Дело Варакина

Несмотря на поддержку большевиков, проблем у обновленцев было полным-полно. В «тихоновских» храмах яблоку негде упасть, а у них свободно. Нет прихожан – нет и треб и, соответственно, нет денег. На курсах, где преподавал отец Иоанн, среди слушателей всё больше девушки. Он растолковывал им основы православия, они с ними соглашались, но внутренне он чувствовал: верят курсистки далеко не всему. Не единожды было, когда выпускницы, получив аттестат об окончании курсов, бежали петь на клирос или прислуживать в «тихоновскую» церковь.

«Почему? – не понимал отец Иоанн. – Что хорошего в этой старине, почему к ней так тянет людей?».

За ответом он пошёл к бывшему протоиерею Софийского собора отцу Тихону Шаламову. Отец Тихон несколько лет назад ослеп, по этой причине был выведен за штат, но сохранил ясность ума и широту мысли. Когда-то он был миссионером в Америке. Потом, после возвращения на родину, занимал видные должности в епархиальной иерархии, пока не стали известны его слишком свободные взгляды на мир. Неудивительно, что и сыновья у него выросли вольнодумцами.

Сейчас отец Тихон – слепец, но по-прежнему участвует в заседаниях обновленческого епархиального управления в должности члена совета. К нему часто приходят свои, поговорить, что и как. Батюшка Тихон Шаламов всегда имеет особое мнение и любой вопрос разъяснит: хоть тебе о стельной корове, хоть об изготовлении деревянной вёсельной лодки. Поговаривали, что в Америке он общался с индейцами-людоедами, и те уважали его за твёрдый характер.

Но то Америка, а здесь – Святая Русь, где всё дышит стариной и почитанием того, как «прежде бывало».

– Здравствуйте, батюшка, – приветствовал Мальцев отца Тихона Шаламова.

– Здравие, оно от Бога. Бог даст – будем здравствовать, – отвечал бывший кафедральный протоиерей.

– У меня, батюшка Тихон Николаевич, вопрос, – Мальцев сделал паузу, – нет ли каких известий о низложении патриарха Тихона?

– Он по-прежнему в заточении в Москве, ибо шёл против власти. Тихон Белавин – отыгранная карта, наши отцы-иерархи полагают, что надо перестать его чтить и предать анафеме.

– Как бы он нас всех не предал анафеме, он же патриарх! – возразил Мальцев.

– Ничто, не посмеет: власть, чай, нас поддерживает.

– Поддерживает, но всё больше на словах, – сказал отец Иоанн, – патриаршие приходы не запрещает, народ туда ломится, а у нас в церквах пустота.

– Тёмен народ русский, на темноте своей и упрямстве стоит крепко. Иного бы не худо батогом, чтобы дурь выгнать, но времена нынче не те, нельзя. Кто больше патриаршие приходы посещает? Бабы дуры. Им не понять, что только живая церковь спасёт человека от адского огня!

– Там у них, – Мальцев показал рукой на воображаемые ортодоксальные приходы, – говорят то же самое, но про нас. Я вот на днях старого знакомого встретил, росли вместе, Ивана Фёдоровича Варакина сына, так он от меня шатнулся как от чумного. Он не баба. Образование имеет медицинское, должен бы понимать, что к чему, а туда же, к старине льнёт.

– Тяжело не нам одним. Первых христиан зверьми дикими в цирках травили, жгли и резали, но те в вере своей устояли, – Тихон Шаламов назидательно поднял указательный палец, – и мы должны устоять, на то мы и православные христиане.

– Отец Тихон, у меня на курсах одна барышня спросила, кто больше Христа любит – мы или патриаршие прихожане?

– И что ты сказал?

– Сказал, что любят все одинаково, но одни заблуждаются, а другие нет.

– Правильно, но как объяснил, кто заблуждается?

– Никак, не могу объяснить!

Шаламов замолчал. Пожалуй, и сам он, если отбросить трескучую риторику, не смог бы ответить, почему еврейскую и христианскую пасху следует праздновать раз в несколько лет вместе. Ведь рассуждения о вере всегда ведут к одному – к сомнению, а сомневаться в этом деле нельзя. Сомнения порождают ереси, они губят веру почище тёмных солдат, которым во все времена приказывали уничтожать инакомыслие.

Тихон Николаевич разнервничался. Он не мог объяснить себе эти простейшие вопросы. И никто не мог. Оставалось слепо верить.

– Ты, отец Иоанн, всё правильно говоришь и впредь так говори, но прибавляй, что Господь видит, кто его больше любит, и сам решит, кому в рай идти, а кому в другое место. Бабы – народ боязливый, на них это подействует.

– Значит, власти нам не помогут? – надевая шапку, спросил Мальцев.

– Благодари, что не мешают, – ответил Шаламов.

Отец Иоанн раскланялся и вышел из дома причта, где жили Шаламовы. Он подошёл к реке, посмотрел на серые осенние воды. Кто-то с удочкой на противоположном берегу пытался ловить рыбу. Ему вспомнилась притча о ловцах душ человеческих, коими являлись все проповедники веры Христовой. «Важно завлечь к себе как можно больше паствы и усиленно окормлять её, приучая к повиновению и доверию ко всему тому, что скажет батюшка», – подумал он.

Сегодня у отца Иоанна была ещё одна встреча. Третьего дня ему принесли письмо, в котором просили сегодня быть в условленное время на Соборной Горке и ждать, когда подойдут для разговора. Конечно, отец Иоанн знал, откуда ветер дует. Ему неоднократно именно таким образом назначали свидания представители сначала Особого отдела Шестой Армии, потом вологодского отдела ЧК и ОГПУ. Беседы, как правило, ни к чему не обязывали, и поэтому Иван Николаевич смотрел на них как на обычную формальность: надо людям работать, писать отчёты, так пусть трудятся.

Он прогуливался вдоль берега и ещё не успел замёрзнуть, как его окликнули по имени-отчеству. Священник обернулся. Перед ним стоял молодой человек в модном пальто и кепи.

– Здравствуйте, это я вас попросил прийти, меня зовут Евгений Евгеньевич.

«Странно, – подумал Мальцев, – раньше называли либо товарищ такой-то, либо просто по имени».

– Здравствуйте, – вежливо ответил священник. – Чему обязан?

– Не торопитесь, Иван Николаевич, спешить некуда, пойдёмте прогуляемся, народу нет и нас никто не услышит.

– У меня служба вечерняя, успеть бы, – почему-то сказал Мальцев.

– Не беспокойтесь, мы всё успеем. Скажите, как давно в среде священства ведутся разговоры о низложении патриарха?

Мальцев покраснел: только сегодня они говорили об этом с Шаламовым, не мог же он так скоро доложить? Может, специально затеял этот разговор? Вот тебе и слепец! С другой стороны, он же не знал, что Мальцев зайдёт к нему в гости, он и зашёл-то потому, что встреча была назначена рядом с домом причта. Значит, Тихон Николаевич ни при чём. Тогда кто?

– Не мучайте себя догадками, уважаемый Иван Николаевич, – продолжил человек, назвавшийся Евгением Евгеньевичем, – мы обладаем всей полнотой информации и нисколько не нуждаемся в вас как в осведомителе.

Мальцев покраснел, и его оттопыренные уши приобрели вид жухлых осенних листьев.

– Я пригласил вас, чтобы посоветоваться.

– Я вас слушаю, – Иван Николаевич напрягся.

– Партия ставит перед нами задачу покончить с церковным мракобесием, но не сразу – это долгий путь, рассчитанный, может быть, на несколько лет и даже десятилетий. В этом вопросе мы должны опираться на священников, которые понимают задачи текущего момента и зовут не назад, в средневековье времён царя Алексея Михайловича с его расколом, а вперёд, в царство будущего.

– Понимаю, товарищ Евгений Евгеньевич.

– Я слышал, что в обновленческой церкви есть трудности?

– Где их нет!

– Вы проигрываете борьбу с «тихоновским» уклоном за умы и сердца прихожан?

– Мы ведём работу. Успехи есть, но они скромнее, чем нам хотелось бы.

– Вот и я о том же. Советская власть, не сомневаясь в лояльности «Живой Цркви», хочет помочь в вашей работе.

– Благодарим, – поспешно сказал Мальцев.

– Подождите благодарить, – ответил Евгений Евгеньевич, – нам нужны фамилии настоятелей, кто плохо отзывается об обновленцах.

– Так любой, кто не наш, плохо и отзывается!

– Нет, нужно конкретно, кто что говорил и с какой целью. Ваши враги – это наши враги, Иван Николаевич.

Мальцев сглотнул слюну.

– Что я должен сделать?

– Только то, что слышали: составить списки тех, кто плохо говорит о «Живой Церкви», и передать их мне. Это ваш долг как пастыря и как гражданина. И ещё: если вдруг увидите кого в городе из бывших дворян или белогвардейцев – их сейчас много изо всех щелей повылазило, – то сообщайте. Видеться будем здесь или где назначу, нечасто, раз в две – три недели. И, пожалуйста, если кто спросит, с кем это вы тут прогуливались, скажите, что знакомый коммерсант из Питера приехал на родину и случайно встретились.

– Вы меня считаете агентом? – выдохнул Мальцев.

– Ни в коем разе, уважаемый Иван Николаевич, только другом и помощником в борьбе с врагами Советской власти. Вы же обещали в восемнадцатом году помогать Советской власти, не забыли?

– Я всё помню, разрешите откланяться? – попросил Мальцев. – У меня скоро вечерня, надо подготовиться.

– Я понимаю, Иван Николаевич, конечно, ступайте.

Собеседник приподнял кепи в знак прощания и пошёл в сторону моста.

Иван Николаевич был расстроен. Опять ему не дают покоя чекисты. Кажется, война позади и его услуги более не нужны: контрреволюция разбита, сопротивление буржуазии сломлено. Зачем опять эта агентурная работа?

Но выбора у священника-обновленца Мальцева не было. Единожды попав в объятия Чрезвычайной комиссии, как бы она потом ни называлась, человек попадал навсегда.

«Может, сообщить им про Варакина? – подумал Мальцев. – Приехал неизвестно откуда, ведёт себя вызывающе. Может, враг? И про попов-«тихоновцев» надо написать: кто им дал право называть «Живую Церковь» антихристовой?»

После вечерни, придя домой, он спросил жену:

– Никто не интересовался?

– Да нет, а что так?

– Ничего, дела старые.

– Боязно мне, Иван Николаевич!

– Дура, языком не мети, беду накликаешь, а у нас дитё малое. Я не хочу, чтобы доча в приюте росла.

Сотрудник Вологодского отдела ОГПУ Евгений Евгеньев – этот звучный псевдоним он придумал себе вместо глупой местечковой фамилии – в тот же вечер составил рапорт, где сообщил, что произведена вербовка агента, которому дан оперативный псевдоним Малец. С кличками агентов в отделе не мудрили – это служебная информация, и никто чужой её знать не будет, можно бы и вообще обойтись без клички, но такие правила.

Москва поставила задачу – разложить изнутри православную церковь, лишить её единства и по частям, объявив врагом нового строя, покончить с проклятым наследием прошлого. Вера должна быть одна – в построение социализма, остальное – это опасные заблуждения. Борьба с врагом вступила в новую стадию, и органы внутренних дел советской страны к этой борьбе были готовы.

Глава 5

Советская власть любила создавать новые организации и ликвидировать, по её мнению, неэффективные. Смотришь, бывало, – разрастается контора, обзаводится отделениями на местах, получает отчёты, пишет директивы, а потом раз – и упраздняют её за ненадобностью и создают нечто новое.

Пётр Варакин за годы работы в советских учреждениях насмотрелся на эти мероприятия. Власть нисколько не смущало, что при ликвидации надо выплачивать выходные пособия, определять сокращённых на биржу труда, делать ревизии, писать итоговые отчёты, решать вопрос с имуществом. Когда создавалась новая контора, всё то же самое приходилось делать в обратном порядке, неразберихи хватало. Не было особой проблемы и с получением должностей, особенно если у человека всё в порядке с биографией и есть образование.

Не успел Пётр Иванович привыкнуть к работе губинспектора губпродкома, как организацию ликвидировали, а сотрудников трудоустроили в губернский финансовый отдел – ГубФО. Варакин получил не слишком высокую должность делопроизводителя по сельхозчасти. Можно сказать, вышло понижение, так как не стало контрольных функций. Но зато теперь не было необходимости выезжать по волостям для работы с людьми. Получилось, что командировка Варакина в Молочное под Вологдой оказалась для него последней. «Ну и слава Богу, – решил Пётр Иванович. – С бумагами-то оно спокойнее».

Августа Степанова, узнав о закрытии губпродкома, расстроилась, но, получив объяснения, что Петра Ивановича переводят в губфинотдел, снова повеселела. В Вологде биржа труда редко предлагала хорошие места для работы; чтобы устроиться куда-либо «потеплее», надо иметь знакомство. Нет, вакантных должностей имелось предостаточно: хочешь, иди в работницы на производство, хочешь – мой полы или посуду. Есть и ещё вакансии, но все для физического труда. Но разве пойдёт бывшая секретарша, поработавшая у высокого начальника, куда попало? Нет, если уж работать, так в кабинете на ответственной должности.

Ответственные работники могут сами ничего не делать, они должны обеспечивать выполнение задач и в случае срыва – подставить свою голову под карающий меч. Но известно, что повинную голову меч не сечёт. Проштрафившегося, как правило, переводили на другую, ещё более ответственную работу, полагая, что он, как опытный управленческий кадр, теперь будет относиться к выполнению обязанностей более внимательно.

Мужчине устроиться было проще, хотя, конечно, при приёме смотрели на происхождение и «бывшим» высоких должностей старались не предлагать. Варакин, несмотря на службу в Красной армии, как сын известного в городе судовладельца тоже относился к этой категории и был у новой власти под подозрением. Августа Степанова, дочь бывшего почётного гражданина Вологды, и вообще не могла рассчитывать на какую-либо ответственную советскую работу. И хотя отец был против её трудоустройства, в глубине души она желала иметь какую-либо должность – секретарши, делопроизводителя или счетовода, но таких вакансий для неё в Вологде не было.

– Пётр, давайте уедем отсюда? – Августа наклонилась к Варакину и прижалась щекой к его плечу. – Здесь у нас нет перспектив, прошлое, как оковы, не пускает вперёд к новой жизни.

– Куда ехать, Густя, я полстраны объехал. Хорошо там, где нас нет.

– Надо ехать туда, где не знают, кто мы и откуда. Например, в Архангельск. Я там работала в двадцатом году, и никто не интересовался, чья дочь. Наоборот, вокруг было много военных, которые делали весьма интересные предложения.

– Да? – Варакин ревниво отстранился. – И что же?

– Не сердись, Петя, – она впервые позволила себе назвать его на «ты», – я ничего себе не позволила, не подумай.

– Я и не думаю, – обиженно отозвался Варакин, – и всё-таки, что это были за предложения?

– Когда весной двадцатого года красные вошли в город, появилось много военных: командиры рот, дивизионов и даже полков. Все они приходили по делам к нам в комиссию по продовольствию, многие ухаживали за мной, звали замуж.

– А ты?

– Что я? Мне было тогда мало лет, я думала, что пойду учиться, а замужество подождёт.

– Расскажи, как ты жила, чем?

– Думаешь? Мы с тобой встречаемся недавно, а ты хочешь знать обо мне всё. Я тоже хочу о тебе знать, давай сначала ты расскажешь, потом я.

– Милый Густёныш, – Варакин обнял девушку и поцеловал в губы, – мне так хорошо с тобой, что я, право, не знаю, к чему все эти воспоминания.

– Вы делаете мне предложение? – спросила Августа, снова перейдя на «вы»?

– Может, и так, я и сам не знаю, – Варакин чувствовал тёплую волну по всему телу. Такое уже бывало с ним, и он знал, что сейчас перейдёт к решительным действиям.

Он снова поцеловал девушку в губы, потом в шею, потом расстегнул пуговку на вороте блузки и снова поцеловал в шею за ушком, уже чуть ниже.

– Не надо, Пётр Иванович, – заволновалась Августа.

– Почему же? – шепнул он ей. – Как же мне понять, люблю я тебя или нет?

– Вы не знаете всего, Пётр Иванович!

– Что я не знаю? Может, сейчас я понял, что люблю тебя с того самого вечера в гимназии, когда подводил тебя на танец с французом. Может, сердце моё в тот момент горело огнём.

– Не надо, Пётр Иванович, это в прошлом, и француз тот был женат, и вообще все эти воспоминания ни к чему, надо жить настоящим.

– Я тоже так думаю, – шепнул Варакин и расстегнул ещё пару пуговок на блузе. Теперь он мог достать губами её перси.

– Я люблю тебя, Августа! – сказал он, как коршун упал к ней на грудь и принялся лобызать.

– Пётр Иванович, не надо, я должна сказать вам… Я обязана сказать… я была замужем!

– Что? – Варакин отстранился. Поправил волосы, перевёл дух. – Когда, где, за кем?

Августа стала рассказывать ему про «товарища Сорокина», про их гражданский брак и его бесследное исчезновение. Варакин, ошалев, слушал.

– Вы считаете меня порочной?

– Как же можно, Густя, без церковного венчания?

– По-советски можно, нас в Совете расписали и бумагу дали.

– Где она?

– Нету, потеряна, – Августа покраснела.

– А где сейчас этот Сорокин?

– Кто его знает, может, и не жив. Там в Сибири война не закончена. По зимовьям отряды казаков и белых скрываются, рядом Монголия и Китай, есть где укрыться им. А он такой бесшабашный!

– Ладно, – прервал Варакин, – что теперь делать будем, раз так получилось?

– Я не знаю. Я люблю вас, Пётр Иванович, и готова идти за вами, куда скажете.

Варакин молча расстегнул оставшиеся пуговицы и энергично принялся снимать с Августы блузу.

– Что вы, Пётр Иванович?!

– Молчи, Густёныш, доверься мне. Теперь уж все равно.

В тот вечер из влюблённых они превратились в любовников. Это была их тайна, и никто, даже родители Августы, ни о чём таком не догадывался.

Никогда они не ночевали вместе, Пётр Иванович всегда провожал её до дома и в те минуты был галантен, как и прежде.

Августе казалось, что она счастлива. Теперь, когда Варакин стал её невенчанным мужем, она хотела как можно скорее оформить их отношения. Она сказала отцу, что любит Петра Ивановича, а он любит её и готов сделать официальное предложение.

«Ну слава Богу, свершилось! – выдохнул Степанов старший. – Надо к свадьбе готовиться»!

– Скажите, Пётр Иванович, – Августе было до жути любопытно узнать о его прошлом. – А ведь тогда, летом 1918 года, вы состояли в тайной организации?

– Что было, то было, Густёныш, теперь уж не вернуть. Скажу тебе одно, – Пётр Иванович горделиво приосанился, – если бы мне сейчас представился случай побывать в Париже, то некоторым людям было бы стыдно.

– Почему стыдно? – поинтересовалась Августа.

– Они мне не заплатили деньги, – отвечал Варакин. – Припоминаю даже сумму – что-то около 600 рублей.

– Золотом?

– Ну да, в пересчёте на нынешний курс.

Пётр Иванович подошёл к письменному столу, достал какие-то потрёпанные бумаги, долго рылся и наконец показал Августе затёртый листок с едва читаемым машинописным текстом.

– Эта бумажка подтверждает некоторые твои предположения, моя милая.

– Так вы действительно были провокатором? Как Савинков?

– Тише, тише, не надо шуметь! Скажу тебе по секрету: может быть, даже значительнее, чем он.

Пётр Иванович пригладил усы. Августа смотрела на него как заворожённая. Савинков был героем целого поколения образованной публики: организатор громких терактов, знаменитый писатель! «Неужели Петя был, как он?» – Августа верила и не верила, ей было лестно, что она находится рядом с таким человеком, и одновременно страшно.

– Расскажите, Пётр Иванович! Я никому, никому об этом, дело прошлое… Но мне очень интересно, как это ты смог, тебя же наверняка искали? – она снова незаметно для себя перешла на доверительное «ты».

– Искали не то слово, за мою голову была обещана награда. Члены «Общества спасения России» все без исключения подлежали аресту и уничтожению. Помнишь Турбу Александра Владимировича, из наших? Его схватили на улице и расстреляли.

– Я ничего об этом не знаю, я же с июля восемнадцатого была в Архангельске.

– Тебе повезло. В городе проходили облавы. Хватали всех, кто прилично одет и на кого донесли. На станции был штаб Советской ревизии Кедрова, там допрашивали и приводили приговоры в исполнение. Расстреливали на кладбище за пакгаузами. Там же и зарывали. Я вынужден был скрываться, потом уехал в Москву и далее на Юг.

– Но как вам удалось, раз вас искали?

– Искали Варакина, а я представлялся Ворониным. Вот, смотри, – он показал Августе ещё один свёрнутый вчетверо документ, – как ни читай, фамилия выходит Воронин. Это и спасло. Многие наши были расстреляны, царствие им небесное!

– Какой ужас! – всплеснула руками Августа. – А я в это время работала в госпитале для раненых, недолго, – она замолчала в смущении: не сказала ли что-то лишнее?

– А хорошо было при белых?

– Хорошо, – Августа мечтательно закатила глаза, – как при старом режиме: все ходили нарядные, обращались друг к другу на «вы», называли по-благородному. Было много союзников.

– А дипломаты, которые в Вологде находились, они же в Архангельск уехали. Никого знакомых не встречала?

– Встречала! – Августа покраснела. – Того французского графа, он приходил в госпиталь проведать своих, и мы говорили.

– Ах вот оно что! – Пётр Иванович не на шутку рассердился. – Говорили? О чём? Он признавался тебе, звал замуж?

– Ну что ты, Петя. Повторяю, он женат.

– Тогда, может быть, он предлагал тебе связь? Знаю я этих французов. О-ла-ла, поедем, красотка, в Париж! Было?

– Не скрою, граф мне очень нравился, – неожиданно сказала Августа, – но ничего такого, о чём вы говорите, он себе не позволял.

– Так всё-таки вы встречались?

– Несколько раз, в основном в госпитале.

– Замечательно! – Варакин был в бешенстве. – Я скрываюсь от власти в подполье, ежеминутно рискую жизнью, а она развлекается с французом!

– Что ты такое несёшь! – Августа вспыхнула и отвернулась к стене. – Мы с тобой тогда даже не были знакомы.

– Ну как же, а кто подводил тебя к иностранцам на вечере для танцев?

– Так это же просто светские приличия, формальность.

– Для кого как, а может, я уже тогда тебя любил?

– Откуда ж мне было знать, Петя? Странный ты какой-то!

– Я странный? Нет уж, позвольте! – Варакин всем своим видом стал показывать крайнюю степень обиды. – Вы, женщины, все такие, сколько раз я обжигался с вами! Сколько раз женщина меняла мою жизнь! Я тебе расскажу: когда я выполнял одно задание в Ростове-на-Дону, у меня была знакомая актриса. Из-за неё я отказался от места на пароходе и не отбыл в эмиграцию. Я спас её от тифа, а она в благодарность променяла меня на чекиста. Какой позор!

– Я не такая, Пётр Иванович!

– А какая? Флирт с французом – это что?

– Какой флирт, просто знакомство!

– Не перечь, это был флирт, француз ещё в Вологде говорил мне, что имеет на тебя виды.

– Ничего не было!

– Не верю, сто раз не верю!!! А твое замужество? Разве это не измена?

– Помилуйте, Пётр Иванович, что вы такое говорите, я вас не знала тогда!

– Почему тебя вернули в Вологду? Догадаться нетрудно, ты вела в Архангельске неподобающий образ жизни!

– Всё. Я больше так не могу, – Августа стала одеваться.

– Нет, ты никуда не пойдёшь, ты будешь со мной, не прекословь, я так решил.

Он потащил её в соседнюю комнату и там долго наслаждался её покорным телом. В тот момент он напомнил ей «товарища Сорокина», такой же грубый и эгоистичный.

– Теперь можешь идти, – сказал Варакин, удовлетворив свою похоть, – сегодня я не буду тебя провожать, а завтра в семь вечера ты снова придёшь сюда и мы продолжим нашу беседу.

Августа шла по городу и не видела дороги. Что он с ней делает! Он превратил её в наложницу и, как восточный сатрап, с наслаждением терзает молодое тело. Чем дальше, тем хуже! Что за приступы ревности, причём совершенно необоснованные? Какой француз, причём здесь её мужчины, которые были до их знакомства? Да, её невинность давно в прошлом, но и он тоже не мальчик и не скрывает своих любовных историй. В газетах пишут о равноправии полов, об избавлении женщины от домашнего рабства. Когда она ездила с уполномоченным по Сибири, у них в поезде среди сотрудников вообще были свободные отношения, и никто никого не упрекал. Разумеется, её это не касалось, она была замужем, но «товарищ Сорокин» в общении с женщинами себя ограничивать не хотел и, если бы даже она позволила себе флирт, отнесся бы к этому как минимум равнодушно. Он рассказывал, как в Саратове в восемнадцатом году всех женщин обобществили и обязали принимать любого мужчину без ограничения за фиксированную почасовую плату. Дело чуть не кончилось восстанием, скандальный указ пришлось отменить. Но это крайность, перегиб революции. Он, Варакин, тянет её в другую крайность, в старый патриархальный домостроевский быт.

Августа желала любви, но не такой, как хотел Пётр Иванович: она думала о равноправии и взаимоуважении. Поначалу так и было, но как только он узнал её тайну, всё пошло по-иному. «Неужели эта пресловутая невинность имеет для мужчин такое значение? – думала она. – Теперь, когда революция разрушила устои старого мира, зачем цепляться за отвергнутые обществом предрассудки?»