В поисках Бога

Александр Белов

В поисках Бога

Глава 1

Обида и память.

Было больно. Но сильнее всего саднила обида – глубокая, как рана, впившаяся в душу Усире.

Так звали юношу, сидевшего на берегу ручья. Он вспоминал, что произошло здесь недавно, и тяжело вздыхал. Перед глазами вставал образ его обидчика – Ка-Ти, вождя рода Ти: тёмное безбородое лицо, обрамлённое густыми чёрными волосами, низкий лоб и маленькие, злобные глаза. В ушах вновь звучали его слова:

– Это принадлежит нашему роду – Ка-Ти пнул ногой кожаную сумку Усире, и чёрные камни посыпались на землю. – Благодаря нашей Великой Богине, я не убью тебя сегодня. А пока… вот тебе её дар!

Его кулак, сжимавший чёрный камень, обрушился на лицо юноши.

Когда унижение закончилось, Ка-Ти развернулся и пошёл прочь.

– Я подожду окончания полной луны, – бросил он через плечо. – Тогда ваш рыбий род будет изгнан с нашей земли.

Следом за ним, злобно ухмыляясь, двинулись его воины. Один из них поднял короткое копьё Усире. Каменный наконечник, выточенный юношей, был ровным, полированным, острым, как лезвие. Воин положил копьё на плечо, не оглянувшись, и последовал за остальными.

Усире было обидно. Эти камни он нашёл далеко от «Священной горы» – у ручья, бегущего между скалистыми холмами. А тот изумительный белый камень с зелёными узорами, напоминавшими дивный лес, и вовсе не мог быть с их земли – таких не было у рода Ти. Из него можно было сделать удивительное украшение…

Юноша зачерпнул ладонью холодную воду и смочил лицо, смывая кровь. В чистой глади ручья отразилось его дрожащее в ряби лицо: большие миндалевидные глаза, небольшой рот с выразительными губами, прямой нос, переходящий с лба. Но самым примечательным была голова – покрытая рыжими вихрями, ниспадающими до плеч, с высоким лбом и вытянутым затылком.

Усире не раз спрашивал мать о своём отце. Но она молчала. Лишь иногда, улыбнувшись, говорила:

– Твой отец – бог воды. Пришёл ко мне из морских глубин… и однажды так же неожиданно исчез в них.

Юноша вздохнул. Сейчас, вспоминая их, подумал:

– Разве боги могут жить среди людей? Они – в воде, в небе, в лесах, в темноте ночи, под землёй… Но среди людей их никто не видел. Разве что духи вселяются в идолов. Наверное, в отца, как в идола, и вселился дух бога…

Вопрос, почему он так не похож на людей своего рода, мучил Усире давно.

Опухшая губа и нос перестали кровоточить. Поправляя короткую полотняную накидку, заметил, что одна из пол оторвалась почти совсем. Который раз за день вздыхая. наклонился, стал искать на земле лоскут грубой ткани, в который были воткнуты костяные иглы. Найдя его, аккуратно Усире прикрепил полу, чтобы не оторвалась окончательно.

Потом прислушался.

Негустой, низкорослый лес на холмах шумел листвой. Ни одного постороннего звука – только пение птиц да шелест кустов, где шнырял какой-то мелкий зверёк.

– Люди племени «Быка», наверное, уже ушли далеко, – решил он.

Ещё раз огляделся, собрал то, что не унесли воины Ка-Ти, и двинулся вдоль ручья – к своему посёлку.

Обида уходила, но ненависть к роду Ти не прошла.

– Сколько ещё придётся терпеть унижения? – спрашивал он себя, уходя всё дальше от места встречи с Ка-Ти.

С такими мыслями Усире вышел на поляну, где стояли два каменных божества.

Одно – изящная фигура с лицом морской птицы и тонкой талией – богиня его рода, Наунэт, дочь морского бога Яа.

Другое – толстая, безликая женщина с огромной головой и животом, с висящими грудями – Богиня-Мать, прародительница рода Ти. Её почитали многие на плоскогорье.

У подножия каждой из богинь на каменных плитах была высечена история народа, почитавшего её.

История морского народа начиналась с того дня, когда ему пришлось покинуть родные места.

Это случилось вскоре после рождения Усире. Его мать, Экуа, жила тогда со всей семьёй на берегу моря. И однажды ветер и гигантские волны обрушились на их селение. Морская вода затопила всё побережье. Мало кто спасся. Оставшиеся бежали в горы… а потом двинулись на юг. Среди них и Экуа – несущая на руках маленького Усире.

Не одну полную луну шли они чужими землями. Но однажды, выбравшись из ущелья, скитальцы вышли на плоскогорье – изобилующее озёрами, реками и густыми лесами.

Они остановились у большого пресноводного озера. Как выяснилось, недалеко от него в дневном переходе находилось старое селение племени «Быка». Жившие там люди, называвшие себя мунами, – отнеслись к чужакам настороженно.

Сначала старшие морского народа хотели идти дальше. Но их люди были сильно измождены. Многие не вынесли бы нового перехода. Да и место было слишком хорошим: реки и ручьи, озеро полное рыбы, плодородная земля, где можно было сеять зерно и растить урожай.

Вначале они долго жили у костров, не смея строить себе дома.

И именно на этой поляне, где сейчас стоял Усире, старейшины его рода тогда встречались с вождями мунов. Здесь приносили они жертвы Великой Богине, моля о её милости.

И наконец – Бур-Шу-Ум, Великая жрица племени мунов, объявила волю Богини:

—Вы можете поселиться на землях племени «Быка». Наша Великая Мать сжалилась над вами.

Так небольшая горстка людей, спасшихся от наводнения, обрела новый дом.

А валуны, принесённые духами гор, стали каменными листами их истории.

Каждый раз, проходя эту поляну, Усире разглядывал рисунки на камнях.

Вот «Черная гора» для племени, жившему у подножия она была «Священной горой». Над ней кружили – птицы-духи, охраняющие её сокровище. Блестящий камень, из которого изготавливалось необходимое им орудия труда, оружие и конечно же различные украшения.

Здесь же: водная гладь озера с плещущейся рыбой, посёлок с домами под камышовыми крышами, женщины с сетями, олени в лесу.

Всё что было выбито на камне значило, что им разрешено было строить дома у озера, ловить рыбу, охотиться, – это и был договор, определяющий права морского народа.

Поляна была и местом обмена. Каждую седьмую ночь после новолуния старейшины каждого рода приносили сюда товары.

Из посёлка – рыбу, глиняную посуду, ткани.

От мунов – обсидиан, мясо, кислое овечье молоко.

Но в последнее время старейшины племени мунов приходили реже. И требовали за свой камень всё больше.

Много времени прошло с тех пор, как «люди моря» поселились здесь. Усире вырос. А в посёлке становилось пусто.

Остались только седобородые старики, старухи да несколько молодых семей. И он – с матерью.

Юноша достал из сумки остатки чёрствой лепёшки – дар для богини Наунэт – и положил их у её ног. Потом опустился на колени, приложил лоб к холодному камню алтаря. Надолго замер.

Затем поднялся и пошёл к посёлку, уже видневшемуся вдали.

Солнце садилось. Усире прибавил шаг.

Экуа – его мать – сидела у очага. В нём тлели угли, изредка вспыхивало пламя – и на стенах дома начинали плясать тени.

Она ждала сына.

Солнце уже скрылось за горизонтом.

– Где он? – прошептала она, думая о сыне.

Потом подошла к стене. Опустилась на колени перед небольшой фигуркой, стоявшей на выступе. Она изображала стройного мужчину с поднятой рукой, сжимавшей короткую палицу. Вторая рука была протянута вперёд и держала жезл. На голове – высокий сужающийся кверху убор.

Такой фигурки не было ни у кого – это был дар её бога, того, кого она полюбила навсегда. Того, с кем провела всего несколько полных лун и была счастлива. Сейчас, стоя перед статуэткой на коленях, она мысленно вернулась в то время.

То был день, когда она с отцом нашла на берегу моря человека.

Он лежал ничком, в порванной накидке из тонкой, незнакомой ткани. Кожа – светлая, с сероватым оттенком.

Сначала отец с дочерью подумали, что он мёртв. Но Экуа услышала стон – тихий, едва слышный.

Они никогда не видели таких людей. Отец сначала не хотел брать его в дом, но, увидев глаза дочери, полные жалости, всё же кивнул.

Много дней чужеземец лежал без сознания. Экуа ухаживала за ним, вглядывалась в его лицо. Иногда оно казалось ей страшным: прямой длинный нос, начинающийся от лба, узкий, хищный рот. Но когда боль отступала – черты смягчались. Округлость лица делала его тёплым и добрым. А когда он открыл глаза… Она утонула в их глубине. Он смотрел на неё долго, не произнося ни слова. И вдруг – в её голове прозвучало:

– Спасибо…

Она не сразу поняла: он говорит не устами, а мыслью.

Потом они ходили по берегу. Он не произносил слов, но в её сознании всплывали образы: горы из камня, ступенями уходящие в небо, широкие вымощенные дороги, люди в ярких одеждах. Иногда ей было страшно, но его глаза светились спокойствием. Как случилось, что они стали близки, она уже не помнила. Так продолжалось какое-то время.

Но однажды Экуа нашла его стоящим у воды. Подошла сзади – и почувствовала, как напряглось его тело. Он обернулся. Воздух вокруг стал тяжёлым. И в её сознании возникло знание: она носит под сердцем его сына.

Тогда она поняла: её любовь – не человек. Это бог, пришедший к ней. От этого ей стало страшно, но его чёрные глаза сияли добротой – и она успокоилась.

Дни пролетели, как один вздох. Но однажды Экуа снова нашла его у воды. Подошла – и вновь почувствовала напряжение. Он обернулся. Воздух стал тяжёлым. И в её сознании всплыло имя:

– Усире.

Она поняла: так она должна назвать их сына. Он протянул ей руку. В его ладони лежала эта фигурка. Его губы разомкнулись, и она услышала:

– Раа…

Когда и как он ушёл – она не видела. Однажды его просто не стало. Он исчез, словно растворился в морском тумане.

А она осталась – с именем, которое теперь произносила, глядя на фигурку её бога. И с сыном, который теперь спешил домой по тропе, освещённой вечерними тенями.

И вот теперь, глядя на статуэтку, она снова почувствовала облегчение, услышав шаги сына.

Он откинул камышовый полог. Свет углей упал на него – и она увидела его опухшее, в ссадинах лицо.

Рассказ Усире о том, что произошло с ним заняло какое-то время. Выслушав его Экуа покачала головой.

– Мы не можем прикасаться к камню на Священной горе – сказала она.

– Старшая мать рода Ти будет недовольна.

Потом озабоченно добавила:

– Теперь нужно будет принести ей большой дар. После этого она оглядела ссадины на лице сына. Осторожно протёрла их тем, что всегда был наготове, а именно отваром из цветов.

Только после этого принесла из прохладной ямы еду – варёную полбу и кусок рыбы, приготовленный для него.

Усире поел, затем улёгся на циновку у стены. Усталость смешалась с облегчением – от того, что мать рядом, что её руки знают, как лечить не только тело, но и душу.

Экуа заботливо укрыла его шерстяной тканью – той, что ткала сама.

Она долго не спала, смотря на лицо своего сына при свете углей мысленно переживая то, что случилось с ним…

– Неужели время, когда боги ходили среди людей, прошло? Или, может быть, оно начнётся – с Усире, – это имя дал ему «странник»? Так мысленно звала она того, кто когда-то подарил ей сына.

Затем посмотрела в темноту в сторону стоящей у стены фигурки её бога:

– Раа… – прошептала она, – помоги нам.

Ночь опустилась плотно, как туман над озером. Ветер стих. Только изредка шуршал камыш у входа, будто кто-то прошёл мимо – или, может, просто дышала земля…

В это время, далеко от посёлка, у подножия «Священной горы», в пещере, вырубленной в скале, Ка-Ти стоял перед алтарём Матери Богини.

Вождь рода Ти склонил голову.

– Великая Мать, – прошептал он, – я выполню твоё веление. Они не будут осквернять своим прикосновение священные камни. Я изгоню чужаков.

Тишина. Только отражённое пламя факела дрожало на стенах.

Потом – шелест. Не ветер. Не зверь. Словно кто-то провёл пальцем по камню.

Ка-Ти поднял голову. Его глаза блестели не от огня.

– Скоро, – прошептал он в ответ невидимому голосу. – Скоро полная луна. И тогда… они исчезнут – от этой мысли он улыбнулся

Глава 2

Будни.

Едва солнце коснулось края горизонта, Экуа уже стояла у порога своего дома.

Как только первые лучи солнца скользнули по воде озера и коснулись земли, она медленно подняла руки навстречу свету – будто принимала его дар. Голова её склонилась в тихом поклоне. Благодарность не требовала слов.

Ветер, прохладный и чистый, как родниковая вода, коснулся её лица, шевельнул пряди волос. Она быстро собрала их в тугой пучок на затылке и закрепила костяными заколками – простыми, но крепкими, вырезанными когда-то её отцом.

Одета она была по-рабочему просто: вокруг талии – кусок льняной ткани, перехваченный верёвочным поясом, сбоку сколотый двумя костяными иглами. Ничто не мешало её движениям.

Как и каждый день, с утра ей предстояло испечь лепёшки. Печь ещё хранила тепло ночи – и сейчас она была готова к работе.

Печь была куполообразная, возведённая на широкой глиняной платформе. И чтобы она не трескалась её слепили из тщательно вымешанной глины, смешанной с соломой. За ночь она хорошо прогрелась и жар все еще остался внутри.

Экуа осторожно коснулась стенки – тёплая, но не обжигающая. Хорошо.

Она сняла плоский камень, закрывавший верхнее отверстие, достала из прохладной ямы кислое тесто, уже настоявшееся с вечера. Руками, ловкими от многолетнего труда, раскатала его в тонкие круги, смазала конопляным маслом – и одна за другой, с лёгким хлопком, набросила на внутреннюю горячую поверхность печи.

Тесто зашипело. Запах свежего хлеба сразу наполнил двор – тёплый, кисловатый, зовущий к жизни.

Усире уже проснулся.

Но вставать не хотелось.

Ему снились сны – яркие, глубокие, как прорубь в зимнем озере. В них он жил иной жизнью: бродил по землям, где небо было иного цвета, встречал людей с глазами, полными огня, сражался с львами в долинах, где никогда не рос лес, или шёл по следу змеи, чья кожа переливалась, как чёрный камень.

Иногда он рассказывал матери эти сны.

Она слушала внимательно.

Если снился лев – хмурилась, но потом говорила:

– Боги показывают тебе опасность, чтобы ты знал, как её избежать.

Если снилась змея – кивала:

– Это знак мудрости. Она не укусила тебя – значит, ты был мудр.

Но чаще всего она молчала. Только вздыхала. И смотрела вдаль – туда, где когда-то исчез её бог.

Сегодня сон не отпускал.

Всю ночь ему мерещились незнакомые люди – среди них – лица, похожие на Ка-Ти, вождя стражей Священной горы. Грозные, насмешливые.

И места – странные: ущелья, где камни стояли, как люди, и долины, где реки текли вспять.

Он лежал ещё немного, погружённый в остатки видений.

Но утро не ждёт.

Прохладный ветерок проскользнул через открытый дверной проём, принёс запах лепёшек – и этот запах, как рука, потянул его к жизни. Во дворе, стоял большой глиняный кувшин, полный родниковой воды. Он окунул в него лицо, потом – руки, плечи. Холод пробежал по коже – и сон, наконец, отступил.

Он посмотрел на двуглавую гору, возвышающуюся вдали.

– Далеко же я уходил вчера, – подумал он.

На фоне светлеющего неба чётко выделялся тонкий чёрный дым – он поднимался над одной из вершин.

Экуа уже напекла много лепёшек. Они лежали аккуратными горками в глиняных мисках – румяные, с золотистой корочкой.

– Возьми, – сказала она, передавая миски сыну. – Отнеси старшим.

Усире кивнул.

Это была его обязанность. Он подхватил миски и вышел в посёлок.

Дома стояли вдоль берега, на возвышении, будто бы сами выбирали место, откуда видно и воду, и небо. Каждый – на сваях, круглый, с камышовой крышей, огороженный низким плетнём из ивы.

С одной стороны – река, впадающая в озеро, с другой – лес, где утром пели птицы, а вечером шуршали звери.

Первым, к кому он направился, был Яаам – его наставник, мудрый старший посёлка.

Тот жил у самого края, где начиналась тропа, ведущая к Священной поляне.

Несмотря на возраст, по меркам тех времён почти сверхъестественный, Яаам оставался живым, как ветер в тростнике.

Худой, сухой, с телом, изрезанным годами, как камень – временем, он двигался легко, будто не нёс на себе тяжесть лун, а скользил по их следам. Его седые волосы, собранные в тугой узел, трепетали на ветру, а глаза – острые, как наконечник стрелы – видели дальше, чем горизонт.

То здесь, то там – в одном конце посёлка, то в другом – появлялась его фигура. Он был везде, где шла работа, где рождалась мысль, где требовалось мудрое слово.

И вот сегодня он стоял у кромки озера – там, где впервые должны были испытать новую ладью, сплетённую из камыша.

Раньше жители ловили рыбу вдоль берега, волоча сети по мелководью. Но улов был скудным – в основном мелкая рыбёшка, неспособная накормить всех.

А озеро – огромное, глубокое – уходило за горизонт, как память о море.

Яаам сам руководил всем: отбирал камыш – не всякий годился: слишком тонкий ломался, слишком жёсткий не гнулся. Только тот, что рос в излучине впадающих речек, был крепким и гибким. Он лично проверял каждый пучок, каждый узел. Сегодня лодку, сплетённую из водного узколистного растения, должны были спустить на воду.

И когда ладья была готова к этому – он сказал:

– Хороша. Будет держаться на воде.

Стоя, опираясь на посох, Яаам увидел бегущего к ним юношу. Усире приближался быстро, с лёгкостью молодого оленя. Старик с гордостью смотрел на его стройную, широкоплечую фигуру.

Усире был его любимцем, и он, как мог, старался научить его всему, что знал сам.

С самого детства Усире поражал всех. Его руки будто помнили то, чему его никто не учил.

Он обрабатывал камень – не как ремесленник, а как тот, кто слышит голоса скал.

Наконечники стрел и копий, которые он высекал из камня и потом тщательно обрабатывал, были острыми и ровными.

А однажды из куска чёрного камня – он сделал нож. Яаам, сам славившийся умением работать с кремнем и обсидианом, взяв его в руки замер тогда. Лезвие было зеркальным. Форма – безупречной симметрии, а рукоять – вырезана так, будто в неё вложили душу.

Старик тогда понял, что ученик превзошёл учителя и больше ему нечему его учить.

Но Усире не останавливался на достигнутом им. И каждый раз вносил в своё дело что-то новое – не просто делал орудие, а улучшал его, делал лучше, чем когда-либо было.

– Да прибудешь ты в добром здравии, – подойдя к старейшине приветствовал он его, низко склонив голову и протянул ему глиняную чашку с лепёшками, ещё тёплыми, с ароматом конопляного масла.

Яаам взяв протянутую ему чашку, глядя в глаза юноши спросил:

– Здорова ли твоя мать? – традиционно из вежливости поинтересовался старик самочувствием Экуа.

– Спасибо, хорошо. Боги благосклонны к нам сегодня, – ответил ему Усире.

Экуа была моложе Яаам почти на целое поколение.

Он знал ещё её родителей. В тот страшный день, как и многих из их рода поглотили морские волны.

В тот день погибла и семья Яаам – жена, сыновья, дочь.

С тех пор Экуа и Усире стали ему родными.

– Вот, посмотри, – сказал Усире и протянул ему плоский кусок чёрного камня – это был обсидиан, отполированный до зеркального блеска.

– Ты видишь себя? – спросил он с хитрой улыбкой. Он знал: старик всегда удивляется тому, что он делал.

– Я долго трудился над ним. Вчера Ка-Ти не нашёл его…

Яаам нахмурился.

Он посмотрел на юношу – не сердито, но с тревогой.

– Если ты встретил Ка-Ти, – медленно произнёс он, – значит, ты опять ходил к Священной горе…

Он вернул Усире зеркало.

– Я недоволен тобой. Слава богине, что остался жив. Ка-Ти волен был убить тебя – и убил бы, не задумываясь. Если бы не время, когда у мунов существует священный запрет на убийство.

– Прости меня, – опустил голову Усире. – Я не могу лгать тебе. Да, я встретился с ними недалеко от горы. Но ты же знаешь – нам нужен их чёрный камень.

Уже давно нам не из чего делать лезвия: ножей, серпов, мотыг, наконечников для стрел или копий.

Скоро мы не сможем ни охотиться, ни пахать землю.

Я ходил вдоль ручья, надеясь, что богиня вод принесёт мне кусочки камня с Чёрной горы, смытые дождём …

– В этом ты прав, – сказал Яаам.

Но голоса тех, кто привёл нас сюда живут ещё в наших сердцах. И их духи будут гневаться если мы нарушим договор, который они заключили с племенем Мун.

– Но племя Мун нарушило его первым – воскликнул Усире. – Они перестали менять пойманную нами в озере рыбу на камень Священной горы!

Яаам замолчал.

Он не мог отрицать того, что для их рода настали трудные времена, но оправдать поступок юноши тоже не мог.

– Да, – наконец сказал он. – Это так. Но договор заключённый нашим народом с племенем мунов для нас – это закон, мудрость предков позволяющая выжить обездоленному роду. Если мы нарушим данное ими обещания, то гнев их богини-Матери может обрушиться на нас – на морской народ. Потерявший своё отведённое ему богом место на этой земле. Мы не должны гневить их богов, – он замолчал, глядя на дым, поднимающийся над горой.

– Но как нам быть? – задал вопрос старцу неудовлетворённый его разъяснениями Усире. На что тот ответил ему, понимая, что Усире всё равно будет искать решение этого вопроса.

– Есть другой путь. Духи предков подсказали его мне.

Сегодня мы начнём строить печь – такую, как делали они, когда мы жили у моря. В ней мы сделаем глиняные сосуды – прочные, тонкие, такие, что, наполненные холодной водой, они долго будут хранить её прохладу.

Затем мы посвятим их богине-Матери. И, может быть, жрицы племени Мун, увидев наше уважение к ней, смилуются и дадут нужный нам камень…

Так думал тогда Яаам.

Он знал: разногласия с племенем «быка», особенно с родом Ти, не новы.

Пока была жива Бур-Шу-Ум – Верховная жрица племени, способствовавшая заключению их договора со всеми семьями племени мунов. Она улаживала эти разногласия, но теперь не стало этой мудрой жрицы.

И скоро на Священной поляне соберутся все, кто чтит на плоскогорье Великую Мать, чтобы избрать новую Верховную жрицу.

Яаам тревожился поэтому поскольку не знал, что принесёт этот выбор. Не знал, будет ли новая жрица племени мунов поддерживать клятвенный договор, который существовал до этого между ними.

– Да хранят тебя наши боги, – вздохнул он и поднял руку над головой Усире. – Приходи к дому Теи и Амос. Сегодня же начнём строить печь во дворе.

А сейчас отнеси лепёшки Циил. Она давно не встаёт. Силы её покидают.

Усире кивнул – и, почувствовав, что отделался лёгким упрёком, бросился выполнять наказ своего любимого учителя. Тот, глядя, как юноша стремглав помчался к дому больной Циил, несмотря на серьёзность его поступка, всё же улыбнулся, провожая его взглядом.

Дом Циил стоял рядом. Во дворе был вырыт неглубокий колодец – его когда-то выкопал её муж.

Усире опустил в него кожаное ведро, вытянул прохладную воду и наполнил глиняный кувшин.

Затем вошёл внутрь. Циил лежала на циновке, неподвижная, маленькая как тень при полуденном солнце.

Её лицо было бледным, впадины под глазами – тёмными, дыхание – тихим, прерывистым.

Она едва шевельнулась, когда он вошёл.

Но, увидев лепёшки и кувшин, слабо кивнула.

И попыталась улыбнуться.

Это была не улыбка лица – это была улыбка души, вырвавшейся сквозь боль и усталость.

– Спасибо, сынок… – прошептала она. – Пусть боги наградят тебя за доброту.

Усире опустился на колени, поставил воду и еду рядом.

– Выздоравливай, Циил, – тихо сказал он. – Скоро земля даст новые плоды, и ты снова будешь сидеть у своего порога.

Она не ответила.

Только закрыла глаза – но в уголках губ осталась тень благодарности.

Пожелав ей выздоровления, Усире бегом вернулся домой.

Экуа к этому времени уже закончила печь. Лепёшки разобрали соседи, а оставшиеся она поставила перед сыном. Теперь она смотрела, как он ест, и в тишине ловила каждый жест – каждый взгляд, каждый поворот головы. Ей всё ещё хотелось видеть в нём того маленького Усиреа, что беззаботно бегал по посёлку, смеялся, падал и тут же вскакивал, как пёрышко на ветру. Но перед ней сидел уже не ребёнок.

Усире ел быстро, запивая лепёшки кислым овечьим молоком. Он спешил отправиться к дому Теи и Амос.

Экуа тоже стала собираться: ей предстояло идти вместе с другими женщинами, чтобы подготовить поле к посеву.

Дом Теи и Амос стоял на краю посёлка, у самой опушки леса. Рядом с ним Яаам нашёл глину – не такую с которой они работали в прежние времена, живя у морского побережья. Та глина была голубоватой будто море придало ей тот цвет. Здесь же она была красно-жгущегося цвета и требовала сильного печного жара. Поэтому печь которую необходимо было соорудить в их дворе должна была быть особой. Выдержать жар, который могли дать заранее заготовленные поленья нужных для этого деревьев.