Своя игра по чужим правилам

В Риге меня встретил промозглый воздух, пахнущий Балтикой и какой-то новой свободой.

ДАУГАВА-ТРУЖЕНИЦА

Сигне, та самая латышка из миссии баптистов, встретила меня на перроне. Мы чмокнулись в щеки (европейский этикет, мать его), и она повезла меня показывать город. Но главное случилось позже, когда мы вышли на набережную Даугавы.

Река была широкая, серая, какая-то северная. Она неспешно, по-балтийски флегматично, тащила свои воды к морю. Я стоял у парапета, смотрел на баржи и почему-то подумал: «Вот река-труженица». Никакой романтики «Лунной сонаты» или «Мостов любви» не было и в помине. Даугава напоминала мне Волгу, только уставшую. Она будто говорила: «Я вкалываю тут уже несколько столетий. Сначала немцам грузы таскала, потом русским царям, потом советской власти. А теперь? Теперь, наверное, опять немцам. Лишь бы платили».

И тут меня накрыло.

Сигне стояла рядом, ветер трепал её светлые волосы, и в этот момент я поймал себя на мысли, что все эти разговоры про политику, валюту и независимость – чушь. Романтические чувства, которые я подкармливал в наших коротких разговорах по телефону, нахлынули реальной волной. Но в девяносто втором признаваться в этом было как-то не по-пацански. Слишком все было зыбко. Я просто сунул руки в карманы и сказал:

– Холодно у вас.

– Зато бодрит, – улыбнулась она.

Сигне жила где-то в центре, в старом доме с узкой лестницей. Её родители смотрели на меня настороженно, но вежливо. Чай, печенье, разговоры ни о чём. А я всё ловил себя на мысли, что город говорит по-русски. На улицах, в магазинах, в троллейбусах – русская речь звучала так же привычно, как в Москве. Позже я узнал, что русских в Латвии больше половины, а в самой Риге – и того больше. Но это было какое-то странное время, когда национальности вдруг стали важнее, чем раньше.

Сигне, кстати, оказалась девушкой умной и неглупой. Мы много гуляли по старому городу, и она рассказывала про Латвию. Про то, как исторически эта маленькая страна зажата между двумя гигантами – Россией и Германией. И латыши, по её словам, всегда были прагматиками: придёт Германия – подлаживаются под немцев, придёт Россия – переобуваются на лету. Это не цинизм, сказала она, это выживание. Я слушал и думал о том, что она, наверное, права. Когда тебя постоянно переезжают танками, поневоле научишься приспосабливаться.

– А сейчас? – спросил я. – Сейчас вы к кому приспосабливаетесь?

Она усмехнулась и ничего не ответила.

На второй день я пошёл искать своего одноклассника Серёжку Добровольского. Мы ходили с ним в один детский сад, учились в одной школе и играли в одном школьном ансамбле, потом он поступил в Горьковское театральное училище, а оттуда его распределили в Рижский театр русской драмы. Это было ещё при советской власти, когда распределение было распределением, а не просто бумажкой. Адрес я нашёл через общих знакомых. Серёжа жил где-то недалеко от центра в большом дореволюционном доходном доме с просторными квартирами и высокими потолками.

Дверь открыл он сам, но я его сразу не узнал. Похудевший, с каким-то отстранённым взглядом, в свитере явно домашней вязки.

– Серега! – я протянул руку.

Он вгляделся, потом улыбнулся той улыбкой, которая осталась ещё со школы.

– Ни хрена себе! Заходи.

Квартира была большая и вполне благоустроенная. На стенах висели театральные афиши, на подоконнике стояла стопка книг. Серёжа провёл меня на кухню, поставил чайник. Оказалось, что из театра он уже ушёл. Не сам ушёл, конечно, – его ушли. Новые латвийские власти из принципа перестали финансировать русскую драму. Театр, который десятилетиями кормился из бюджета, вдруг оказался никому не нужен. Серёжа стал «свободным художником». Он развешивал свои объявления на уличных досках и ремонтировал квартиры под заказ. Наклейка обоев, побелка потолков, выравнивание полов, замена сантехники – всё, что попросят. Любой каприз за ваши «латы».

– Нормально, – сказал он, разливая чай. – Семью кормить надо.

Я спросил про жену. Серёжа позвал её – Елену, дочку военного пенсионера, полковника в отставке. Она вышла, вытирая руки о фартук, смущённо улыбнулась. У них была дочка, маленькая, кажется, года три.

– Квартира у вас, кстати, шикарная, – сказал я Серёже. «Это да, – поддакнул он и в голосе его прозвучала какая-то горечь. – Центр, дореволюционной постройки, но внутри всё продумано. Тесть постарался, получил от командования, когда ещё служил.»

– И что?

– А то, что грядёт реституция, – он произнёс это слово так, будто в нём было всё проклятие мира. – Бывшие хозяева или их наследники, приезжающие из-за океана или из Европы, достают и сдувают пыль со старых, довоенных документов о владении этой лакомой недвижимостью и начинают возвращать себе жильё. У нас дом – элитный. Дореволюционный. Что-то мне подсказывает, что скоро и к нам прилетит.

Елена села рядом, подлила чаю.

– Мы хотим обменять на окраину, – тихо сказала она. – Пока не поздно. Пока нас самих не выкинули.

Серёжа рассказал про бедных жильцов из соседнего дома. Про тех, кто не успел, кто тянул, надеялся, что пронесёт. Их выселяли. Приходили наследники, привозили документы из Америки, из Европы, и суды вставали на их сторону. Квартиры в центре Риги уходили в чужие руки, а люди, которые жили в них десятилетиями, получали предписание освободить помещение. Иногда – без предоставления другой жилплощади.

– Это закон, – Серёжа пожал плечами. – Что ты хочешь? Независимость, блин.

Мы выпили ещё по чашке. Потом я пошёл гулять дальше.

Бродил по старым рижским улочкам, заглядывал во дворы. Город был красивый, но в нём чувствовалась какая-то пустота. Может, от того, что туристов почти не было, а может, от того, что люди сидели по домам, не зная, что день грядущий им готовит. Я зашёл в Домский собор. Орган молчал, но само здание дышало такой древностью, что мурашки бежали по спине.

РИЖСКИЙ БАЛЬЗАМ: ЛЕКАРСТВО ОТ ВСЕГО

Вечером мы должны были встретиться с её другом, студентом юридического факультета. Место выбрали душевное – кафе в Старом городе. Я, конечно, попросил попробовать то, чем Латвия была знаменита на весь Союз – Рижский бальзам.

Мне принесли глиняную бутылочку. Черную, жуткую на вид. Пока я разглядывал этикетку, мне поведали историю, от которой у любого западного маркетолога случился бы оргазм. Оказывается, в далеком 1752 году (источники потом это подтвердили) какой-то аптекарь Абрахам Кунце создал рецепт. Говорят, когда Екатерина Великая проезжала через Ригу и у неё разболелся живот (поделом – не жри заморские деликатесы в карете), никто не мог помочь. А бальзам Кунца поставил императрицу на ноги за ночь. С тех пор царица пожаловала аптекарю сто рублей золотом и приказала поставлять зелье ко двору.

Внутри этой глиняной бутылки, как мне объяснили, 24 ингредиента. Включая полынь, черный перец, мяту, липовый цвет и даже корень генцианы – одну из самых горьких субстанций в мире. Все это настаивают в дубовых бочках, доводят крепость до 45 градусов, а потом пьют либо с кофе, либо с соком черной смородины, чтобы перебить вкус. Я хлебнул. Напиток напоминал жженый сахар, смешанный с корой дуба и йодом. Говорят, он помогает от всего: от простуды, от депрессии и от отсутствия денег (от последнего, впрочем, не помогал от слова совсем). Я так и не успел купить эту бутылку до отъезда в Москву. Жалею. Наверное, сейчас бы она у меня стояла в баре как напоминание о том, что лечить постсоветский организм надо было не водкой, а этим черным эликсиром.

РАЗГОВОР С ЮРИСТОМ: «ЕВРОПА НАС ЖДЁТ»

Сигне привела Яниса. Студент юридического факультета, умный, нагловатый, с горящими глазами. Пока мы закусывали бальзам какими-то тоскливыми бутербродами, Янис вещал:

– Мы возвращаемся в Европу. С моим дипломом там не пропадешь… Там юристы получают огромные гонорары!

– Слушай, – говорю, – а кому ты там нужен со своим дипломом? У них там своих юристов – как собак нерезаных.

Янис посмотрел на меня как на пещерного человека.

– Я знаю систему. Я знаю языки. Латвия – это мост между Западом и… ну, и тем, что от вас останется.

Я хотел поспорить, но потом вспомнил, где нахожусь. В Риге, которую за 300 лет не завоевал только ленивый. Тевтонские рыцари пришли – латыши прогнулись. Шведы пришли – прогнулись еще ниже. Русские при Петре I и Александре I пришли – с радостью приняли власть, лишь бы немцев не было. В Советы влились – и жили припеваючи, пока союзный центр закачивал в республику миллиарды на «витрину социализма».

Смотрю я на Яниса и думаю: «Сейчас вы гордые, независимые. Но пройдет пара лет – и вы снова под кого-то ляжете. Либо под немцев, либо под тех же американцев». Я не стал ему этого говорить, потому что он был пьян от свободы. Но разговор свернул на больную тему – русских в Латвии.

– Янис, а что будет с ними? – киваю в сторону улицы, где русская речь слышна чаще латышской.

– Ничего, – отмахнулся он. – Латвия – цивилизованная страна с европейскими ценностями. Русских здесь больше половины, а в Риге – и того больше. Никакой вражды, никакого пещерного национализма. Мы же не звери.

Сигне поддержала его, мол, Рига – русскоязычный город, даже более русскоговорящий, чем Вильнюс и Таллин вместе взятые.

– А реституция? – спросил я тихо. – А отмена гражданства? Я слышал, «неграждане» – это веселая штука.

Янис побледнел и перешел в наступление:

– Это закон. Квартиры надо отдавать тем, у кого их украли большевики. А если русские хотят жить в Латвии – пусть учат язык и подтверждают лояльность.

Я вздохнул. В голове вертелась дурацкая шутка про то, что латыши поменяли шило на мыло. Одних хозяев (нас, русских) поменяли на других. И теперь вместо того чтобы прогибаться под Москву, они будут прогибаться под Европу. И те же европейцы, которые сейчас им хлопают за независимость, придут и скажут: «Ребята, а ваша квартира в центре Риги, между прочим, принадлежала барону фон Тизенгаузену в 1910 году. Освободите до обеда». И латыши поползут.

Я вспомнил, что говорила Сигне про исторический прагматизм: «Придет Германия – подлаживаемся под немцев, придет Россия – переобуваемся на лету». И вот тут я подумал: «Молодцы. Ничего личного, просто бизнес».

Потом мы распрощались и я сел один на электричку и поехал в Юрмалу. Честно говоря, я ожидал большего. А это просто дачный посёлок на берегу Балтики. Море мелкое, заросшее осокой, вода серая и неласковая. Пляжи пустые. Всё величие Юрмалы, понял я, было не в природе и не в погоде, а в том, что сюда наезжали наши звёзды – Пугачёва, Леонтьев, вся московская богема. Тут они отдыхали, устраивали громкие вечеринки, здесь снимали клипы, тут был символ советского гламура. А без них – просто берег, песок и ветер. Я постоял на пирсе, посмотрел на залив, подышал солёным воздухом и поехал обратно.

Вечером мы с Серёжей и Еленой сидели на кухне, пили что-то покрепче чая и говорили о жизни. Он рассказывал про театр, про последние постановки, про режиссёров, которые разбегались кто куда. Елена молчала, иногда вставляла слово. Дочка уже спала.

– А ты, – спросил он, – в России как? Чем занимаешься?

– Строю. Никак не построю свой бизнес. Этим теперь все занимаются. Все бросились в бизнес, как в той пословице – полезли в воду, не зная броду.

– Слышал, что бандюки поднимают голову. Страшно там?

– Страшно не страшно. Просто всё теперь по-другому.

Мы помолчали. Потом Серёжа сказал то, что я запомнил на всю жизнь:

– Знаешь, я иногда думаю: вот мы, русские, здесь. Сколько нас? Больше половины. А чувствуем себя чужими. Дом, в котором я ращу и воспитываю свою дочку, вдруг стал не моим. Театр, в котором я играл, где мы давали такие громкие премьеры, срывали такие овации, прикрыли. И это только начало, я чувствую.

– А латыши?

– Латыши… они сами не знают, что хотят. Свободы хотели – получили. А что с ней делать? У них же вся экономика была завязана на Союз. А теперь – пустота.

Я вспомнил слова Сигне про Германию и Россию.

– Может, приспособятся, – сказал я. – Они же умеют.

Серёжа посмотрел на меня долгим взглядом.

– Приспособимся, – усмехнулся он. Он тоже был теперь наполовину «латышом». – Куда деваться.

Утром я попрощался. Сигне обещала зайти, но у неё что-то случилось, и мы только перекинулись парой фраз по телефону. Я оставил ей подарок – коробку конфет, привезённую из Москвы. И поехал на вокзал.

Ночной поезд Рига–Москва увозил меня обратно. Я лежал на верхней полке, смотрел в потолок и думал о том, как быстро всё меняется. Ещё недавно мы все были одной страной, а теперь – чужие. И эта «калитка», через которую я заехал сюда без визы и с советскими рублями, скоро захлопнется навсегда. И за ней оставалась не просто страна, а целая эпоха, где мы все были хоть и чужими, но друг другу – не врагами. Я ещё успел. А кто-то – нет.

Вагон покачивался. Где-то там, впереди, была Москва, моя гонка в мутном потоке российской неугомонной жизни, мои проблемы. А позади оставался город, где я так и не купил Рижский бальзам, так и не понял, что у нас с Сигне, и так и не решил, кто же круче – мы или они.

А латыши… Они выживут. Как выживали всегда. Лягут под новых хозяев, поморщатся, но лягут. Это им не впервой.

Глава 18

Сентябрь. Неожиданный звонок от Артура. Та самая американка Элен с дочкой в Москве. Та самая американка, учительница из Сан-Фернандино, что привозила год назад своих студентов в наш интернат. С ней у нас договорённость о поездке в Калифорнию этой осенью. Билеты уже куплены. Артур поддерживал с ней связь по факсу, так что её приезд не стал сюрпризом. Удивила внезапность.

Элен остановилась у друзей в Москве и хотела приехать к нам на пару дней, обсудить детали. Ясно было, что она не в курсе наших финансовых проблем. Группа наша усохла до трёх человек. Артур уже взял ж/д билеты до Нижнего для себя и американок, просил поселить их в приличной гостинице и продумать программу.

Решил быстро. На берегу Горьковского моря был пансионат «Буревестник». Пляж, клуб, дискотека. Поселим Элен с дочкой в люксе. Остальное – по ходу.

Через пару дней встречал их на вокзале. Заселились без проблем. Дальше – встречи. С Юрьичем, нардепом и директором школы, его учителями, школьниками. Все рады видеть Элен, но отсутствие денег на полноценную делегацию висело в воздухе тяжёлым облаком.

Потом была встреча в горадминистрации. Местный глава делал хорошую мину при плохой игре, расписывая слабость бюджета. Элен, к моему удивлению, отреагировала спокойно. Мол, у властей нет обязательств спонсировать частные инициативы. Так принято в Америке. Деньги ищут не у государства, а зарабатывают сами. Мы же в России всё ещё одной ногой стояли в советской модели, где государство было всем и вся. К кому ещё идти?

Свозили мы Элен и в наш «Чикаго», в музей и на «строчку» – местную строчевышивальную фабрику. Она как ребёнок восхищалась мастерству вышивальщиц. Глядя на это, мы с Артуром сообразили, что парочка таких скатертей в качестве подарков в Америке точно не помешает.

Перед её отъездом сварили на волжском берегу уху. Всё прошло на ура. Элен заверила, что даже втроём – я, Артур и Славка – будем долгожданными гостями.

Посадил их на ночной поезд до Москвы. Сам, усталый, за полночь возвращался на своём «жигулёнке» домой. И тут со мной стряслась беда.

Ехал по ночной дороге с разбитой обочиной. Чтобы не убить подвеску, то и дело смещался на середину. А тут встречный автобус. Я перешёл на ближний свет, чтобы не слепить водителя. Он – нет. Ослепил меня на мгновение. Я рефлекторно взял правее. И в свете фар прямо перед капотом увидел выхваченные светом фар спину и лысину велосипедиста.

Он объезжал яму на обочине и сместился левее. Оказался прямо передо мной. Я резко затормозил. Поздно. Встречный автобус пролетел мимо, а я на сбавленной скорости посадил велосипедиста к себе на капот.

Его затылок ударился о раму лобового стекла, туловищем проехал по капоту, выбил стекло и приземлился на пассажирское сиденье справа от меня. Велосипед перелетел через машину и с треском рухнул на асфальт. Машина резко встала и заглохла.

Я был в шоке. Повернулся к пассажиру. Он хрипел, закрыв глаза, судорожно хватал ртом воздух.

– Друг, ты жив?

В ответ – только хриплое, громкое дыхание. Ноги в дырявых носках торчали из выбитого лобового стекла.

Выскочил из машины. Выставил знак аварийной остановки. Попросил случайного остановившегося водителя сообщить гаишникам, если встретит. Какая-то женщина из дома рядом вызвала скорую и ГАИ.

Велосипедист через пару минут очухался. Открыл глаза, мычал что-то не членораздельное. От него несло перегаром. Я немного успокоился. Пьяные, как известно, легче трезвых выходят из переделок.

Всё это и изложил приехавшим гаишникам. Те составили протокол. Скорая увезла пострадавшего. Гаишник забрал права, повёз на экспертизу на алкоголь.

– Я трезвый. Не пил.

– Вот и подтвердишь.

Съездил, сдал кровь. Вернулся к машине. Светало. Вынул разбитую на половину лобовуху, сунул в багажник. Убрал знак, завёлся и медленно поехал домой.

Встречный ветер выл в проёме, где раньше было стекло. Пробирало до слёз. Голова шла кругом. В висках стучало.

Что теперь будет? Следствие. Подписка о невыезде. А у меня на носу моя первая в жизни поездка в Америку, в которую вложено столько сил.

Похоже, дело – швах. Но об этом – дальше.

Глава 19

Нужно было срочно что-то делать. Встретиться со следователем. Прощупать почву. Всё-таки наехал на человека. Пусть и на велосипеде. Я виноват. Или не виноват? Он – пострадавший, значит жертва ДТП. Значит, нужно ехать в больницу. Узнать, как там мой ночной велосипедист. Прощупать его на предмет здоровья, поговорить, если разрешат. Настроить его в свою пользу. Узнать, можно ли с ним договориться, чтобы не подавал в суд. Его заявление мне совсем не нужно.

Так я рассуждал, сидя в машине моего друга детства, Сани-водилы. Того самого, что гонял на КАМАЗе со Славкой в Пиров.

– Не переживай, – успокаивал меня Саня. – И за машину не переживай. Отремонтируешь. Это же просто железо.

У него самого много лет назад был печальный опыт. Он тоже наехал на велосипедиста, но на грузовике. С более серьёзными фатальными последствиями – суд и четыре года заключения-поселения. Поэтому я к нему и обратился. Во-первых, у него была машина, а моя – без лобового стекла. Во-вторых, его словам о том, во что это может вылиться, я верил.

Саня подал мне мысль – сразу раздобыть характеристику с места работы. Чтобы следователь, прочитав, проникся если не уважением, то хотя бы нежеланием меня закапывать. От его настроения зависит многое.

Такую характеристику я не мог написать на себя сам и дать самому себе же, будучи директором фирмы, в которой был единственным сотрудником. Попросил секретаря райкома, в активе которого формально состоял. Тот сказал: «Напиши сам, я подпишу и печать поставлю».

На следующий день у меня в кармане лежала положительная характеристика на полстранички с размашистой подписью и печатью, как полагается.

Потом мы с Саней поехали в ГАИ. Собеседование со следователем прошло обнадёживающе. Я дал ему почитать характеристику. Он посмотрел на меня и неожиданно сказал:

– Вижу, вы человек положительный. Мой совет: навестите потерпевшего в больнице. Поинтересуйтесь здоровьем. Пообещайте материальную помощь. Если договоритесь, заплатите, но только после того, как он напишет отказ от претензий. Привезёте эту бумагу – и я обещаю не возбуждать дело. Главное, чтобы не было осложнений. Травмы у него серьёзные: сотрясение и нога.

Понёсся в больницу. Мой велосипедист оказался сухощавым немногословным пенсионером. Возвращался из сада. На вопрос, выпивал ли, пробурчал что-то невнятное. Не стал настаивать. Оказалось, одинокий, родственников поблизости нет.

Пообещал ему купить новый велосипед и оказать материальную помощь. При словах о деньгах мужик оживился. Озвученная сумма его устроила.

Достал деньги и чистый лист. Под мою диктовку он корявым почерком написал бумагу об отсутствии ко мне претензий. Он взял деньги, я – его отказ. Расстались. Больше я его не видел.

Завёз следователю отказ. Тот, кажется, вздохнул с облегчением. Потом я понял – ему тоже не нужен был геморрой со следствием. Он и так был завален делами и поважнее.

Напоследок сказал:

– Без наказания не останетесь.

Я насторожился.

– Не волнуйтесь. Уголовного преследования не будет. А вот с правами на полгода придётся расстаться. Думаю, потерпите.

У меня отлегло. Полгода пролетят незаметно. Главное, чтобы поездка в Америку не сорвалась. Слишком много сил и нервов в неё вложено.

Но судьба и в этот раз не отвернулась. Видимо, светлая полоса моей жизни-зебры ещё не перешла в чёрную. Манящая дата 13 октября с вылетом в Америку никуда не исчезла. Подготовка к поездке мечты продолжилась.

Глава 20

Дата 13 октября – ползла как танк. Тревога грызла. Вдруг в последний момент – швах? Я тогда грезил породнением города с Сан-Фернандино. Артур крутил пальцем у виска:

– Чувак, у них мэрия – с небоскрёб. А ваша горадминистрация – облезлая сталинка двухэтажная. Весовые категории разные… Нас там за шутов примут.

Я помнил их стеклянную громадину на фото. Ну и хрен с ней. Наша-то – с колоннами, ленинградский шик. Но сам себя не убедил.

Потом – пшик. Приперся в горадминистрацию. Попросил бумагу: мол, поездка наша – не просто частная, а с прицелом на побратимство. Чинуши надулись:

– Не едет никто из наших? Значит, ваша инициатива – ваша и есть. Не примазывайтесь.

Расстраиваться? Да не с чего. Проехали.

Зато музыканты подкинули новость: в Штатах есть программулина. Устанавливаешь на компе. Играешь в микрофон живую музыку – а она на мониторе выплевывает готовые ноты. Фантастика. Нам же со Славкой – не до фантазий. Надо было гнать в Пиров. За обувкой. Последняя партия. Разбросать по точкам, собрать бабло хоть немного. Остальное – пусть продастся, пока мы в Америке. Вернемся – хоть на хлеб будет.

Сказано – сделано. Славка с Санькой на КамАЗе – ночью в Пиров. Через двое суток – лихорадочная разгрузка в Райпо. Дни – на счету.

Моя дорожная сумка – почти готова. Сувениры упакованы – лишь бы не разбились. Настал день. Я – из дома, Славка – из «Чикаго». Цель – встретиться на ж/д вокзале в Ближнем и сесть в ночной поезд на Москву. Артуров тесть утром 13-го должен был подкинуть нас до Шереметьева.

Накануне – погода подгадила. Дождь со снегом. Типичный октябрь-говнюбрь. В Москве – с вещами к Артуру на 8 Марта. Артур щеголял: шикарный плащ, деловой костюм – представительский блеск. Мы со Славкой – в своих скромных костюмешках, хоть и в галстуках – провинциальная подтанцовка. Не парились. "Представительствовать" – если вообще придётся – это пусть Артур. Мы – в тени.

Утро. Темнота. Сумки – на плечи. Погода – мерзость. Мокрый снег с дождем всё лепит. Лужи – грязные проруби. У подъезда – жигуль тестя Артура. Швырнули багаж в багажник – и в аэропорт. Сергея Петровича – горячо поблагодарили. Обещали подарки из-за бугра. И внутрь.

Опыта международных перелетов – ноль. Путеводитель – Артур. Он – впереди, каталку катит, багажом загружен под завязку. Мы со Славкой – как утята, за ним. Движения – копируем, коряво. Нашли гейт. Встали в очередь. Паспортный контроль, таможня. Очередь – ползёт. Пограничники – бдительные. Штамп в паспорт – вылет разрешён.

Таможня. Молодой офицер ткнул пальцем в мою ручную кладь:

– Объём подозрительный. Сувениров – не многовато?

Вывел из очереди. Отдельная комнатушка. Сердце – в пятки ушло.

– Открывай. Выкладывай всё.

Мысли: тормознут. Протокол. Правила – я их толком и не знал.

– Вроде… не больше нормы, – пробормотал.

– Хочешь тщательный досмотр? Или… договоримся?

В голове: сейчас запросит неподъёмное.

– Сто баксов найдёшь?

– Найду. Вот.

– Свободен. Беги, рейс твой скоро. Сан-Франциско?

Кивнул, выдохнул. Вышел. Артур со Славкой ждут – лица напряжённые.

– Ну что?

– Отделался. Легким испугом.

Через Дьюти-фри мельком. Сразу на посадку. Уселись в Ил-96. Стюардессы – суетятся, помогают с багажом, заполняют полки над головой. Одна смазливая такая. Глянул, а у неё на обоих больших пальцах по пять золотых колец поблескивает. Сразу видно, на мякине такую не проведёшь. От мыслей отвлёк командир. Пробубнил приветствие по-русски, по-английски. Заурчали моторы. Долго прогревались. Потом тронулись к взлётной полосе. Медленно, с остановками. Потом моторы внезапно взвыли, как ужаленные, и мы взлетели. Набрали высоту. Прочистились пробки в ушах. Пассажиры выдохнули и облегчённо загалдели. Принесли пивко, орешки. Только тут мы втроем – обмякли. Выдохнули. Пути назад – нет. Летим через полюс до Аляски. До Анкориджа.