Дело Варакина

После выздоровления отец сказал Августе, что пока у него есть силы, на советскую работу он её не отпустит. У почётного гражданина дореволюционной Вологды Дмитрия Ивановича Степанова средства для жизни были. Два дома в городе. В одном, что поменьше, одноэтажном, живут сами Степановы, другой, двухэтажный, доходный, сдают в наём жильцам. Были и наличные средства. Часть денег, оставшихся ещё со времён Северной области в Архангельске, он отдал в доверительное управление, и в связи с новыми веяниями в экономике деньги начали «работать». Степанов регулярно получал из Архангельска переводами дивиденды. В Вологде тоже остались кое-какие средства, в основном в золоте. Старые запасы обеспечивали семье Степановых вполне сытую жизнь.

Появление Варакина смутило Августу: вот она, возможная партия! Кавалер из приличной семьи, не чета немытым «товарищам», обществом которых Августа была сыта по горло. «Как заинтересовать его? – думала она. – Если не придёт в гости, буду искать встречи на улицах». Но брать инициативу в свои руки ей не потребовалось.

Через пару дней после их случайной встречи колокольчик в передней дома Степановых зазвонил и на пороге появился Пётр Иванович Варакин.

– С вашего позволения, зашёл в гости к старым знакомым, – полушутя приветствовал он хозяев.

– Екатерина Филипповна, ставь самовар! – весело крикнул жене Дмитрий Иванович, – будем потчевать дорогого гостя!

Августа, застывшая в дверях своей комнаты, тихо произнесла:

– Проходите, Пётр Иванович, мы рады вас видеть.

Варакин поймал её взгляд и ласково посмотрел на девушку. В гостиную Степановых он вошёл, чувствуя себя долгожданным кавалером. Всё как в приличных домах, чинно и обиходно.

Глава 2

В Вологде ничего не скроешь. Не успел Пётр Варакин отведать чаю в гостеприимном доме Степановых, как соседи стали шептаться: «Густя-то ухажёра завела, да какого – сына самого Варакина!» Богатство Варакиных давно кануло в лету, но в понимании большинства вологодских жителей обладатели этой фамилии по-прежнему считались очень состоятельными людьми. Это порождало зависть и, как следствие, злые сплетни.

«Варакин-то, говорят, у Деникина служил, не иначе как он провокатор!»

Слово «провокатор» в те годы имело несколько иное значение, чем впоследствии. Провокатор выступал с акциями против власти, состоял в руководстве тайной организации. Всем был известен знаменитый русский провокатор Борис Савинков. Он много раз бывал в Вологде, и кое-кто из местных с гордостью и страхом рассказывал о знакомстве со знаменитым террористом.

В начале двадцатых годов его следы затерялись где-то за границей, то ли в Польше, то ли в Италии, но в любой момент он мог снова оказаться в СССР и начать действовать.

«Может быть, Варакин тоже «из этих», заслан с тайной целью! Куда же власть смотрит, ГеПеУ что себе думает?»

Новое название организации по борьбе с контрреволюцией произносилось вологодскими жителями по-северному мягко, но от этого страх перед её сотрудниками меньше не становился. Как бы то ни было, всё равно это ЧК, и держаться от зловещей конторы надо бы подальше.

«Слышали, будто Варакин бумагу имеет от самого товарища Троцкого с приказом его не трогать за какие-то заслуги. И впрямь, Петька – провокатор, не иначе!»

Пересуды доходили и до Степановых, порождая сомнения. Августа не решалась спросит его обо всём прямо и только повторяла: «Кто вы? Что вы»? Варакин с явным удовольствием усмехался в усы и взглядом показывал, что в его жизни существует некая, недоступная другим, тайна. Кроме неё, препятствий для развития их отношений, казалось, не было. Дмитрий Степанов строго-настрого наказал дочери ни словом, ни намёком не упоминать о законном муже «товарище Сорокине», как будто его совсем не существовало.

«А может, и вправду ничего не было? Может, уж и не жив дорогой «товарищ матрос», защищавший завоевания революции в Сибири? Может, он не единожды снова женился? К чему поднимать этот вопрос и осложнять жизнь?»

Осенью начался сбор продналога, и работы Варакину привалило столько, что из кабинета можно было не уходить. Ладно бы только бумажная писанина – губинспектору необходимо лично выезжать в деревни и следить за ходом сбора продовольственного налога.

Августа часто по вечерам приходила к Петру Ивановичу в контору и помогала оформлять бумаги, надеясь, что Варакин закончит дела побыстрее и они будут иметь возможность провести остаток вечера вместе.

– Ну вот и всё на сегодня, – губинспектор снял нарукавники. – Иди ко мне, милый Густёныш!

Августа послушно приблизилась к Варакину, дала себя обнять, подставила шею под поцелуи.

«Ох, как щекочут его усы! – сладко думала она. – Это совсем не то, что было у Сорокина». Тот не признавал ухаживаний, для него общение с женой являлось актом насилия, и она должна была этому акту подчиняться. Варакин был ласков. Он не трогал её, не касался запретных мест; если целовал, то всегда в щёчку, в шею или в нос и при этом смешно называл её Густёнышем.

– Расскажите о себе, – просила его Августа. – Я о вас совсем ничего не знаю, в городе болтают разное, кто что скажет, а я должна знать правду!

– Правду знает только Бог, и тот не всегда может определить, где истина, а где искушение.

– Что вы такое говорите, Пётр Иванович?!

– Как что говорю? Всё так и есть! Вот, например, днями встретил в городе отца Иоанна Мальцева, моего старинного знакомца.

– Священника, который обновленец? Я его знаю, он ещё в гимназии раньше преподавал Закон Божий, смешной такой был, молоденький, кареглазый и уши оттопыренные.

– Того самого: идёт, головой кивает, здоровается со мною, думает, я к руке его для благословения подойду. Не дождётся! Обновленцы против истинной церкви восстали, гонят народ во тьму лютеранскую. Ну откуда, скажи мне, Густя, в отцах-обновленцах столько яри? Народ их веру не принимает, скоро партийных к ним в церковь погонят, чтобы не пустовала во время службы. А они всё гонорятся!

– Партийные-то причём? Вера – личное дело каждого.

– Глупая ты, Густя. Обновленцы – они поддержаны на самом верху. Вот там, в Москве. Оттого им и дозволено всё. Понимаешь? Религия – это тоже партийная задача.

– Так коммунисты же против Бога.

– Правильно говоришь, они против, но временно, на период перехода сознания граждан от старого к новому. Обновлённая церковь, лояльная Советской власти, не повредит.

– Не пойму я этого, Пётр Иванович, и страшно даже подумать о том, что праздники отмечают в разные дни и посты тоже. Столько всего, что голова кругом!

– А ты когда у красных служила, посещала церковь?

– Спрашиваете! С утра до ночи в вагоне над бумагами, лоб втихую перекрестишь – и снова за работу.

– Грешница ты, Августа! А вот я истинной вере не изменял, еженедельно на службе бывал во всякое время.

– Даже когда в Красной армии служили?

– Откуда ты знаешь?

– В городе говорят, что будто вы были провокатором у белых, а потом служили красным и благодарность имеете от товарища Троцкого, личную.

Варакин снова загадочно улыбнулся и, посмотрев в сторону, ответил:

– Разное люди мелют, но не каждому слуху верь, хотя и дыма без огня не бывает!

– Загадками говорите, Пётр Иванович!

– Ну что ты, Густя, все загадки спрятаны в надёжном месте, а бумажки, где отгадки записаны, сожжены, так что получается – не было никаких загадок.

Он снова обнял Августу и стал её целовать. Она хотела что-то сказать, но он прижал её губы своими и долго, долго не отпускал, пока у неё не сбилось дыхание.

– Вы любите меня? – спросила она Варакина.

– Я люблю многое в тебе, – ответил Пётр Иванович, – люблю твою покорность и желание быть рядом со мной.

– Петя, милый, и я вас люблю, я скажу что-то важное, но не сейчас, потом. И когда вам всё будет известно, то решите, быть ли нам вместе навеки.

– Хорошо, Густёныш! Так и будет.

На следующий день на машине организации Варакин выехал в пригородные деревни – наблюдать, как идёт сдача продналога. Газеты писали об инициативных крестьянах, которые где-то сдали государству продналог раньше срока, что было это их крестьянскому хозяйству не в тягость и после сдачи налога остались деньги на покупку инвентаря и даже на подарки близким.

– Ну что, товарищи, – бодро начал он совещание в сельсовете, – какие виды-планы по досрочному сбору продналога?

– Товарищ дорогой, никаких у крестьянина перспектив с этим продналогом нет, погибаем, – ответил председатель.

– Как же так, товарищи? – изумился Варакин. – Партия несёт облегчение трудящемуся крестьянству, продразвёрстка отменена, продналог рассчитан согласно реестру и должен быть уплачен в срок. В чём дело?

– Так-то оно так, товарищ губинспектор, – продолжал председатель, – только трудности у нас с денежной наличностью. Кооперативы цены установили такие низкие, что сдавать туда совсем для крестьянина разорение, а поедешь в город – там жулики, на базаре торгуют одни спекулянты! Они крестьянину не дают продать, получить за товар сполна и заплатить продналог.

– Как же помешать можно? – удивился Варакин. – Встал в рядах и торгуй.

– Не тут-то было, мест торговых свободных нет. Предлагают сдать всё коштом за полцены или за треть, а кто не соглашается, мордуют, с имуществом озоруют.

Варакин не особенно понимал деревенский говор и переспросил:

– Как так озоруют?

– Да так, один отвлекает, другой с возу тащит. Один за полцены сторговывает, другой в это время лошадь чем-нибудь угостит, ту и проберёт, или, ещё хуже, колики начнутся. Куды податься – надо скотину спасать, поневоле отдашь товар за бесценок. И всё у них договорено, кто к кому подходит и за какую цену берёт, не отвертишься. А как продал крестьянин своё, получил деньги, пришёл в лавку, а там нужный товар втридорога. Получается, ни на что не хватает, а тут ещё налог заплати.

– Надо жаловаться в милицию!

– Сколько раз жаловались, всё без толку. Документы у «спекулей» в порядке, где-то они числятся по кооперативам и командированы для торговли сельхозпродукцией, а на самом деле все барыши кладут себе в карман. Оттого крестьянству великая тягость, особо бедному. Получается, что Советская власть ему что дала, то и взяла.

– Но-но, товарищ, вы же активист, как же так можно говорить?!

– А почему нельзя, коли это правда?

– Сами посудите, товарищ уполномоченный, – вступил в разговор другой крестьянин. – Партия, она чья? Рабоче-крестьянская!

– Совершенно верно, – кивнул Варакин.

– Так почему же она против крестьян политику ведёт? В этом году весна была поздняя, озимые поднялись плохо, лето тоже гнилое выдалось, дожди, червобой. Почитай, треть озимого клина повыбило. А налог надо отдать по всей полноте. Какая же это забота о крестьянстве? Вот вы грамотный, объясните нам, непутёвым.

– Товарищи, – Варакин чувствовал себя непривычно в роли пропагандиста, – я думаю так, в Москву надо писать про неурожаи, там разберутся и снизят налог, если действительно то, о чём вы говорите, имеет место.

В контору зашла молодая баба в обносках и с маленьким ребёнком.

– Что тебе, Иванова?

– Пришла узнать насчёт послабления по налогу для неимущих.

– Пока ничего, разбираются, вот товарищ из Вологды с портфелем приехал, мы ему всё обсказали, он всё услышал и кому надо передаст.

– Да, да, граждане крестьяне, – кивнул Варакин, – я напишу докладную о состоянии дел в волости.

Он встал из-за стола и поспешно стал собирать бумаги. Никакого душевного подъёма по поводу продналога он в крестьянстве не заметил. Увидел вопиющую бедность и отчаяние. Но это было не то отчаяние, которое он наблюдал в глазах «белого воинства», когда красные войска входили в Ростов-на-Дону. Там были апатия и безысходность, а здесь непонимание. Как может народная власть идти против народа? Такие крестьяне могут и за вилы взяться, если их пережать. Сколько примеров было в Гражданскую и после! Тамбовское крестьянство недавно бунтовало, да так, что весь юг России трясло.

Варакин поёжился. Он должен написать об этом в отчёте по командировке. Должен, но где гарантия, что его непосредственный начальник, малообразованный деревенский мужик-партиец, всё правильно поймёт и передаст по инстанции. Мала вероятность: скорее всего, начальник выматерит подчинённого и объявит на первый раз выговор за срыв плана сбора продналога.

– До встречи, товарищи, – Варакин надел кепи и вышел из сельсовета.

– Едем назад в контору, – сказал он водителю, – ситуация ясна, работа ведётся.

– Узнала я этого представителя, – сказала председателю крестьянка Иванова, как только дверь за Петром Ивановичем закрылась.

– Откуда тебе знать его, дура баба?

– Узнала, – Иванова приосанилась. – Я не всё время этаким полохолом ходила, как сейчас. Было время, у меня дюжина шёлковых платьев была.

– Ишь ты! – председатель сел за стол, где только что располагался губинспектор. – Расскажи, Калисфена Дмитриевна, а то мы не поверим! – спросил он с явным подвохом в голосе.

– И расскажу, – Иванова встала в позу, руки по бокам. – В революцию я у барина работала по найму.

– В прислугах, что ли?

– В горничных! Это тебе не прачка и не поломойка. Одета чисто, всего и делов-то – подать господам еду и пыль протереть. Так вот, когда я была у барина, то к нему много всякого народу приезжало, потому что в доме квартировали англичане.

– Врёшь, Иванова!

– Вот тебе крест, не вру, – бывшая горничная перекрестилась. – Так вот, этот уполномоченный – тогда, правда он был помоложе и щеголеватей одет – приходил к нам в дом за каким-то делом.

– Врёшь, – снова повторил председатель.

– Как хочешь, не веришь – не верь, но у меня глаз верный. Один раз увижу, на всю жизнь запомню.

– И что, – председатель свернул цигарку, – уполномоченный-то?

– А кто его знает, шептались они. По-своему, по-аглицки говорили. Мне ни к чему. Я только знаю, что он это был, – Калисфена снова перекрестилась.

Председатель покачал головой.

– Бывает же так: и при той власти, и при этой всё одни и те же управляют, а крестьянину как был край беды, так и остался.

Вернувшись в город, Варакин сел писать отчёт. В нём он сообщал руководству, что в пригородных волостях ведётся большая работа по своевременной сдаче государству продналога, что крестьяне, несмотря на плохой урожай, с пониманием относятся к нуждам государства и охотно сдают сельхозпродукцию в кооперативы на реализацию. Отчёт начальнику понравился, он дополнил его сведениями по другим волостям и отослал в губком.

Через несколько дней Варакин увидел свои материалы напечатанными в газете «Красный Север». Прочитав статью, человек мог только порадоваться за крестьянство и за то, как хорошо им живётся при Советской власти.

«Гонорар наверняка корреспондент получит, – про себя сокрушался Варакин. – Вот в былые годы – платили по рублю за строчку, так весело жить было. Сейчас тоже хотя бы по рублю заплатили, всё-таки подспорье, хотя рубль не тот и близко».

Совзнаки, выпускавшиеся новой властью с 1919 года, регулярно обесценивались, и хотя правительство сокращало инфляцию, ежегодно изменяя стоимость денежной массы, но стихия рынка, ставшая главенствующим фактором после провозглашения НЭПа, сводила все накопления на нет за счёт постоянного увеличения цен.

Золотой червонец, введённый в 1923 году, был твёрдой валютой. Но он ещё больше обесценил совзнаки. Получалось, что твёрдый курс сам по себе, а зарплата выдаётся в советских кредитных билетах, курс которых к червонцу постоянно падает. «Для тех, кто получает жалование, такая политика – сущее разорение», – вздохнул Пётр Иванович.

Престарелый отец спрашивал его, будет ли Пётр жениться на Степановой. Соседи постарались, доложили. «Жениться, – думал Варакин, – не долго, только вот что потом?». Он не мальчик. В жизни своей повидал немало женщин, в годы революции и войны совершенно потерявших былую щепетильность и ставших более чем доступными. Сколько ошибок он совершил из-за них, не перечесть! Но за одну Пётр Иванович корил себя особенно сильно.

Дело было зимой 1920 года, когда Варакин в составе Добровольческой армии генерала Деникина готовился покинуть Ростов-на-Дону, спасаясь от наступления красных. Об этом периоде его жизни никто в Вологде не знал. В 1919 году Пётр Иванович оказался на территории белых в освобождённом от большевиков Воронеже. Он, как медик, был призван на службу в качестве фельдшера и добросовестно исполнял свои обязанности в рядах армии генерала Деникина. Тогда, во время похода на Москву, победа, казалось, была так близка, и Варакин уверовал в справедливость белого дела.

Но обстановка изменилась: бандит Махно уничтожил тылы добровольцев на Украине, красные создали преимущество на основном направлении, и наступление захлебнулось. Потом были долгие недели отхода к югу и тяжёлая моральная обстановка в войсках.

«Где они, боевые добровольцы 1918 года? Убиты на поле боя! Командование для пополнения состава начало призывать всех подходящих по возрасту».

Варакин задумался: он же не сам пошёл к белым, а по принуждению, по призыву, в боях не участвовал и поэтому, как считал сам Пётр Иванович, вины никакой у него перед Советской властью нет. А раз так, то и покидать страну вслед за регулярными частями бывшей Добровольческой армии нет смысла. Кроме того, в Ростове-на-Дону у него была дама.

«Боже мой, – вспоминал про себя бывший белогвардеец, – артистка театра, красавица. Добрая половина гарнизона готова была пасть к её ногам, а она выбрала его, военного фельдшера Варакина». Их лазарет был готов к эвакуации. Имущество размещено на корабле, все ждали команды к отплытию, но вдруг его милая прима падает в тифозной горячке.

«Петя, милый, не бросайте меня, иначе я погибну», – шептала она Варакину. И он остался, по существу дезертировал из армии. Правду сказать, дезертиров тогда были большие тысячи, армия разбегалась, и никто о нём не вспомнил.

Приход красных Пётр Иванович встретил в Новороссийске, куда вместе с дамой сердца отправился, как только ей стало лучше. Но там уже царила неразбериха, и они не смогли попасть на корабль, хотя Варакин уверял начальство, что его вещи уже на борту вместе с имуществом военного госпиталя.

Так Пётр Иванович избежал участи стать эмигрантом. Сейчас, осенью двадцать третьего, спустя более чем три года после тех событий, он безумно жалел, что вынужден коротать время в Вологде, тогда как многие из его однополчан сейчас в Париже.

«Эх, – думал Варакин, – сейчас бы туда, заявиться в министерство иностранных дел Франции, найти бы господина Нуланса и спросить насчёт долга». С бывшим послом в России он был хорошо знаком со времён пребывания дипломатического корпуса в 1918 году в Вологде. Нуланс, конечно, забыл про долг, но он, Варакин, помнит, что посольство задолжало ему за услуги некую сумму, которая теперь, в переводе на франки, Варакину очень бы пригодилась. А если бы Нуланс отказал, он устроил бы скандал в эмигрантской прессе.

Но, увы, Париж далеко, а суровая советская реальность и пожираемая инфляцией зарплата губинспектора не позволяли ему надеяться на что-то лучшее. Он снова вспомнил, как после регистрации у красных был отправлен на службу фельдшером в санитарный поезд, как пытался восстановиться на медицинском факультете в университете Ростова-на-Дону, чтобы снова быть рядом со своей возлюбленной, игравшей теперь на подмостках уже нового, советского театра, но подхватил брюшной тиф и едва не сгинул.

Три месяца Варакин провёл в клинике и после излечения был отправлен на две недели в Вологду в отпуск для восстановления сил. Родной город не отпускал Петра Ивановича ещё два месяца, и когда, наконец, он смог вернуться в Ростов, то застал свою артистку в фаворитках у представителя новой власти, начальника отдела Ростовской ЧК.

От горя у Петра Ивановича случилась депрессия. Он возненавидел всех женщин на свете и поклялся никогда больше не влюбляться.

Чтобы как-то выйти из ситуации, он попросился на работу в военно-медицинский госпиталь и был принят на службу по мобилизации. В течение двух лет Варакин на разных должностях боролся с холерой в Северо-Кавказском военном округе, служил в образцовом госпитале заведующим лабораторией, потом был направлен санитаром в госпиталь для детей голодающих губерний.

Столько горя и ужаса, как в эти годы, Варакин не видел даже во время войны. Нервная система его пребывала в постоянном напряжении, и двухмесячный отпуск в 1922 году он воспринял как подарок судьбы. Куда ехать? Конечно, домой, в Вологду!

Здесь Пётр Иванович узнал о расформировании госпиталя по случаю победы над голодом и был демобилизован. Возвращаться снова в Ростов для окончания учёбы, видеть свою, теперь уже недоступную, любовь в объятиях чекиста было выше его сил. Он решил остаться в Вологде, поступив на службу в должности губинспектора в губпродком.

Рассказать о своей жизни Августе Степановой, открыться ей во всём он пока не решался. Она нравилась ему, но любви к ней Варакин не чувствовал. Конечно, если бы это была прежняя Густя, та гимназистка с косами, которую он весной 1918 года на вечере знакомил с французским дипломатом, то, конечно, он бы влюбился без памяти, но нынешняя Августа была уже взрослой дамой и у неё, конечно, до него были свои мужчины. Варакин не спрашивал об том, но чувствовал по поведению родителей Августы, что они согласны принять его в качестве зятя без каких-либо условий. Это настораживало Петра Ивановича. А вдруг Августа уже не невинна? Что тогда? Он хотел бы взять в жёны юное создание и быть у неё первым и единственным. Он, после стольких романов, желал чистоты и непорочности в отношениях!

Глава 3

В Вологде приличные люди давно в общественных местах не собирались. В обществе были ещё свежи воспоминания о тотальной слежке и агентуре чекистов по выявлению инакомыслящих. Встречались в основном в тесном кругу люди, хорошо друг друга знавшие, и только там могли говорить о наболевшем.

Поговорить было о чём. С одной стороны, «военный коммунизм» ушёл в прошлое, на дворе новая экономическая политика, кооперация и возвращение к частной торговле. С другой – как всё это сочетается с идеями новой власти о царстве трудящихся? Ведь нэпманов они трудящимися не считают; более того, все, кто торгует и использует наёмный труд, лишены избирательных прав. Конечно, это небольшая беда, ведь выбирать всё равно не из кого, но само обидное слово «лишенец» и постоянное упоминание в анкете о том, что ты не имеешь избирательных прав по каким-то там обстоятельствам, было крайне неприятным.

Многие по этой причине отказывались от наёмной рабочей силы, предпочитая вести дела своей семьёй. Формально лица, не использующие наёмный труд, «лишенцами» не считались.

Фотограф Василий Фёдорович Гончарук принадлежал к людям старой формации. Его ателье стало известно в городе ещё в начале века. Фотографии с виньетками В. Гончарука имелись в каждом вологодском доме. Упадок революционных лет коснулся и его дела. Плохо было с плёнкой и реактивами, но фотокарточки нужны всем, поэтому трудности фотограф преодолевал с помощью старых связей и новых знакомств. Он работал на дому, иногда на выезде, но против довоенных времён, когда к нему стояла очередь из желающих сделать у модного мастера визит-портрет, размаха не было.

Новую экономическую политику Василий Фёдорович встретил с энтузиазмом. Появилась возможность снова легально открыть фотографическое ателье и продолжить любимое дело. Чтобы не попасть в списки «лишенцев», Гончарук выписал себе в качестве помощника племяша из деревни. Пусть парень учится стоящему делу. И опять-таки родственник, член семьи – следовательно, нет найма, эксплуатации и позорного статуса «лишенца».

В ателье Василия Фёдоровича на Московской улице клиенты заходили нечасто, студийная фотокарточка – штука дорогая и не каждому по карману. Некоторые, бывало, просили напечатать необходимое количество снимков со старых негативов, доподлинно зная, что они сохраняются. Выручали фотографа разного рода советские мероприятия: конференции, съезды, совещания и тому подобное. На них всегда приглашали человека с камерой, и тот, усадив перед собой несколько десятков участников, делал снимок «на память». Чем больше на фото людей, тем лучше фотографу, ведь каждому обязательно нужна фотокарточка. Тем и жили.

Ещё выручали обязательные кадры на похоронах. Вологжане любили запечатлеть себя в минуты горя у гроба покойного и потом показывать это знакомым – тем, кто не смог прийти на прощание. Зная, что будет фотограф, на похороны старались хорошо одеться, в особой моде у женской части были чёрные кружевные платки из «бумажной» нити: красиво и траурно.

У Гончарука скопился огромный фотоархив. Кажется, вся Вологда за последние 20 лет представлена на этих негативах, да что там Вологда! Гончарук в глубине души считал себя вологодским светописцем выдающихся политический событий.