться в Институт истории искусства и с увлечением принялась заниматься. Она всё ещё хотела стать артисткой. Увы, это не помогло, и вот однажды, после очередного скандала, она взяла в руки перо и написала матери в Вологду тяжёлое письмо:

«Доктор – высокоталантливый человек, может быть, выше и лучше нас всех, но он иностранец, и для нашего славянского христианского мировоззрения, которым проникнута душа русского интеллигентного человека, доктор – «некультурная душа». Из-за нервности он выливает на нас все помои своей души. У нас нет семьи, нет родного дома, мы счастливы или спокойны только вне нашего дома; нет любви, которая спаивала бы нас в одну семью. Каждый живёт своим миром, в своем углу, глубоко несчастный и одинокий. Мы теперь не голодаем, но голод по любви и по ласке у нас ужасный».

По своему Моор любил жену и не хотел разрыва и, когда в 1923 году Любовь Юльевна сбежала в Москву, чтобы побыть одной и, возможно, начать карьеру актрисы, пригрозил ей финансовым бойкотом. Побег закончился возвращением в Петроград. Так и жили.

В 1929 году доктор Моор вышел на пенсию, продолжая, тем не менее, частную лечебную практику. Дети от обоих браков выросли. Саша Зеленецкий и Георгий Моор уже работали. Любовь Юльевна, получив диплом об окончании института истории искусств, активно осваивала художественную декламацию, писала стихи и даже была принята в Московский союз поэтов.

Наступил 1930 год.

Доктор, увлекавшийся хиромантией и магией чисел, считал, что семья на пороге больших перемен. Наверное, он надеялся, что это будут перемены к лучшему.

Однажды зимой в их квартиру на Девятой линии Васильевского острова принесли письмо из Вологды от Михаила Зубова.

«Мне неудобно писать тебе, милая Люба, просить тебя в очередной раз о помощи, но дело определённо в ней нуждается. Как ты знаешь, я женился. В Вологде в музыкальном техникуме мне, кажется, никогда не дадут развернуться, а я хочу заниматься композицией, мечтаю сочинять романсы, которые бы исполнялись с эстрады. Поэтому я решил, как только закончится учебный год, перебраться сюда, в Питер. Никак не привыкну к новому названию города, хотя пора бы уже. Думаю здесь найти службу по части преподавания музыки и свободное от уроков время посвятить сочинительству. Мне кажется, что мои романсы хоть и не будут столь знамениты, как романсы дяди Коли, особенно те, что он писал для несравненной Анастасии Вяльцевой, но они вполне могли бы успешно исполняться артистами. Ты знаешь этот круг, можешь помочь, познакомить? Да, самое главное: я бы хотел временно, недолго, конечно, пока не освоюсь, пожить у вас. Обещаю не быть в тягость».

Любовь Юльевна обрадовалась. Приедет любимый старший брат, родной человек, единственный из семьи, с кем она хоть иногда виделась в годы своего петербургского детства в казённом учреждении.

Конечно, она поможет ему, чем сможет – она верит, что у него все получится.

В тот же день Люба написала ответ, где сообщила, что будет рада видеть Михаила у себя в гостях, места в квартире всем хватит. Доктор Моор, понятное дело, ни о чём таком не догадывался.

С её стороны это было весьма опрометчивое решение. Семья Моор жила за счёт доходов доктора, и поставить его в известность было просто необходимо. Но Любовь Юльевна хотела всё делать по-своему. Её не смущало, что прибудет лишний «рот», что продукты выдают по карточкам, а у Михаила их первое время точно не будет, и сколь долго это продлится – неизвестно.

Конечно, вскоре доктор узнал о грядущем приезде родственника. Случился грандиозный скандал. Люба была названа преступницей, её старший сын Саша от первого брака – паразитом и дармоедом. В ужасе, уже в который раз, она бежала из дома в Москву, к сестре Нине.

В столице ей было гораздо легче. В клубах, где её принимали как чтеца-декламатора, ещё живы были свободные нравы эпохи НЭПа. Поэты читали стихи, музыканты старались поразить публику гениальностью своих творений. Тут же нюхали кокаин, где-то в задних комнатах прятались морфинисты. Публика была элитная, как правило, моложе тридцати лет, и Зубова-Моор в свои сорок восемь некоторым «гениям» годилась в матери. Но это не смущало её – в этом была своя прелесть, загадка, если хотите. Даже фамилия её мужа в этой атмосфере звучала таинственно. «М-о-ор» – как начало заветного для многих слова «морфин».

Любовь Юльевна, распустив волосы, читала публике стихи, радовалась аплодисментам и восхищённым взглядам. Во всяком случае, ей так казалось.

В этих звуках нарастающих,В этой ласке расцветающейЯ стою, окаменев.Волны тёплые и властные,Стрелы острые и страстные —Вихрей солнечных напев.Сердце сердцу обнажённое,Силой звуков истомлённое —Боль пронзающих мечей!Чьи-то звёзды глаз горящиеИ уста, уста манящие —Сноп ликующих лучей!

В один из апрельских дней 1930 года вечеринка поэтов попала под облаву. Люди в кожанках и шинелях с пистолетами и винтовками оцепили здание, где веселилась богема. Началась проверка документов.

Зубова, не имевшая московской прописки, была задержана и вместе с другими посетителями поэтического рандеву оказалась в общей камере Бутырской тюрьмы.

Напрасно ждала её домой сестра Нина, напрасно звонила в морги – Любы нигде не было. Нине Юльевне и в голову не могло прийти, что её Любаша находится в камере вместе с воровками и проститутками, этим рудиментом капитализма.

Шок от пребывания в Бутырке был столь велик, что Зубова-Моор ударилась в тюремную лирику:

Окна известью залиты,Прокопчённый потолок…Скользки каменные плиты,И в дверях – тугой замок.Нары горбятся коряво,Воздух густ и нестерпим.Полуголые «халявы»Бранью хлещутся сквозь дым.На верёвках самодельных —Тряпок мокрых вороха,И в тупой тоске бездельяВ каждом слове – смрад греха.Карты… Песни воровские,Боль, пронзающая плоть,Цепенею от тоски я.Чем бы душу расколоть?Так средь адова гноищаПогибаешь – пой не пой.Но любовь в отрепьях нищей —Поводырь, как у слепой.Пусть кругом черней могилыПрокажённые сердца…Чьи-то губы шепчут: «Милый!»С побледневшего лица.

Перспективы у задержанной Зубовой-Моор были весьма туманны. Ей могла грозить ссылка без права проживания в столицах. Ко всему прочему, она – бывшая дворянка, «смольнянка» и родственница одного из крупных деятелей белого движения на севере России. Начнут дознаваться – всё и всплывет. И что тогда? Тюрьма по контрреволюционной статье, а может быть, и расстрел.

Что такое, она же ничего не совершала! Но проститутка, больная сифилисом, или шмара-воровка гораздо ближе новой власти, чем вот такие, как она, – бывшие. Под впечатлением тюремных нравов у Любы рождались всё новые строчки:

Не плачь, поешь! Хоть невкусна баланда,И ты поешь со мной тюремные хлеба!Мы все равны здесь – «вшивая команда».Равно всех подвела легавая судьба!Сейчас сестра со мной ты по несчастью,А завтра – «фрайерша» свободная, а я —У холода и голода во власти,Этапом выслана в далёкие края!Но мы равны с тобою по природе,Тюрьма равно нам давит плечи и сердца.Не отверни ж при встрече на свободеТы от воровки жалкой честного лица!Ты улицы не знаешь и «шалмана»,Там, на свободе, ждёт тебя твоя семья,Но жизнь твоя ведь всё ж не без обмана,И в радостях твоих была слеза моя.А здесь, в тюрьме, узнав свободы цену,Небось тебя сломила лютая тоска?!Не плачь, смотри: я вижу перемену —Свободный путь тебе и «полная рука»!

Люба перечитала только что положенные на бумагу строчки. Они были написаны химическим карандашом на каком-то обрывке бумаги.

Плохие стихи, слабые. Зачем это ей? Блатная стихия – разве её мир? Нет, конечно, но почему тогда она тут, а не в шестикомнатной квартире доктора Моора? Что она делала в этом «шалмане» вместе с непризнанными гениями – она, немолодая уже дама, мать двоих взрослых сыновей? Какой кошмар!

Через несколько дней её наконец-то позвали на допрос, и там Любовь Юльевна без утайки рассказала, кто она и почему очутилась в клубе, где бывали представители преступного мира.

Следователь выслушал её внимательно. Она действительно была не похожа на других обитателей камеры. Записав номер телефона доктора Моора, он пообещал быстро разобраться в ситуации.

Действительно, уже на другой день её выпустили из Бутырки, и Нина, дорогая сестрица, встречала бывшую узницу у входа. Они обнялись и заплакали.

Ещё через день Любовь Юльевна вернулась в Ленинград.

К её удивлению, все были рады. Доктор, оказывается, уже успел «похоронить» супругу, подозревая, что она стала жертвой уголовного элемента. В доме перед её портретом горела «неугасимая свеча».

«Всё-таки он меня любит!» – подумала Люба.

По возвращении из Москвы все домочадцы старались окружить Любовь Юльевну заботой. «Докторчик» величал жену «вновь обретённая», покупал ей билеты в театр и на концерты. На одном из них Любе удалось получить автограф знаменитого артиста Качалова на фото с его портретом.

Младший сын, Георгий, тоже старался помочь матери, разучивал с ней номера по декламации, играл на фортепиано музыку собственного сочинения, под которую Любовь Юльевна читала стихи Маяковского.

Все хотели, чтобы кошмар московской тюрьмы она поскорее забыла.

Однажды, взяв в руки газету, Зубова-Моор прочла об аресте группы инженеров, обвинённых во вредительстве на производстве.

«Боже мой, неужели это так серьёзно?!» Позже, когда в газетах стали печатать статьи о так называемой «промпартии», созданной с целью уничтожения завоеваний революции, она увидела там знакомую фамилию. Тарле – историк, академик. О нём много рассказывал Саша Зеленецкий, работавший когда-то в музее этнографии и знакомый с Тарле лично. Она даже вспомнила, что Саша как-то похвастался, что мог бы считать себя учеником знаменитого учёного. И вот теперь в газетах писали, что Евгений Тарле – участник антисоветского заговора, министр иностранных дел какого-то будущего правительства.

«Бред какой-то!» – подумала Любовь Юльевна.

Разве могла она предположить, что весь этот кошмар вскоре коснется её саму, её близких и разрушит пусть не идеальную, но всё-таки семью Зубовых-Моор.

Глава 5

– Товарищ Смыслов, вам поручено собрать данные на академика Платонова как на руководителя заговора против Советской власти. Выясните все его контрреволюционные связи и контакты. Мне кажется, что организация, возглавляемая Платоновым, весьма обширна и подтачивает советскую науку изнутри. Этот благообразный старичок совсем не тот, за кого себя выдаёт…

Руководитель следственной группы Жупахин не сомневался в виновности знаменитого историка, дело было лишь за тем, чтобы оформить всё это документально. Советская юриспруденция основывается на фактах, и задача следствия – эти факты добыть.

Найти материалы на академика Платонова было делом несложным. Он постоянно был на виду, писал книги, до революции читал лекции на Бестужевских курсах и в Женском педагогическом институте. Но заподозрить учёного, который много лет преподавал девочкам историю, в контрреволюции? Задача!

– Не знаю, справлюсь ли я, – ответил Смыслов. Ему очень не хотелось влезать в политическое дело.

– Справитесь, – Жупахин не допускал колебаний, – коммунисты всегда справляются с поставленной задачей. Товарищ Сталин…

– Простите, Сергей Георгиевич, но я не член партии, просто сочувствующий, я уже докладывал об этом товарищу Фигатнеру.

– Ах вот оно что! Ну хорошо, ваше дело помочь собрать все возможные сведения, остальное мы сделаем и без вас. Этим займётся начальник 2-го секретного отдела ОГПУ товарищ Мосевич. Постарайтесь успеть к Новому году, партия ждёт от нас результатов.

Смыслов начал подбирать документы в дело академика Платонова.

Будущий светило науки родился в 1860 году, учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, был оставлен на кафедре как перспективный выпускник. В 1890 году Сергею Фёдоровичу присвоено звание профессора кафедры русской истории. В 1899 году он защитил докторскую диссертацию по событиям Смутного времени начала XVII века. Ничего подозрительного.

А вот и политическая страница. Смыслов напрягся: Платонов преподавал историю стразу четырём представителям Дома Романовых. Но это всего лишь эпизод: многие талантливые историки, каждый в своё время, учили правителей – те же Аристотель, Карамзин или Соловьёв.

Ничего компрометирующего Платонова Смыслов в документах не находил. Наоборот, его биография была образцом служения науке и педагогической деятельности. Декан историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета в 1900–1905 годах, основатель и первый директор Женского педагогического института. «И как у него на всё это хватало времени?!» – удивлялся про себя чекист. Всё это было до революции.

Социальный переворот Платонов сначала не принял, но вскоре, понимая, что кто-то должен спасать архивы и музеи, пошёл на сотрудничество с большевиками. Для новой власти решение учёного было хорошим подарком. Административный опыт позволил ему руководить несколькими направлениями: от археологии до этнографии и издания научного журнала. В 1920 году Платонова избрали членом Российской академии наук.

Снова в биографии всё кристально чисто – лояльность учёного к советской власти подтверждена по многим статьям.

Обо всём найденном Смыслов доложил Мосевичу.

– Вы что, считаете, что оснований для возбуждения дела нет?

– Считаю, что нет! Никаких данных о контрреволюционной деятельности академика не обнаружено.

– А документы об отречении царя – те, что нашла комиссия Фигатнера?

– Кое-что было найдено лично мною в конвертах, я имею в виду как раз оба отречения – Николая Второго и его брата Михаила.

– Разве этого недостаточно?

– Разумеется, нет – это всего лишь исторические документы, лишённые политической подоплёки.

Смыслов, конечно, хитрил, но ведь он не должен понимать всех тонкостей дела, он – рядовой исполнитель.

– И что, больше ничего не нашли?

– Никак нет.

– Плохо искали. Немедленно доставить мне протокол допроса Платонова членами комиссии Фигатнера, я сам буду читать. Должен же этот историк о чём-то проговориться!

Смыслов принёс Мосевичу нужный протокол. Тот углубился в чтение документа. Нужен был повод для возбуждения дела, и опытный чекист этот повод должен всегда найти.

– Вот, кажется, интересный фрагмент, – Мосевич подчеркнул карандашом в протоколе:

«Вопрос: – Почему не легализовать акт отречения Николая II?

Платонов: – Никакого умысла не было и не могло быть.

Комиссия: – Представьте, мы имели показания лиц, которых опрашивали сегодня и которые говорят, что это умышленно скрывалось.

Платонов: – Решительно протестую!»

Понятно, академик протестует без всякой аргументации – значит, изворачивается, а следовательно, виноват!

Чекист продолжил чтение допроса, но больше ничего интересного для себя не увидел. Платонов продолжал утверждать, что своевременное «недонесение» в Совнарком СССР о хранящихся в Академии наук экземплярах отречений Николая II и его брата Михаила и хранение в архивохранилищах учреждения других «компрометирующих» с общественно-политической точки зрения документов есть не злой умысел, а результат случайного стечения обстоятельств, в том числе и личного характера. Заведующий рукописным отделением библиотеки Академии наук Срезневский небрежно относился к своим обязанностям. Но это не главное, ведь ничего не пропало, за границу не вывезено.

«Мы эти документы сберегли, а вы их получили. Следовательно, никаких нарушений нет», – сказал руководству комиссии Фигатнера в конце «беседы» академик Платонов.

– Чем занимается сейчас подозреваемый, выяснили? – спросил Мосевич Смыслова.

– Восьмого ноября он подал в отставку.

– Сам?

– Формально да, но вы же понимаете, что всё было обусловлено. Вот записка профессора Покровского, знаменитого историка-марксиста. Смотрите, что он пишет: «Меня путает здесь ещё то обстоятельство, что я могу считать главным виновником по этому делу не Ольденбурга, а Платонова». Записка ясно указывает, что партийцы в Академии наук настроены против Платонова.