Тени над Крио

— Я не выбирал, — отвечаю, и получается глупо, беспомощно, но иначе не скажешь. — Я очнулся здесь. Вчера. На этой самой земле, — киваю в сторону примятой травы за спиной, — без одежды, без памяти о дороге сюда. Был в другом месте, а потом темнота, а потом трава не та и два солнца, которых быть не должно.

Жду, что она рассмеётся мне в лицо, но смех не приходит. Вместо этого лицо её темнеет, будто я произнёс что-то, что ей совсем не нравится слышать, и клинок в руке чуть дрожит, впервые за весь разговор, не от усталости, а от того, что держащая его рука на миг забыла о цели.

— Бред, — говорит она тихо, скорее себе, чем мне, — звучит как бред сумасшедшего или пьяницы.

— Я понимаю, как это звучит, — говорю, — но у меня нет лучшего объяснения.

Она долго молчит, разглядывая меня так, как разглядывают находку на тропе: не то, чтобы ждать от неё угрозы, просто непонятно, что с ней делать дальше. Потом переводит взгляд куда-то в сторону, за мою спину, в темноту между деревьями, будто там, в черноте, спрятан ответ на вопрос, который она себе не задаёт вслух.

— Сила в тебе есть? — спрашивает вдруг, и это звучит почти как проверка, вопрос на засыпку. — Хоть что-то почувствовал, когда зверь на тебя вчера кинулся?

Думаю о том коротком ощущении в бою, о мимолётном «задето», мелькнувшем где-то на краю сознания и тут же пропавшем без следа, без объяснения, без продолжения.

— Что-то было, — говорю осторожно. — Не знаю, как назвать.

— Первый уровень, не выше, — бормочет она, не как вопрос, как диагноз, и качает головой с таким видом, будто только что подтвердила худшее из своих предположений. — Один, без клана, без оружия, с силой едва на то, чтобы муху прихлопнуть, в ничейном лесу, где по ночам бродит то, что я упоминать не стану, чтобы не накликать. Таких, как ты, тут долго не живут, Марик без клана. Седмицы не протянешь, если повезёт больше, чем прошлой ночью.

Слова падают ровно, без нажима, но в них больше веса, чем в любом крике, и я чувствую, как по спине снова пробегает холод, уже не от ночного воздуха.

— Тогда, выходит, мне нужна помощь, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул слишком заметно.

Она долго смотрит на меня, потом на клинок в своей руке, будто советуется с ним, а не со мной, и наконец медленно, нехотя опускает его, хотя в ножны так и не прячет, оставляет у бедра, готовый подняться снова в любой момент.

— До Прибрежья доведу, — говорит она наконец, и в голосе звучит не доброта, скорее расчёт человека, который взвесил риски и нашёл их терпимыми. — Дальше сам. И спать я буду с клинком под рукой, пока не узнаю о тебе больше, чем ты сказал за сегодня. Понял меня?

— Понял, — говорю, и впервые за долгое время в груди шевелится что-то похожее на облегчение, хрупкое, недоверчивое, но настоящее.

* * *

Рассвет приходит сюда не золотом, а медью: небо над кронами загустевает тусклым ржавым светом, и в нём ни намёка на румянец, который я привык видеть дома. Лира идёт впереди, ровным шагом, будто тропа ей знакома до последнего корня, а я тащусь следом, опираясь на сук и стараясь ставить ноги в её же следы — так хоть немного легче.

Голод возвращается раньше, чем я готов это признать. Вчерашние ягоды давно переварились без остатка, и теперь внутри будто сжимается кулак, который с каждым шагом стискивается туже. Колени подрагивают без причины, в глазах на миг темнеет, и я ловлю себя на мысли, что считаю шаги до следующего дерева — лишь бы было, на что опереться, если ноги откажут.

— Отстаёшь, — бросает Лира, не оборачиваясь.

— Стараюсь, — выдыхаю и тут же спотыкаюсь о корень, еле удерживаюсь на суке.

Она останавливается, не поворачиваясь полностью, лишь через плечо окидывает меня взглядом — быстрым, цепким, тем же, каким вчера ночью оценивала мой пустой пояс. Что-то в её лице чуть смягчается, хотя губы остаются поджаты.

— Серый ты, как зола, — говорит она без всякого сочувствия в голосе, просто как факт. — Когда последний раз ел?

— Ягоды. Вчера, кажется. Не знаю, сколько прошло с тех пор.

Она хмыкает, роется в сумке на поясе, не замедляя шага, и бросает мне — не протягивает, именно бросает, коротко и без лишних слов. Я ловлю неуклюже, едва не роняю: кусок вяленого мяса, тёмного, жёсткого на вид, и рядом — плотная лепёшка, пахнущая дымом и чем-то травяным.

— Ешь на ходу. Останавливаться тут не будем.

Я не заставляю себя упрашивать. Рву мясо зубами, почти не разжёвывая, глотаю кусками, которые дерут горло, и лепёшку крошу так торопливо, что половина просыпается на тропу. Голод оказывается сильнее любого стыда — только когда во рту остаётся последняя корка, я замечаю, что Лира смотрит на меня, слегка прищурившись, с тем выражением, с каким смотрят на лошадь перед покупкой: годится ли тянуть телегу, или через день падёт.

— Как волк после зимы, — говорит она, и в голосе не одобрение, а что-то вроде расчёта. — С таким в дороге возни больше, чем пользы.

Мне хочется возразить, но рот ещё набит, и я просто молчу, глотая последний кусок и чувствуя, как по телу расползается слабое, неуверенное тепло — не сила, но хоть что-то взамен прежней дрожи.

— Спасибо, — говорю наконец, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Правда. Я бы не…

— Не благодари, — обрывает она коротко. — Я не корми тебя ради тебя самого. Мёртвый груз я на себе не потащу, а падать ты начнёшь уже через час, если не поешь.

Это звучит холодно, но я слышу в этом и расчёт, и что-то похожее на заботу, спрятанную так глубоко, что сама Лира, наверное, не признала бы её, спроси я вслух. Идём дальше, и тропа начинает петлять между деревьями с корой, похожей на чешую, а под ногами всё чаще попадаются борозды, будто что-то крупное волочилось здесь, не разбирая пути.

— Эта тропа, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — она опасная?

Лира не оборачивается, но шаг её чуть замедляется, будто она прислушивается к чему-то за кронами, чего я не слышу.

— Опасная для всех, — отвечает она. — Тут хватает тварей даже на мою силу. А для тебя — это верная смерть, с суком вместо меча и пустым поясом.

— Насколько верная? — пытаюсь уточнить, и сам слышу, как глупо это звучит, но мне нужно понять хоть что-то конкретное, хоть одну цифру, за которую можно уцепиться.

— Настолько, что я бы на твоём месте шла молча и под ноги смотрела, а не болтала, — отрезает она, и всё же через пару шагов добавляет, неохотно, будто через силу: — Тут водится зверьё посерьёзнее того, что на тебя вчера кинулось. Против таких твой первый уровень — что муха против сапога.

Я цепляюсь за эти слова, за саму мысль, что сила здесь измеряется, что у неё есть название, которое можно произнести вслух, а не просто смутное ощущение «задето» на краю сознания.

— А как её узнать, эту мерку? Уровень то есть. Я чувствую что-то, но не понимаю, что это и откуда взялось.

Лира резко оборачивается, и в глазах у неё мелькает что-то похожее на раздражение, смешанное с усталостью человека, которому слишком рано задают слишком много вопросов.

— Я тебе не наставница в школе магов, — говорит она жёстко. — Такое за так не рассказывают, даже своим, не то что чужаку без клана, которого я подобрала из жалости. Дойдём до Прибрежья — там найдётся, у кого спросить. А от меня больше не жди.

Голос у неё твёрдый, без тени извинения, и я понимаю: продолжать расспросы сейчас — верный способ разрушить то немногое доверие, что мы с таким трудом выстроили за одну ночь. Закрываю рот, киваю и снова перехватываю сук поудобнее, подстраиваясь под её шаг. Впереди, за деревьями, тропа ныряет в низину, затянутую утренним туманом, и я иду за Лирой молча, слушая, как под её сапогами хрустят мелкие ветки, а под моими — предательски громко, выдавая каждую неловкую ногу.

* * *

Туман в низине расступается неохотно, клочьями цепляясь за кусты, и тропа выводит нас к оврагу, через который переброшен мосток из трёх брёвен, таких тёмных и мокрых, что больше похожи на кости какого-то огромного существа, вросшие в землю. Лира останавливается у края, не торопясь ступать, и концом костяного клинка тычет в ближнее бревно. Дерево отзывается глухим чавкающим звуком.

— Гнилое, — говорит она, не оборачиваясь, и переходит ко второму бревну. Это держит лучше, но она всё равно давит на него несколько раз, проверяя, прежде чем сделать шаг.

Я подхожу ближе, и она тут же вскидывает руку ладонью назад, не глядя на меня.

— Стой здесь. Пойду первой. Если провалюсь, хоть будешь знать, по какой доске не ступать.

В этом нет шутки, по крайней мере, в голосе её не слышно ничего похожего на улыбку. Она ступает на мосток медленно, пробуя вес тела на каждой доске, прежде чем перенести следующую ногу, и клинок у неё в руке всё это время смотрит вниз, будто она готова воткнуть его в дерево, если оно начнёт уходить из-под ног.

Я жду на своём краю, сжимая сук обеими руками, и вдруг из глубины леса, откуда-то слева и сверху, долетает вой.

Звук тот же, что вчера заставил меня забиться под корни, низкий, с переливом, который не похож ни на один крик зверя, что я слышал в своей жизни, будто кто-то тянет расстроенную струну через горло размером с бочку. Он обрывается резко, и наступившая следом тишина давит сильнее самого воя.

Лира замирает на середине мостка, одна нога на весу. Я вижу, как напрягается её спина под кожаной курткой, как голова чуть поворачивается, ловя направление звука, будто у неё там, под спутанными тёмными волосами, спрятан отдельный орган для такого слуха. Она медленно опускает ногу на бревно, не издав ни звука, и так же медленно поднимает свободную руку назад, растопырив пальцы. Замри.

Я замираю. Дышать стараюсь через нос и тише, чем получалось когда-либо в жизни, хотя сердце колотится так, что кажется, его слышно отсюда до того места, откуда донёсся вой. Сук в руках сам собой стискивается крепче, ладони вдруг становятся липкими, и я ловлю себя на мысли, что это не оружие, а просто палка, которую я поднял с земли, и если то, что воет там, за деревьями, решит выйти к оврагу, эта палка не сделает ничего, кроме как сломается о первый же удар.

Лира, не оборачиваясь, скашивает взгляд в мою сторону, и я ловлю этот взгляд на себе, на суке в моих руках, и во взгляде этом читается не страх, а что-то вроде усталого презрения, с каким смотрят на ребёнка, вооружившегося обломком ветки против грозы. Она ничего не говорит. Молчание в эту секунду тяжелее любого слова.

Время тянется так, что я успеваю пересчитать удары собственного пульса в висках: раз, два, три, десять, двадцать, — и вой не повторяется. Он уходит куда-то вбок, теряется среди шелеста листвы и дальнего треска веток, пока совсем не растворяется, оставив после себя только обычные лесные звуки: капель с листьев, скрип стволов, далёкий птичий клёкот где-то над кронами.

Лира выдыхает, и этот выдох у неё долгий, через зубы, будто она держала воздух в груди всё то время, что молчала.

— Ушёл, — говорит она, и в голосе звучит не облегчение, а констатация факта, как если бы речь шла о погоде. Она заканчивает переход через мосток и останавливается на том берегу, поворачиваясь ко мне. — Клановые земли кончаются в двух днях пути отсюда. Дальше — ничья земля. Кланы делят то, что можно поделить: воду, рудники, тропы. А тут делят тварей. Всех, кто под руку попадётся.

Я осторожно ступаю на первое бревно, проверяя его так, как делала она, хотя получается у меня куда более нескладно, и бревно под ногой чуть проседает, будто вот-вот подастся.

— Это была одна из тех тварей, о которых ты говорила? Серьёзнее вчерашней?

— Не знаю, — отвечает она коротко. — Не видела. По голосу не скажу точно, да и не хочу проверять.

Я заканчиваю переход, стараясь не смотреть вниз, в черноту оврага, откуда тянет сырым холодом и чем-то вроде гнилой листвы пополам с землёй, и, оказавшись на той стороне, чувствую, как ноги предательски подрагивают, будто я прошёл не три бревна, а целую милю по канату.

Лира смотрит на меня ещё секунду, потом коротко кивает своим мыслям и трогается дальше по тропе. Но на этот раз что-то меняется: шаг у неё короче, не тот размашистый ход, который задавал темп всё утро и заставлял меня спотыкаться, пытаясь угнаться. Она идёт вровень со мной, чуть впереди, но не отрываясь, будто теперь, после этого воя в лесу, ей важнее знать, что я рядом, а не то, насколько быстро мы доберёмся до цели.

Я ничего не говорю по этому поводу, хотя замечаю, и замечаю ясно: что-то в равновесии между нами сдвинулось, пусть на волос, пусть незаметно для неё самой. Иду следом, стараясь ступать тише, и сук в руке теперь держу не так судорожно, хотя эхо того воя всё ещё стоит где-то глубоко под рёбрами, и я знаю, что не забуду его ещё очень долго.

* * *

Солнце садится медленно, но верно, запутываясь в верхних ветках так, что свет становится рыжим и густым, как разведённый мёд. Я иду следом за Лирой, уже не считая, сколько часов прошло с того мостка через овраг, и в какой-то момент деревья расступаются, и между стволов проступают дерновые крыши — приземистые, заросшие мхом сверху, будто холмы сами решили стать домами.

Запах меняется первым: дым от очагов, навоз, что-то кислое, вроде закисающего молока. Я останавливаюсь невольно, вглядываясь в это первое за два дня свидетельство того, что в мире, кроме меня, зверей и Лиры, есть ещё люди, которые живут обычной жизнью — топят печи, держат скотину, ссорятся из-за ерунды.

Лира не ускоряет шаг к окраине. Наоборот, тормозит у последних деревьев, там, где лес ещё держит нас в тени, а поселение уже видно целиком: десятка два крыш, частокол пониже человеческого роста, дымки над трубами.

— Дальше одна, — говорит она, не оборачиваясь, будто разговаривает с частоколом, а не со мной.

— Почему?

— Потому что ты без клейма. — Она наконец поворачивается, и в её лице читается не раздражение, а что-то вроде расчёта, будто она второй раз за день взвешивает меня на внутренних весах и опять не может решить, сколько я вешу. — Люди здесь привыкли встречать чужаков копьём, а не хлебом. Увидят пустой пояс, услышат, что ты не помнишь, откуда пришёл, — решат, что ты беглый или хуже. Могут и не разбираться, кто ты, а сразу выставить за частокол. Или не выставить.

Последние два слова она произносит тише, и я понимаю, что «не выставить» значит что-то похуже, чем просто ночёвка под открытым небом.

— А ты? Тебя пустят?

— Меня тут знают. — Она дёргает плечом, будто это не стоит даже обсуждения. — Ты — нет. Лучше тебе переждать здесь до утра. Сходишь в кусты, если что, не ходи ближе к частоколу, собаки у них злые и голодные.

Я смотрю на поселение ещё раз, на дымки, на крыши, такие обычные и домашние с виду, и чувствую совершенно детскую обиду, будто меня не пускают на праздник, куда я даже не был толком зван. Но спорить нечем: ни клейма, ни оружия по уму, ни единого довода, кроме того, что я голоден и устал.

Лира тем временем уже идёт в сторону, огибая тропу, и останавливается у покосившегося сарая, вросшего в землю углом, с дырявой дерновой крышей и дверью, которая держится на одной петле, а не на двух, как положено. Внутри, когда она толкает дверь ногой, обнаруживается ворох сена, старая разбитая телега без колеса и запах пыли вперемешку с мышиным.

— Переночуешь здесь. — Она кивает на сено, как хозяйка, показывающая гостю лучшую комнату в доме, хотя интонация у неё ровно противоположная. — Не разводи огонь, не ходи никуда, пока не рассветёт.

Она роется в сумке и достаёт ещё один кусок лепёшки, суёт мне в руки так резко, что я чуть не роняю, — не глядя, не произнося ни слова благодарности в свой адрес, которое я, может, и хотел бы услышать, но явно не дождусь.

— На утро, — говорит она. — Не съешь всё сразу, как в прошлый раз.

Я смотрю на лепёшку, потом на неё, и во мне вдруг поднимается совершенно нелепая в этой ситуации потребность убедиться, что я хоть что-то запомнил правильно за этот бесконечный день.

— Погоди… тебя ведь Лира зовут? Я не ослышался тогда, ночью?

Она смотрит на меня так, будто вопрос кажется ей странным — то ли потому, что ответ очевиден, то ли потому, что её редко переспрашивают о таких простых вещах.

— Лира, — повторяет она коротко, без всякой мягкости в голосе, и на этом явно считает тему закрытой.

Я киваю, повторяю имя про себя ещё раз, будто пытаюсь вбить гвоздь поглубже в память, чтобы не потерялось среди травы не той формы, двух солнц, воя из темноты и всего остального, что обрушилось на меня за эти сутки. Хоть что-то, за что можно держаться — чьё-то имя.

Лира уже разворачивается к выходу из сарая, и в проёме двери, подсвеченная закатом со спины так, что лицо её превращается в тёмный силуэт, она на миг замирает.

— Завтра решим, что с тобой делать, — говорит она, и в голосе нет ни обещания, ни угрозы, одна только усталая констатация, как итог длинного дня, который ей самой дался не легче, чем мне.

И уходит, не оглядываясь больше, в сторону поселения, где уже зажигаются редкие огни за частоколом, а сумерки сгущаются быстро, будто кто-то невидимый гасит мир по частям, начиная с верхушек деревьев.

Я остаюсь один в сарае, сжимая в руке лепёшку и прислушиваясь к тому, как её шаги становятся всё тише, пока совсем не растворяются среди других звуков поселения — лая собак, скрипа ворот, далёкого детского крика. Опускаюсь на сено, чувствуя, как усталость наваливается разом, во всех костях сразу, и впервые за два дня у меня есть крыша над головой, пусть дырявая, пусть чужая, и имя человека, который пока не бросил меня умирать в одиночку.

Я закрываю глаза, и темнота внутри век кажется куда менее страшной, чем та, что снаружи, потому что в этой темноте есть хотя бы одно слово, за которое можно уцепиться — Лира.

Глава 4. Первые правила мира

Свет пробивается сквозь прорехи в крыше узкими жёлтыми полосами, и одна из них ложится прямо мне на глаза. Я просыпаюсь не сразу — тело затекло от сена, плечо, которое задел вчерашний зверь, ноет тупо и ровно, напоминая о себе при каждом вдохе. Где-то снаружи кричит петух, если это вообще петух, а не какая-то местная тварь с похожим голосом.

Я сажусь, нащупываю лепёшку — вторую половину я оставил на утро, хотя вчера хотелось съесть всё разом, и теперь мелкая гордость за это решение греет едва ли не сильнее еды. Отламываю кусок, жую медленно, растягивая, и смотрю в щель между досками на кусок частокола, серого и влажного от ночной росы.

Разбитая телега всё так же стоит в углу, напоминая о себе спицей, торчащей, как сломанное ребро. Я доедаю последний кусок, отряхиваю ладони от крошек и жду, не зная толком, чего жду — то ли рассвета целиком, то ли шагов, то ли хоть какого-то знака, что меня не бросили здесь гнить вместе с этой телегой.

Шаги появляются раньше, чем я готов к ним. Лира идёт быстро, почти зло, и по тому, как она толкает дверь сарая, а не открывает её, я понимаю: разговор у частокола вышел не в мою пользу.

— Ну что, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — пускают?

Она останавливается у входа, скрестив руки, и смотрит мимо меня, на телегу, будто та внезапно стала интереснее моего лица.

— Старейшина сказал то, что я и так знала, — отвечает она. — Нет клейма — нет входа. Хоть сдохни под воротами.

Слово «сдохни» повисает между нами слишком буднично, как будто речь идёт не обо мне, а о бродячей собаке, которую не пустили на порог.

— А если бы я… не знаю, попросил сам? Объяснил?

— Объяснил что? — Она впервые смотрит мне прямо в глаза, и в её взгляде нет насмешки, одна только усталость человека, которому надоело растолковывать очевидное. — Что ты ниоткуда? Что у тебя нет клана, нет оружия своего, нет знака на коже и даже имени такого, которое они слышали хоть раз? Для них это не история про чужака. Для них это значит — шпион, или проклятый, или просто голова, за которую кто-то что-то даст. Выбирай любое, им всё равно.

Я молчу, потому что добавить к этому нечего: она права, и мне нечем крыть эту правоту, кроме как собственным существованием, которое здесь никого не убеждает.

Лира опускает руки, выдыхает тяжело, словно решение далось ей не легче, чем мне — его услышать.

— Пойдёшь со мной, — говорит она. — Дальше.

— Дальше — это куда?

— Куда получится. — Она пожимает плечом так, будто сама не уверена в ответе. — Я не могу оставить тебя здесь. Не потому что жалко, не думай себе лишнего. Оставить тебя тут — всё равно что перерезать горло самой, только руки чище будут. Так уж вышло, что я нашла тебя первой, значит, мне с этим и разбираться.

Я киваю, хотя внутри что-то сжимается от того, как спокойно она произносит про горло, будто это самая обычная вещь на свете, вроде погоды или урожая.

— Ладно, — говорю я, поднимаясь на ноги и чувствуя, как сено сыплется с одежды. — Тогда пока мы идём… у меня вопрос с прошлой ночи остался.

Она уже разворачивается к выходу, и я почти теряю её внимание, но успеваю зацепить словом раньше, чем она шагнёт за порог.

— Ты сказала — уровень. Вчера, когда проверяла меня. Что это значит?

Она замирает в дверном проёме, и свет утра обрисовывает её силуэт чётче, чем вчерашний закат, — я вижу, как напрягаются её плечи, будто вопрос физически неудобен ей, как камешек в сапоге.

— Это долго объяснять, — говорит она, не оборачиваясь.

— У нас, похоже, будет время, раз мы идём вместе.

Она наконец поворачивается, и на её лице написано то самое выражение, с каким смотрят на упрямого ребёнка, который не отстанет, пока не получит ответ, — смесь раздражения и чего-то похожего на смирение.

— Хорошо, — говорит она после паузы, которая тянется ровно столько, чтобы я успел подумать, что получу отказ. — Расскажу. Один раз, пока идём. Не буду повторять дважды и объяснять каждую мелочь, если не понял с первого раза — твоя беда.

— Идёт, — киваю я, и в груди что-то слабо, но отчётливо теплеет, похожее не то на благодарность, не то на облегчение от того, что хотя бы это колесо сдвинулось с места.

Лира закидывает сумку на плечо и шагает за порог сарая, в сторону тропы, уходящей прочь от частокола, и я иду следом, стараясь не отставать, пока утренний свет медленно заливает поляну впереди, обещая если не ответы, то хотя бы начало пути к ним.

* * *

Тропа идёт вдоль кромки джунглей: с одной стороны — стена зелени, густой и влажной, с другой — открытая полоса выжженной солнцем земли, будто кто-то провёл границу линейкой и сжёг всё, что оказалось лишним. Лира держится ближе к деревьям, почти не оглядываясь на меня, и говорит так, словно выталкивает слова против собственной воли.

— Уровень растёт от двух вещей, — начинает она, не замедляя шаг. — Первая — убиваешь тварь, получаешь немного силы. Крысолова какого-нибудь, падальщика, даже простого вредителя с полей. Самое надёжное. И самое медленное.

— Насколько медленное?

— Сто крыс — и ты почувствуешь, что стал чуть крепче. Может, сотня. Может, больше. Зависит от зверя, зависит от тебя.

Я пытаюсь представить это число и не могу — не потому что оно большое, а потому что мне нечем его измерить. У меня в голове нет шкалы для «немного силы», только смутное ощущение собственной слабости, которое я носил с собой последние два дня, как второй рюкзак.

— Вчера, — говорю я, — когда та тварь меня зацепила. Было такое чувство... не боль, а будто что-то толкнуло изнутри. Коротко.

Лира коротко кивает, не глядя на меня.

— Это оно. Задело тебя — получил крупицу. Задел ты её — получил бы больше, если бы убил.

— А если бы убил ту тварь, что меня чуть не сожрала?

— Получил бы ощутимо. Такие звери посильнее крысы.

Я молчу, обдумывая это. Значит, всё, что случилось со мной за эти два дня — голод, страх, скользящий удар по плечу, который до сих пор ноет при каждом резком движении, — всё это не прошло бесследно, просто я не знал, на что смотреть. Будто кто-то вёл счёт у меня за спиной, а мне не показывали табло.

— Хорошо, — говорю я. — Убийство тварей. А второе?

Лира впервые за весь разговор замедляет шаг — не останавливается, но будто спотыкается о собственную мысль. Я вижу, как она на секунду поворачивает голову в сторону джунглей, туда, где тень гуще, и тут же отворачивается обратно.

— Второе сильнее, — говорит она после паузы. — Сильнее — намного. Иногда один раз даёт больше, чем месяц убийств.

— Что это?

— Узоры, — произносит она так, будто само слово неприятно ей на вкус. — Разбросаны по земле, по камням, по стенам пещер. Светятся иногда, иногда просто видны, если приглядеться. Аномалии какие-то. Разгадаешь — получишь скачок. Большой.

Что-то в её голосе меняется, когда она это говорит, — не страх, а что-то более тяжёлое и привычное, похожее на усталость человека, который объясняет правило, из-за которого уже кого-то потерял. Я хочу спросить, что значит «разгадаешь», но она уже обрывает сама себя, прибавляя шаг, будто пытается оставить тему позади вместе с лишним десятком шагов.