Дело Варакина

Среди его достижений в этой области особое место занимали снимки иностранных посольств.

Весной 1918 года, когда дипломатический корпус прибыл в Вологду, он сразу же предложил свои услуги в качестве фотографа и получил разрешение на съёмку. Сначала его клиентами были французы, прибывшие в город в первых числах апреля. Василий Фёдорович сделал два групповых снимка. На одном – члены посольства в салон-вагоне. Кругом беспорядок: какие-то корзины с бумагами, всё завалено предметами багажа. Сотрудники посольства, голова к голове, едва разместились перед объективом. Но снимок, без сомнения, получился, ведь в каждом из присутствующих на фотокарточке фотограф увидел характер.

Вот посол Нуланс смотрит в камеру, не мигая, своим решительным взглядом. Этот человек готов идти напролом во имя поставленной цели. За ним его личный секретарь, малыш «пети», как называли его между собой французы. Он тоже носил фамилию Нуланс, но это была полная противоположность послу: осторожный взгляд из-под пенсне, чиновничье желание быть удобным. Даже поворот головы чуть с наклоном: чего изволите?

«Кто же ещё на фото?» Гончарук нахмурил лоб. Вот этот чернявый с кудрями, похожий на цыгана, кажется, заведовал у них архивом. Рядом с ним у окна – секретарь посольства, граф де Робиен. Об этом графе фотограф потом слышал много восторженных отзывов от девочек-гимназисток, которые танцевали с ним на выпускном вечере. Негативы их портретов в белых пелеринах тоже хранятся у Гончарука.

А вот ещё фото с французскими дипломатами. Вся группа стоит у вагона поезда, а на переднем плане, рядом с послом, дама с собачкой – французским бульдогом. Это мадам Нуланс, жена посла. Боже, как давно это было! Тогда Гончарук, вдохновлённый профессиональной удачей, не просто размножил фотографии и передал их французам – он сделал увеличение и поместил одну из двух в витрину ателье: знай наших! Ну чем он, Гончарук, не вологодский Карл Булла!

В архиве фотографа были и ещё снимки с дипломатами. На сей раз позировали американцы у своего дома на Екатерининско-Дворянской улице. Эти всегда и везде развёртывали свой звёздно-полосатый флаг. В конце апреля, когда ещё было холодно, он сделал фото членов посольства перед входом в дом, а в мае, когда уже в палисаднике пробивалась зелёная травка, сфотографировал их у колонн дома. Американцев Гончарук помнил плохо, узнавал только самого посла, и то потому, что ему сказали, будто этот джентльмен перенёс смертельно опасную болезнь.

Где-то на фотографии должен быть и его слуга – негр. Гончарук привычно пригляделся к стеклянному негативу: чернокожий должен выглядеть светлее остальных. Но тщетно – все в одной тональности. Чтобы определить, кто есть кто, надо делать контактный оттиск.

Был в архиве фотографа и ещё один негатив. На нём запечатлён американский офицер со своей русской женой. «Сейчас, наверное, они в Нью-Йорке или в Калифорнии, – почему-то подумал Гончарук, – и уже забыли о Вологде, а вот снимки, теперь уже исторические, у меня сохранились».

Во время Гражданской войны Гончарук убрал увеличенную фотографию французского посольства с витрины как политически опасную. Теперь, когда мир и новая экономическая политика, почему бы не вернуть её на старое место! Не каждый фотограф может похвастаться подобным снимком.

Василий Фёдорович достал картон с фотографией французского посольства и поставил его в витрину среди прочих своих шедевров.

– Дядя, кто это? – спросил фотографа племяш-помощник.

– Это важные люди, – охотно объяснил ассистенту Василий Фёдорович. – Тот, что в центре с усами, – французский посол, а тот, что слева, – французский граф.

– Как граф де ля Фер из «Трёх мушкетёров»? – проявил осведомлённость племянник.

– Ну да! – улыбнулся фотограф. – Только этот – не выдумка литератора, а самый что ни на есть настоящий!

Зазвенел входной колокольчик – значит, пришел посетитель и будет работа.

– Здравствуйте, Василий Фёдорович, как здоровье?

В передней стоял старший врач губернской больницы Сергей Фёдорович Горталов.

– Вашими молитвами, всё благополучно, – поклонился Гончарук. – Чем могу быть полезен?

– Молитвами здоровье не поправишь, разве только поклонами, и то не от каждой болезни помогает, – отшутился Горталов. – Рекомендую принимать пилюли по назначению врача и соблюдать режим. А к вам я по делу.

– Изволите сниматься?

– Да, требуется фотокарточка в какое-то личное дело, а у меня только в мундире при орденах, старорежимные фотографии, сказали, что не годятся.

– Сделаем, Сергей Фёдорович, в пиджаке, по-советски, в лучшем виде.

Горталов прошёл в студию, где окна были наглухо завешаны чёрными гардинами, а освещение полагалось только ламповое, сел на стул. Гончарук быстро вставил фотопластину, приладился. Вспыхнула магниевая вспышка – и фото доктора для советских документов было готово.

– Приходите завтра, будет напечатано в лучшем виде. Вам на картоне?

– Зачем же, это будут куда-то вклеивать, так можно и на тонкой бумаге. – Сделаем-с…

Гончарук в общении с клиентами никак не мог отвыкнуть от старорежимных привычек, говорил подобострастно, старался угодить и всё время вставлял на концы слов эту неуместную букву «с».

– Василий Фёдорович! А что это вы французов опять выставили?

Горталов увидел в витрине фотографию членов посольства.

– Так дело идет к улучшению отношений. РСФСР участвует в конференциях, ведутся переговоры. Скоро восстановят дипотношения. Я газеты читаю, там про всё это пишут.

– Много чего пишут в газетах, – ухмыльнулся Горталов. – Всему верить, так давно бы уже при социализме жили, а посмотришь кругом, плюнуть хочется от бессилия и злобы.

– Не надо так грустно, доктор, – успокоил главврача фотограф, – сравните с тем, что было три, четыре года назад, и увидите – стало лучше.

– А я сравниваю с тем, что было до войны, в 1913 году, и вижу, что всё очень плохо.

Горталов раскланялся и вышел на улицу.

«Доктор недоволен Советской властью, – подумал Гончарук, – а кто из «прежних» сейчас доволен? Но надо надеяться на лучшее, и тогда всё образуется».

– Дядя, когда будем фотографии проявлять?

– Подожди, из-за одной карточки химию разводить не стоит, может, ещё кто зайдёт. А нет, так вечером напечатаем карточки губернского съезда представителей, им не хватило и как раз на днях хотели зайти за новой партией.

В тот день к Гончаруку больше никто не приходил, зато он, сидя у окна, видел, как по улице громыхали украшенные кумачовыми транспарантами телеги. Это кооперативы везли сдавать государству зерно, купленное у крестьян в счёт продовольственного налога. Гончарук вышел на улицу с камерой и сделал ещё пару снимков для истории. Теперь можно было идти проявлять пластины и печатать фотографии.

Старший врач губернской больницы Сергей Фёдорович Горталов был, без преувеличения, одним из самых уважаемых граждан города. За долгие годы практики редко кто не побывал у доктора на приёме. Вот и теперь к нему шли партийные с жёнами и детьми, военные, городские, из деревень, старые и молодые. Доктор никому в лечении не отказывал.

До революции у него, кроме основной работы, была ещё частная практика, дававшая солидный доход. Теперь практика оказалась под запретом, и если Горталов брался кого-то лечить в свободное от службы время, то делал это бесплатно, от широты сердца. Люди не понимали такого бескорыстия, обижались и всё равно несли в дом Сергея Фёдоровича благодарности в коробьях, сумках и кульках. Супруга врача, Варвара Николаевна, чтобы не обижать пациентов, принимала дары и часто делилась добром с соседями, у которых такого источника пропитания просто не было.

В доме росли двое сыновей-погодков. Старший, Василий, учился в медицинском, младший, Миша, мечтал стать зоотехником. Доктор женился поздно, и в 1923 году ему шёл уже шестьдесят первый год. Впрочем, стариком Горталов не выглядел, был всегда бодр, любил сделать окружающим ехидные замечания и заставить покраснеть на приёме даму, задавая ей важные, но весьма скабрёзные вопросы.

Этот человек постоянно видел смерть, провожал в её объятия неизлечимо больных, говоря им на прощание слова утешения, но при этом не очерствел душой. Старшего врача в больнице все без исключения любили за широкую натуру и добродушный характер. Когда Сергей Фёдорович сердился, то слышно было по всем этажам больничного комплекса, и каждый знал: что-то не в порядке, это надо найти и непременно исправить.

Февральскую революцию главный врач, к тому времени уже снискавший славу специалиста своего дела и заслуженные ордена, встретил с насторожённостью. Политически ему наиболее близки были кадеты, и на выборах в Учредительное собрание он голосовал за эту партию. Но кадеты обманули ожидания вологодского доктора и оказались в числе проигравших. Приход к власти большевиков он воспринял как неизбежность. Когда власть валяется под ногами, её забирает наиболее сильный.

Большевики лишили дворянина Горталова обширных земель в Грязовецком уезде и реквизировали в Вологде два доходных дома. По этой причине никакой симпатии к новой власти у него не было. Эту власть доктор Горталов переносил как данность, как хроническую болезнь, от которой избавиться нельзя, но можно попытаться облегчить приносимые ею страдания. Надо было как-то существовать в новых условиях, растить детей, и Сергей Фёдорович решил больше о политике не думать. Правда, политика почему-то постоянно заставала его на рабочем месте.

В апреле 1918 года ему пришлось лечить американского посла Френсиса, тяжело заболевшего во время пребывания посольства в Вологде. Горталов подозревал отравление, хотя публично со своими выводами не спешил. Он назначил послу лечение голоданием и промывку желудка. Терапия оказалась эффективной, и важный пациент вскоре поправился.

Доктора Горталова чуть было не расстреляли тогда, осенью 1918 года, как пособника империалистов – врагов Советской власти, но помогли известность и уверенное объяснение, что помощь больному – его долг как врача и он превыше политических симпатий.

Большевики тогда отпустили Сергея Фёдоровича. Началась война, и Вологодская губернская больница превратилась в госпиталь. Врачей не хватало, и умелые руки Сергея Фёдоровича стали просто незаменимыми. Сам Кедров, гроза Севера, приходил к нему на приём. Видел Горталов и его сожительницу Пластинину, молодую женщину с горящим безумным взглядом и явными признаками психического расстройства.

В 1920 году эти страшные люди из Вологды исчезли, но спокойствие так и не наступило. Советская власть продолжала над населением разного рода социальные эксперименты. Доведя ситуацию с продразвёрсткой до массовых выступлений, она заменила её на продовольственный налог. Но этот налог можно было уплатить только в хороший, урожайный год, а на Севере, как известно, такие годы нечасты. Как следствие – недоборы, волнения и даже голод, разразившийся в 1922 году в Каргопольском уезде Вологодской губернии, прежде слывшем одним из самых зажиточных.

Всё это Горталов знал не понаслышке. Через него ежедневно шли люди не только с физической болью, но и с тяжёлыми душевными ранами. Доктору они верили куда больше, чем священнику, и рассказывали всё то, что наболело.

– На сегодня последний пациент, – открыв двери кабинета, сказал Сергей Фёдорович, – и приём окончен.

Со стула поднялась молодая женщина и направилась к выходу.

– Постойте, – спросил Горталов, – куда же вы?

– Сказали, что приём окончен, – тихо произнесла женщина.

– Что ж вы, миленькая, за слухом не следите? – мурлыкнул доктор. – Я сказал, последний пациент – и всё, так что проходите, я вас приму.

Женщина вошла в кабинет.

– На что жалуемся? – привычно спросил Горталов.

Пациентка посмотрела на доктора и вдруг спросила:

– Сергей Фёдорович, а вы меня не помните?

– Простите? – Горталов улыбнулся. – Дайте намёк, и я постараюсь вспомнить.

– Лето 1918 года, Клуб приказчиков, вечер у американского посла, вы с каким-то военным пьёте коньяк, а я тут же в зале у фортепиано!

– Вы? Не может быть! – Горталов положил пенсне на стол. – Вы пели американцам русские романсы, я помню. Правда, тогда все мы были чуть-чуть моложе, – добавил он, слегка прищурив глаза. – Сейчас я припомню, как вас звали. Лиза! Правильно? Вы, кажется, не местная.

– Узнали, – женщина улыбнулась. – Всё так и было. Как можно забыть такое!

– А что было потом? – спросил доктор. – После отъезда, я знаю, многих арестовали и даже расстреляли.

– Мне тяжело об этом говорить: расстреляли моего отца. Он был генерал в отставке. Старый заслуженный человек. Расстреляли без суда.

– Простите, милая, я не знал, – смутился Горталов. – Как же вы спаслись?

– Меня тоже арестовали и приговорили к расстрелу за пособничество американцам. Могли и не расстреливать – я бы сама умерла у них в камере. Меня Пластинина била на допросе смертным боем.

– Известная садистка, – тихо заметил доктор.

– Ночью нас вывели за станцию к кладбищу, – продолжила Лиза. – Я не помню, как шла, что думала, помню выстрелы и крики. Я упала и лишилась чувств, была ранена. Ночью на кладбище орудовали мародёры, они и нашли меня. Воры оказались лучше большевиков. Рана была лёгкой, скорее даже царапиной. Меня перевязали, вытащили с кладбища и, получается, спасли от смерти. Я оказалась в Ковырино, пригородной деревне, там было спокойнее. В Ковырино я и мужа себе нашла, простого парня. Обвенчались, как положено, и теперь я Мишенникова Елизавета, фамилия даже чем-то похожа на прежнюю.

– Напомните мне вашу прежнюю фамилию, деточка? – шутливо поинтересовался Горталов.

– Мизенер Елизавета, дочь генерала Мизенера.

– Ах да, конечно. Но мы отвлеклись. Вы, кажется, пришли на приём?

– Доктор, у меня деликатный вопрос: я могу иметь детей?

– Почему нет?

– Во время ареста меня били в живот. Пластинина приказала солдатам издеваться надо мной.

– Над вами надругались?

– Да, – Лиза горько заплакала. – Я думала, что умру от ужаса и позора. Прошло уже 5 лет, у меня есть муж, но детей нет. Помогите, доктор.

– Знаете, милая, – Горталов принял свой обычный несколько шутливый, с менторскими нотками тон, – вас надо обследовать в стационаре. Я вам выпишу направление, и божьей помощью мы вас проверим. Может быть, всё не так страшно, бывает по-разному.

– Спасибо, доктор, вы уж извините, что задержала.

Посетительница ушла. Горталов надел пальто, калоши, вышел на улицу. Он знал, что помочь дочери генерала, увы, очень непросто. Пять лет – слишком большой срок для временных аномалий, но вполне обычный для хронической болезни. Конечно, он сделает всё возможное для этой несчастной женщины, распорядится, чтобы провели обследование, назначит лечение, но результата, скорее всего, не будет никакого.

«Она же замечательно пела, у неё был такой чудный оперный голос», – вспомнил он. Теперь сидевшая перед ним женщина говорила чуть с хрипотцой, выглядела простовато, не так, как положено дочери генерала императорской армии, и, судя по всему, вела пролетарский образ жизни. «Обстоятельства правят миром», – философски рассудил врач.

Сегодня за день ему дважды напомнила о себе дипломатическая история пятилетней давности. Для Гончарука она осталась всего лишь фактом фотосъёмки, которым можно похвастаться перед коллегами. Для дочери генерала – это сломанная жизнь. Удивительно, что она вообще осталась жива.

Доктор Горталов стал вспоминать тех, кто бывал в посольствах. В Вологде остались немногие, всего-то на пальцах одной руки перечесть. Кто-то отошёл в мир иной, некоторые были убиты, часть разъехалась по городам. Были и те, кто оказался за границей.

«И всё-таки пребывание иностранных дипломатов было для Вологды событием! – заключил он. – Когда-нибудь об этой истории напишут книги. Впрочем, – доктор хмыкнул, – наверняка кто-нибудь из дипломатов успел издать свои мемуары. Для них это главная задача после выхода на пенсию. Но мы эти книги вряд ли прочтём».

Мелкий осенний дождь не располагал к размышлениям на свежем воздухе, и главный врач поспешил домой. «Где-то у меня был портрет американского посла, – подумал доктор, – надо найти и освежить воспоминания о том времени, когда в городе жили дипломаты. По-своему оно было очень приятным».

Глава 4

Вологда – город православный. Церквей здесь на каждом углу. Перед Великой войной в 1914 году на 40 тысяч жителей приходилось 65 храмов.

– Зачем столько? – спросил заезжий москвич вологодского богомольца.

– Так повелось, – ответил тот. – У нас у каждого своя церква, в чужую не ходим. В чужой вдруг да нечисто али причетник какой разбойный заведётся, откуда знаешь, а своя – она родная! Батюшка, может, проповеди говорить и не мастак, может, за воротник закладывает или, того хуже, – прелюбодей. Но всё это пустяки, все люди – и попы, и миряне. Кто сказал, что попы должны быть лучше? Они такие же, как и мы, и тоже грешат. Просто Бог обделил их ремеслом, и окромя службы они ничего и не знают. Но службу править тоже кому-то надо, крестить, отпевать, поминать. Да и ходить все дни в подряснике не каждый согласится. К тому же с нашим народом терпение надо иметь великое. Все эти заботы на попе лежат. Если честно исполнять, то прихожане простят прегрешения малые, но если без удержу грешить, то можно того – с приходу слететь; на то есть староста и «двадцатка»[2]. Скажут «не любо» – и катись куда подальше.

Священников, некогда составлявших в России обширное духовное сословие, в стране Советов после Гражданской войны поубавилось. Те, кто перешёл к белым, пали в бою от рук безбожных коммунистов, покинули пределы Отечества, приняли мученическую кончину вместе со своей паствой или разделили их горе в «красных» исправительных лагерях.

То священство, что благоразумно не приняло участия в войне, пережило эти годы в общем-то вполне сносно. Они и составили основной костяк возобновлённой Московской Патриархии. Советская власть, отделив церковь от государства, ненадолго затаилась.

Первые репрессии новой власти в губернии коснулись монастырей. В 1918 году официально прекратили существование все вологодские монастыри. Правда, насельников не трогали, а в храмах продолжались службы. Второй удар пришёлся по духовному образованию. Советская власть закрыла за ненадобностью семинарию, духовное и епархиальное училища.

Времена были тяжёлые, шла война, и в церквях, куда ни глянь, полно народа. Прихожане искали в молитве утешение и надежду для новой жизни. По-прежнему сверкали драгоценностями оклады икон, в алтарях было немало предметов, представляющих большую материальную ценность. Люди продолжали нести Богу и его служителям то, что, по страстному желанию власти, население должно было нести ей.

И тогда по церкви решили ударить с новой силой. Беда пришла в приходы с окончательной победой красных и укреплением диктатуры пролетарской власти. От церкви потребовали сначала добровольно поделиться изделиями из драгоценных металлов, а потом и просто отдать награбленные у народа ценности. Сам патриарх Тихон в 1921 году призвал откликнуться на просьбу власти и помочь голодающим. Из храмов потекли ручейки драгоценностей. Но власть требовала ещё: не только на борьбу с голодом, но и на восстановление народного хозяйства.

В марте 1922 года начала работу Вологодская городская комиссия по изъятию культурных ценностей, не использующихся в богослужении. За несколько месяцев государству были сданы пуды серебряных изделий, тысячи единиц драгоценных камней и золота. Ризницы опустели.

В пылу борьбы за план сдачи погибло огромное количество культурных ценностей. Никто на это внимания не обращал, ведь на каждом партийном собрании присутствующие хором исполняли магические строчки гимна угнетённых: «отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с своих ног, нам не нужно златого кумира…»

Журналист партийной газеты «Красный Север» писал тогда размашисто и уверенно: «Если пропадут старинные безделушки, не проявятся божьи лики, от этого дело революции не пострадает!». Он не сам сделал столь смелый вывод – такая была установка.

Не ограничившись реквизицией ценностей, партия решила сделать церковь на этапе переходного периода ближе к Советской власти. Прежде всего, верующие должны признать новый календарь и начать жить с государством по одному времени, как это сделано во всём мире.

Не тут-то было! Православные ортодоксы упёрлись: горой стоят за старый стиль и юлианский календарь, как будто какая-то есть разница, когда праздновать условные церковные даты. Конечно, для коммуниста разницы нет, но для православного верующего она всё-таки существует: не может еврейская пасха совпадать с православной. Если по юлианскому календарю считать, то никогда не совпадёт, а если по григорианскому, то в иные годы обе пасхи приходятся на один день, а это истинно православному принять невозможно.

Понятно теперь, почему юлианский календарь – единственно верный, а все остальные от лукавого?! Но тогда почему во всём мире христиане перешли на новый стиль? Нет ответа для власти, хоть и учились некоторые её представители в семинариях.

Их было много, церковных реформаторов. Одни, как Мартин Лютер, Жан Кальвин и патриарх Никон, имели политический успех, другие, и таких большинство, были подвергнуты анафеме и физически уничтожены. Но это в давние времена.

В просвещённом XX веке сразу же после Февральской революции заговорили о церковном обновлении. После того как большевики в январе 1918 года заменили гражданский календарь и ввели, как во всём мире, исчисление по григорианскому, новому стилю, вопрос о церковных праздниках получил актуальность. Всё больше священников стали задумываться над реформами. Церковь им виделась не застывшей догмой, а живым духовным организмом, где высшие должности должны быть доступны любому активному священнику безо всякого там монашества.

Патриарх Тихон возражал обновленцам, но многие, в том числе и среди епископов, их поддерживали. В 1922 году обновленчество показало свою силу. Две трети приходов по стране принадлежали новому течению. В Вологде приверженцы нового течения захватили Софийский и Воскресенский соборы, несколько приходских церквей, открыли своё епархиальное управление и даже выпускали журнал. Новый епископ Александр Надеждин перешёл на сторону обновленцев. Власть благоволила к новой структуре, признавая её законные канонические права. Повсеместно наступил очередной религиозный раскол.

Иван Николаевич Мальцев, или отец Иоанн, настоятель небольшой Пятницкой церкви, стоящей на перекрёстке дорог по соседству с южной стеной бывшего Архиерейского подворья, ставшего в 1923 году музеем, был идейным обновленцем. Он примкнул к реформаторам ещё в двадцать первом году, когда власть думала, поддержать ей новое течение в церкви или нет. Мальцев не колебался: церковь должна быть «живой»! Долой устаревшую догматику, веру необходимо приблизить к людям, сделать понятной и доступной.

Через год, в 1922 году, обновленцы получили официальное признание Советской власти, и отец Иоанн вместе с другими известными священниками «живой церкви», такими как протоиерей Тихон Шаламов, миссионер и вольнодумец, известный своими высказываниями ещё с дореволюционных времён, вошли в руководство епархиальным управлением.

Иерею Мальцеву тридцать три, возраст Христа, и хочется много сделать для блага православия. Отец Иоанн служит не только в Пятницкой церкви – он помогает в Софийском соборе, читает лекции по истории христианского учения. Советская власть его не беспокоит. Для себя он давно решил, что всякая власть от Бога, то же говорил и на проповедях пастве.

Понимание догмата о власти пришло не сразу. Было время, в 1918 году, когда он сочувствовал идее восстановления монархии и помогал тем, кто боролся с большевиками. В церкви в надёжном месте были спрятаны деньги, которые шли на борьбу с красными. Потом в Вологду приехал комиссар Кедров со своей Советской ревизией, начались аресты. Вскоре в Архангельске случился переворот, и все те, кто обращался к отцу Иоанну за помощью, очутились по ту сторону фронта или в большевистских застенках. В тайнике осталось двести двадцать тысяч рублей казённых денег.

Недолго думая и понимая, что инфляция быстро обесценит денежные суммы, отец Иоанн решил сохранить средства. Для этого он нанял мужика, и тот привёз на всю сумму из деревни зерна. Мешки складировали прямо в храме в углу в алтаре. Туда, кроме настоятеля, никто войти не посмеет, а значит, будет сохранно. Уже осенью цена на муку удвоилась, а к весне 1919 года выросла ещё больше. За сохранность наличности можно было не сомневаться. Мука шла на просфоры и отпускалась добрым прихожанам по надобности в обмен на царские золотые.

Однажды в храм ворвались солдаты и – прямо туда, где было спрятано зерно. Донесли, богохульники! Отец Иоанн был арестован. Через некоторое время он вернулся на свободу в твёрдом убеждении законности новой Советской власти, правильности идей обновлённой церкви и стал активным сторонником этого направления. Никто тогда не знал, что спасла отца Иоанна от пули беседа в Особом отделе Шестой Армии, после которой он изменил своё отношение к власти. Нет, он не давал никаких подписок о сотрудничестве, зачем… Просто обещал чекистам не выступать против Советской власти и сдержал своё слово.