Жена композитора Зубова

– Бедным? – переспросила Тамара. – А разве вы не сын помещика?

– Сын, младший. У нас в семье было девять детей, всех батюшка выучил, царствие ему небесное, имение заложил ради детей.

– А где ваши братья и сёстры?

– Кто где! Старший брат Владимир с семьёй сейчас живёт с нами, сёстры в Москве и Ленинграде, а один брат в Париже.

– В Париже?

– Уехал в революцию, не захотел жить в Советской России. Я не знаю подробностей, но когда в Вологду в 1918 году приехали дипломаты стран Антанты, он сотрудничал с ними – как лицо, избранное народом в городскую Думу. Потом уехал в Архангельск, потом во Францию.

– Наверное, он воевал за белых?

– Не думаю. Петька человек не военного склада, он юрист. Впрочем, я о нём мало что знаю.

– А в Ленинграде у вас кто живёт?

– Сестра Люба. Она замужем, есть дети, квартира хорошая, у неё всё устроилось как надо.

– Значит, вам есть к кому приехать?

– Конечно! У Любы два сына и муж – профессор медицины. Они гостеприимные люди. Она литературный работник, почти артистка.

– И что, у них отдельная квартира?

– Да, кажется, шесть комнат.

«Подумать только, – пронеслось в голове Тамары, – шести-комнатная квартира на четверых! А мы вчетвером ютимся в одной комнатушке. Где же справедливость?»

Михаил Юльевич, словно бы поймав её мысли, продолжил.

– Теперь, когда в стране квартирный кризис, это, конечно, большая удача, а раньше, до революции, их квартира считалась самой обыкновенной. Когда мы ещё жили в поместье Кузнецово под Кадниковым, у нас тоже был большой двухэтажный дом, у каждого по комнате, большая гостиная с роялем и столовая. Теперь всемером живём во флигеле, в пяти крохотных комнатушках, из которых одна – кухня. Что поделать, такие времена, надо это принимать как данность.

– А вам никогда не хотелось вернуться в Ленинград?

– В Ленинград, пожалуй, нет, а вот в Питер очень хочется. Мечтаю пройти по Невскому, увидеть Гостиный двор, Адмиралтейство, Зимний дворец и, конечно, Петропавловскую крепость. Ведь в Питере прошли лучшие годы моей жизни.

– Я тоже мечтаю поехать в Ленинград. Говорят, что девушке в большом городе всегда можно устроиться на хорошую работу.

– Вы действительно хотите уехать из Вологды?

– Мечтаю, но всё это, конечно, пустяки. Завтра снова с утра в пищеблок, а там тарелки, подносы и белый фартук.

– Вы огорчаете меня своим расстройством. Ничего плохого в вашей работе нет, вы мне вообще очень нравитесь, когда выходите в фартуке с подносом.

– Я вам правда нравлюсь?

– Да, – не задумываясь, ответил Михаил.

– А сейчас, в этом платье?

– И в нём тоже.

– Значит, вы меня любите?

Зубов смутился. В молодости он неоднократно говорил девушкам, что влюблён в них, но это был понятный для всех флирт. Тут было совершенно другое. Зубов понимал, что от его ответа зависит многое в будущей жизни этой девушки. Она, конечно, нравилась ему, но было ли это любовью? Может ли быть вообще любовь, когда ему пятьдесят три, а ей нет ещё и двадцати?

– Вы когда-нибудь видели картину Василия Пукирева «Неравный брак»? – спросил Зубов девушку.

Тамара недоумённо посмотрела на Михаила.

– Ну нет, конечно, не в Третьяковке, но, думаю, мало ли, репродукцию какую посмотреть удалось?

– Я не совсем понимаю, – начала Тамара.

– Там ведь суть какая: юная красавица без приданого выходит замуж за старика, меняя свою молодость на обеспеченный быт.

– К чему это вы клоните? – Тамара картинно отпрянула от Зубова.

– Да так, просто вспомнилось. Великая картина, знаете ли; обличает самодержавные устои.

– Ну, если так, – согласилась Тамара.

На её вопрос он тогда так и не ответил. Да и что он мог сказать этой девушке, куда привести её после свадьбы! В родовой домик на Архангельской улице? Так там и без них тесно.

Что он может ей предложить? Зарплату преподавателя в 70 рублей, которой едва хватает на пропитание? Нет, он не станет обманывать Тамару, ведь она наверняка думает, что после замужества сможет не работать, заниматься домашним хозяйством. И это правильно, раньше женщины в его кругу работали редко, и то если по зову сердца.

Теперь времена другие, на одну зарплату вдвоём не проживёшь. Она совсем юная, он – почти старик. Что между ними общего? Наверное, это всё выглядит со стороны глупо, эти их прогулки над рекой. А ведь они даже ни разу не поцеловались.

«Наверное, Тамара будет против поцелуя после того, что я ей не ответил, – подумал Зубов. – Это тоже правильно. Поцелуй, если он не пасхальный, всегда обязывает человека, это как знак серьёзных намерений».

В ту же минуту он понял, что очень хочет поцеловать Тамару.

На следующий день за обедом, когда она принесла еду, Зубов заговорщически подмигнул и вместо обычного «спасибо» прошептал: «Сегодня в семь, где обычно». Тамара улыбнулась и, ничего не сказав, убежала.

Вечером он два часа прождал её на скамейке. Безуспешно. Девушка не пришла. Зубов переживал, не случилось ли чего. Но на другой день, увидев Тамару в столовой, успокоился. «Видимо, она рассердилась на меня за тот случай», – решил он.

Прошло время. На смену тёплым дням заявилась промозглая осень. Зубов проклинал себя за малодушие, за то, что сказал ей про эту картину. Во всём он винил только себя. И чем больше в нём ворочались угрызения совести, тем отчётливее он понимал: Тамара для него значит нечто большее, это не просто флирт.

В один из сырых осенних дней он увидел её сидящей на скамейке возле техникума.

– Здравствуйте, Тамара!

– Добрый вечер, Михаил Юльевич!

– Что вы делаете здесь в такую погоду?

– Не знаю, наверное, хочу простудиться, заболеть инфлюэнцей и умереть.

– Что вы такое говорите! Немедленно пойдёмте в чайную, вам надо согреться.

Тамара посмотрела на Зубова и, встав со скамейки, сказала: «Пойдёмте, я согласна».

В чайной они пили морковный чай, ели сочни с капустой. Михаил снова рассказывал какие-то истории из музыкальной жизни, а Тамара смотрела на него влюблёнными глазами и согласно кивала в ответ.

Потом он провожал её домой и в темноте, смущаясь и дрожа, поцеловал девушку в щёку.

– Вы пользуетесь тем, что я беззащитна перед вами, – прошептала Тамара.

– Да, – хищно ответил Зубов и снова поцеловал девушку уже в другую щёку.

– Вы смеётесь надо мной! – в голосе Тамары прозвучало отчаяние.

– Нет, я вами восхищаюсь, – ответил Зубов, обнял Тамару и поцеловал в губы.

Она начала вырываться, но больше для виду. Он держал её крепко, ощущая, как она слабнет в его объятиях, и, когда Тамара покорно затихла, произнёс: «Теперь я чувствую, что люблю вас».

Что было сил девушка рванулась из рук Зубова и, освободившись, побежала домой.

«Что я наделал! – думал Михаил Юльевич. – Я вёл себя как грубый насильник, как барин с бесправной горничной, уверенный в своей безнаказанности». Ему вдруг стало стыдно. Он опустил голову и пошёл домой.

Прошла неделя. Тамары не было на работе. Вместо неё подавала другая девушка. Зубов очень переживал, где же она.

– Вы, наверное, ищете Тамару? – тихо спросила его новая подавальщица, ставя тарелку с супом. – Она тяжело болеет, простуда. Вы бы проведали её.

– Я? – Зубов поднял глаза на девушку.

– Знаете, где она живёт?

– Да!

– Вот и проведайте, ей будет приятно.

Тем же вечером Михаил Юльевич, захватив с собой малюсенькую баночку мёда – почти драгоценность, которую берегли в семье на случай болезни, – пошёл в дом, где жила семья Тамары.

Какой-то мальчишка проводил его до двери комнаты и важно сказал: «Тут она живёт».

Тамара лежала на постели. Увидев Зубова, попыталась подняться.

– Лежите, вам нельзя, берегите силы, – сказал он девушке. – Вот мёд, настоящий, дикий, из лесу, лучшее лекарство от простуды.

– Спасибо, – тихо ответила Тамара.

Потом они о чём-то говорили, недолго, наверное, не более получаса, до той минуты, пока в комнату не зашла мать Тамары.

– Здравствуйте вам, господин хороший.

– Зубов, – представился музыкант, – Михаил Юльевич.

– Вы знаете, Михаил Юльевич, что ваше поведение плохо влияет на мою дочь? Из-за вас она простудилась и чуть не померла, а уж что люди говорят, так уши в трубочку сворачиваются.

– Я понимаю, я готов сделать предложение, – неожиданно произнёс Зубов.

– Так делайте! – почти закричала мать Тамары.

– Я, если бы был женат, – начал Зубов, – не только считал бы со своей стороны жестокостью высматривать привычки, в которых выросла жена, как бы они ни были противоположны моим, но мне не пришло бы в голову осудить их. Вероятно, я бы постарался сгладить разницу: переделать себя или её, смотря по тому, кто кого больше любит: уступает или жертвует. Я не могу вообразить себе любовь, совместимую с пренебрежением к тому, кого любишь. Любовь в себе заключает так много, что если она есть, – не может произойти никаких крупных столкновений, а если и случаются, то ведь на минуту, и опять все гладко.

Тамара слушала музыканта как заворожённая.

– Вы туману не напускайте, – вмешалась в монолог мать Тамары, – говорите ясно, берёте ее в жёны или нет?

– Беру, – выдохнул Михаил Юльевич. И, повернувшись к Тамаре, произнёс: – Я прошу вас стать моей женой.

Свадьбу сыграли скромную, позвали близких и пару человек из техникума. Медовый месяц молодые провели в комнате в общежитии, хозяин которой отбыл в долговременную командировку, и комендант по доброте душевной разрешила занять жилплощадь.

Несмотря на свидетельство о браке, Тамара не хотела близости. Михаил Юльевич был в отчаянии.

– Тома, мы с вами в законном браке, ну почему же нет?

– А что, это обязательно? Вы что – как кролик? Не можете без этого?

– Тамара, к чему такие сравнения?

– Я была у доктора, он рекомендовал пока воздержаться от близости.

– Доктор?

– Да, представьте себе, доктор, Сергей Фёдорович Горталов. Он сказал, что я еще слишком слаба после инфлюэнцы, и если случится забеременеть, то выносить ребёнка будет очень сложно, не исключены и патологии.

– Что, так и сказал?

– Слово в слово!

– Не слушайте его, он уже старенький, выдумывает, наверное.

– Он опытный, меня к нему привела одна знакомая, Лиза, она уборщица. Ей в своё время доктор здорово помог.

– Я, право, не знаю, что ответить, – смутился Зубов. – Как это надолго?

– Минимум на полгода.

– Это ужасно!

– Но вы же терпели все эти годы?

– Терпел, но больше не хочу, – ответил музыкант, – я муж и, в конце концов, имею право.

– Вот что, муж, – вдруг ответила Тамара, – через неделю должен вернуться товарищ из командировки, нас попросят освободить комнату. Куда мы пойдём?

– Я, право, не знаю, я не готов к этому, – пожал плечами Зубов.

– Зря, надо готовиться, вы теперь не только музыкант, но и муж, и добытчик.

– Добытчик?

– Конечно, идите и добывайте своей семье комнату! – Тамара засмеялась, довольная своей шуткой.

– Где же?

– По мне так лучше в Ленинграде! У вас там сестра скучает в шестикомнатной квартире. Поживите пока у неё, осмотритесь. Найдёте работу – снимите жильё. Как обустроитесь, я приеду. И вот тогда можете получать свои права с полным удовольствием.

С отъездом решить было не так просто: шёл учебный год, надо было выполнять нагрузку преподавателей. Как правило, до наступления каникул не рассчитывали.

– Ну, вы как знаете, – поставила ультиматум Тамара, – а я не могу жить в таких условиях! Общежитие – это что-то совершенно невозможное. До двух ночи шум и крики, я не могу уснуть, а в шесть утра надо вставать на службу.

– Потерпите, дорогуша, – ласково говорил ей Зубов, – я написал заявление в профком, обещали выделить отдельную комнату с кухней на две семьи, будет потише.

Как всегда, его обманули. Ордер не дали, из общежития пришлось съехать – вернулся из командировки хозяин комнаты.

– Ну, что вы сейчас будете делать? – спросила Тамара. – Нам решительно негде жить!

– Я уеду в Питер, – ответил ей Зубов. – Я уже написал письмо сестре Любе и попросил её приютить меня временно.

– И что она?

– Сказала, что не возражает, место есть. И они очень боятся уплотнения. Хотя напрасно: у неё муж доктор, и ему положены дополнительные метры, но всё равно, это ненадёжно. Они даже согласны прописать меня временно.

– Вы это скрывали от меня?

– Помилуйте, ангел мой! – Зубов по-старорежимному припал к ручке Тамары. – Просто письмо пришло на старый адрес, и только недавно мне его передали. А ещё я просил у них белых сухариков, так отказали: им на семерых полагается одна французская булка в день, не хватает.

– В техникуме французскими булками не балуют, а мне бы так хотелось, – мечтательно произнесла Тамара.

– Будет, милый ангел, – пробормотал Зубов. – Всё у вас будет, я обещаю.

Глава 3

Если бы лет семь назад активному участнику антисоветской организации Ивану Петровичу Смыслову, кадровому военному, подпоручику и убеждённому монархисту сказали, что он будет работать в органах внутренних дел Советского государства, он просто бы рассмеялся. Но после того как их миссия в Вологде провалилась и Смыслов, выправив новые документы, покинул город, его «советская» карьера неожиданно пошла в гору.

Он в составе группы Григория Сыроежкина участвовал в деле британского шпиона Рейли и врага Советской власти Бориса Савинкова. В обоих случаях дело пошло не по намеченному, но теперь это было неважно. По официальной трактовке, враги Советского государства были застрелены при попытке к бегству, причём совершенно законно, ибо по решению суда оба были в своё время приговорены к расстрелу – высшей мере социальной защиты.

После дела Рейли группу Сыроежкина расформировали. Григорий Сергеевич отправился в Сибирь добивать контрреволюцию, Смыслов остался в Ленинграде. Он боролся с преступностью и начал искренне полагать, что теперь будет в этом качестве полезен пусть и Советской, но всё-таки России. Он понимал, что борьба с уголовной средой идёт сложно, но успехи есть, и, когда однажды осенью 1929 года его вызвали к руководству и поручили необычное задание, сначала даже растерялся.

Смыслов направлялся в группу под руководством Юрия Петровича Фигатнера – чекиста с большим боевым опытом, в какой-то мере похожего на прежнего начальника Смыслова Григория Сыроежкина, но с одной существенной разницей: Сыроежкин был чистокровный «русак», красавец-шатен, а Фигатнер, наоборот, – полноватый одесский еврей с модными тогда короткими усиками над верхней губой и грустными глазами. Тот и другой пролили немало крови в Гражданскую и имели репутацию людей решительных и твёрдых.

Юрием Петровичем Яков Исаакович Фигатнер стал, чтобы быть ближе к массам. Он долгое время работал в профсоюзах, а с некоторых пор отношение к сложным для уха простого рабочего человека еврейским именам оказалось досадной проблемой. Разумеется, это были пережитки черносотенства и белогвардейщины, но с неприязнью массы к неправославным именам надо было что-то делать. Многие партийцы меняли не только имена-отчества, но и фамилии.

Евреи играли в руководстве Советского государства важную роль. Многие работали на самых ответственных постах, но в огромной стране, где миллионы носили фамилии Поповых, Ивановых и Петровых, еврейский элемент был ничтожно мал. Ленин в своё время говорил: «знать массу, быть ближе к ней», вот и приходилось как-то подстраиваться.

– Здравствуйте, товарищ Смыслов! – приветствовал его Фигатнер. – Вам уже довели, что надо будет делать?

– Ещё нет, просто получил приказ о новом назначении.

– Это хорошо, я сам вам поставлю задачу и буду требовать её неуклонного исполнения. Вы член ВКПб?

– Сочувствующий!

– Вот это правильно! Сейчас в партию лезут все кому не лень, потом приходится вычищать. Случайный попутчик – тот же враг, у него нет постоянных интересов. Сотруднику органов достаточно быть сочувствующим, его задача не рассуждать, а выполнять указания.

– Но я хочу стать членом партии! – Смыслов выжидательно посмотрел на Фигатнера.

– Это уже, товарищ, решать не вам. Многие хотят, но не все становятся. Служите лучше пока так, целее будете.

– Не понимаю? – нахмурился Смыслов.

– Это я шучу, – грустно улыбнулся Фигатнер. – Какое у вас образование?

Смыслов напрягся. У него за плечами была гимназия и ускоренное военное училище в годы Великой??? войны, но это в той жизни, а в этой он – выходец из простой среды.

– У меня высшее начальное училище, 4 года обучения, – ответил он Фигатнеру.

– Подойдёт, нам как раз нужны грамотные сотрудники, придётся читать кое-какие документы и понимать содержание, справитесь?

– Разумеется, у меня был опыт подобного рода, я в своё время читал всё, что писал в камере заключенный Савинков, и составлял отчёты.

– Вот и замечательно, – весело сказал Фигатнер, – что-то в этом роде вам предстоит делать и сейчас. Завтра утром выезжаем на задание.

На следующий день 21 октября 1929 года группа сотрудников во главе с Ю. П. Фигатнером появилась в здании библиотеки Академии наук. Библиотеку возглавлял Сергей Фёдорович Ольденбург, учёный мирового уровня, специалист по санскриту и буддизму, видный востоковед, академик Российской и Советской Академии наук.

– Здравствуйте, уважаемый Сергей Фёдорович!

Фигатнер был учтив.

– Я представляю комиссию по чистке, прошу вас открыть комнату номер 14 и пройти с нами.

– В чём, собственно, дело? – удивился академик, хотя удивляться тут было нечему.

Война между Советской властью и Академией шла уже больше года. Первые хотели полного подчинения Академии, введения туда в качестве членов деятелей партии, способных занять руководящие посты. Система компромиссов с властью, которая позволяла выживать Академии с 1918 года, больше не устраивала Советское правительство. Оно требовало полного подчинения и контроля науки со стороны властей.

Академики протестовали как могли. В январе 1929 года они «прокатили» на выборах в состав Академии трёх партийных выдвиженцев. В феврале, после сильнейшего давления со стороны власти, провели переголосование, и в состав академиков были приняты все ранее отвергнутые коммунисты.

Ближе к лету в Ленинграде началась чистка госаппарата от чуждых элементов, под неё подпадали не только служащие государственных органов, но и сотрудники Академии наук. Правда, самих академиков никто не трогал. Теперь, видимо, очередь дошла и до них.

В комнате номер 14 хранились архивные бумаги. Фигатнер приказал открывать коробки и папки и делать опись документов.

Ольденбург пробовал возмущаться, говорил, что этот архив ещё не разобран, предстоит большая научная работа и поспешное составление описей только навредит делу научной систематизации.

– Ничего, как-нибудь разберёмся, – ответил ему Фигатнер.

Смыслов, как и другие участники комиссии, принялся составлять описи содержимого. Буквально в первой же папке ему попались документы партии кадетов. Там он увидел и фамилию уважаемого академика Ольденбурга, который, как оказалось, был видным деятелем Партии народной свободы, т. е. кадетов, и даже успел поработать во Временном правительстве.

Подобная биография не могла вызвать уважения у монархиста Смыслова, который в душе оставался преданным идеалам империи и, как и многие, винил в крахе самодержавия именно кадетов.

Следующий документ поразил его ещё больше. В обычном конверте лежало отречение Николая Второго от престола и аналогичная бумага за подписью его младшего брата Михаила.

«Порвать бы конверт на мелкие части – и всё, нет никакого отречения. И, следовательно, потомки Романовых получают право на престол», – подумал Смыслов.

– Давайте сюда конверт! – громогласно заявил Фигатнер, как будто ждал этой находки. – Потрудитесь объяснить, уважаемый Сергей Фёдорович, – обратился он к Ольденбургу, – как это оказалось здесь?

– На конверте – надпись сенатора Георгия Егоровича Старицкого, – ответил академик. – Очевидно, в смутное время сенатор передал эти документы академику Шахматову на сохранение, а затем Шахматов передал следующему директору, так они и хранились до настоящего дня.

– Вы понимаете, какой важности эти бумаги?

– Конечно, я же не ребёнок.

– Вы понимаете, что утрата этих документов – это повод к началу новой Гражданской войны?

– Не думаю, уважаемый Юрий Петрович, – ответил Ольденбург, – здесь документы в полной сохранности.

– Вы должны были немедленно передать их на хранение в государственный архив.

– Должен, но я уже говорил вам, что архивные материалы не описаны и, следовательно, я не могу точно ответить вам, какие ещё находки будут в этих папках.

– Мне ясна ваша позиция, товарищ Ольденбург, – ответил Фигатнер. – Мы вынуждены немедленно опечатать все помещения, где хранятся архивные материалы, тем более, как мы видим, многие документы содержат совершенно секретные сведения.

– Что вы имеете в виду? – не понял Ольденбург.

– Я говорю об архивах ЦК партии кадетов, папках с документами партии социалистов-революционеров, личных фондов некоторых политических фигур недавнего прошлого.

– Да вы лучше меня знаете, что в папках! – то ли с усмешкой, то ли с горькой иронией произнёс Ольденбург.

– Пока не знаем, но обязательно это выясним.

По итогам ревизии оказались опечатаны хранилища библиотеки Академии наук, Пушкинского дома и Археографической комиссии. Прошли первые аресты сотрудников Академии.

Из Москвы на подмогу комиссии Фигатнера прибыл знаменитый Якуб Петерс, бывший начальник Петроградской ЧК в первый год революции. Представительная комиссия вызвала «для обмена мнениями» академика Сергея Фёдоровича Платонова, долгое время руководившего библиотекой Академии наук. После продолжительной беседы Платонов неожиданно задал чекистам каверзный вопрос:

– Ведь вы так же, как и я, придаёте этим документам лишь историческое значение, а не политическое?

Петерс, который руководил «беседой», вынужден был ответить, что согласен с мнением академика. Платонов был удовлетворён общением; с потерей хранения политических документов он уже смирился.

Смыслов внимательно смотрел на этих учёных мужей, удивлялся их спокойствию перед лицом опасности и даже полагал, что они в своих надеждах наивны, как дети. Он хорошо знал, кто служит в ОГПУ, и понимал: просто реквизицией архивных фондов дело не закончится.

Через несколько дней Фигатнеру принесли копию телеграммы ленинградских учёных-партийцев, адресованную в ЦК ВКП(б). «Материал достаточный для уличения Ольденбурга в крупных упущениях, а Платонова – даже в прямом обмане», – подумал проверяющий.

В эти октябрьские дни 1929 года Смыслов оказался в самой гуще «академического дела». Шла сессия, на которую съехались члены Академии наук из разных городов. По настоянию академиков-коммунистов был оглашён доклад, посвящённый обнаружению важных политических документов, хранившихся без надлежащего учёта в библиотеке Академии. В результате закрытого обсуждения в Москву ушла телеграмма:

«Получено сообщение председателя комиссии НК РКИ Фигатнера об обнаружении в архивах Академии очень важных с государственной точки зрения документов. Ввиду того, что о существовании этих документов не было доведено до сведения правительственных органов, необходимо немедленно отстранить Ольденбурга от обязанностей непременного секретаря и просить сессию Академии наметить новую кандидатуру».

Сергей Фёдорович Ольденбург, четверть века прослуживший секретарём Академии, был немедленно отстранён от работы.

Сведения о непорядках в библиотеке Академии наук были кем-то отправлены в газеты. Коммунистическая пресса не преминула обыграть эти факты: личные материалы бывшего шефа корпуса жандармов Джунковского были названы документами охранки.

«Некоторые бумаги столь актуальны, что могли бы в руках Советской власти сыграть большую роль в борьбе врагами Октябрьской революции», «Утаивание такого рода документов есть преступление перед Республикой Советов, а хранение должно караться судом!» – неслось со страниц газет.

Спустя три недели, когда описание найденных документов было закончено, Фигатнер, выступая на закрытом заседании, гневно обличал академическое руководство:

– Академия наук превратилась в хранилище всего того, что враждебно Советской власти, советской общественности. Зачем нужны были Академии материалы охранки шпионского характера, зачем нужен был материал военного характера, который не подлежит её ведению? Зачем ей нужен был материал ЦК эсеров, кадетов? Сергей Фёдорович Ольденбург был членом ЦК кадетов, но это его личное дело, зачем же он подвергал опасности Академию наук, сдавая на хранение не свой личный архив, а архив партии? Спросил он об этом разрешения?