Тени над Крио

Тени над Крио

Глава 1. Лужа под напряжением

Будильник орёт в третий раз. Я давлю на кнопку заспанной рукой, промахиваюсь, попадаю по стакану — он падает на пол, но не разбивается, просто катится и упирается в ножку кровати. Шесть утра. За окном ещё темно, только фонарь на парковке мигает жёлтым, будто сам не уверен, стоит ли вообще светить.

Лежу ещё секунд десять, глядя в потолок с разводом от протечки, который я так и не удосужился замазать. Форма развода напоминает мне что-то вроде карты несуществующей страны. Вчера я уже думал об этом, и позавчера тоже. Хорошая примета — когда единственное развлечение в жизни это трещина на потолке.

Встаю, иду на кухню, и там на столе всё как вчера оставил: кастрюля с присохшей к стенкам лапшой, вилка торчит из неё, будто флаг на вершине. Рядом конверт от энергетической компании, розовый, с жирной красной полосой сверху — «ПРОСРОЧЕНО». Я его не открываю. Я и так знаю сумму, она у меня в голове сидит крепче, чем таблица умножения.

Наливаю воды, пью прямо из кружки, не споласкивая — какая разница. Лапшу выбрасываю в мусорное ведро, кастрюлю оставляю в раковине, пускай отмокает, может быть завтра руки дойдут. Или послезавтра.

В прихожей у меня висит рабочая куртка, синяя, с вышитым на груди логотипом автосервиса, который уже наполовину облез, остались только буквы «АВТО», а дальше нечитаемое пятно. Куртка пахнет машинным маслом так плотно, что запах, кажется, въелся не в ткань, а в саму мою кожу. Надеваю её, застёгиваю до горла, потому что на улице холодно и дождливо, судя по звуку за окном.

Зеркало в прихожей треснуло ещё полгода назад, когда я уронил на него полку с обувью. Трещина идёт через всё лицо наискось, и в отражении я выгляжу как будто меня собрали из двух разных людей: один устал чуть больше другого. Под глазами тёмные полукружья, щетина отросла неровно, волосы торчат в сторону, как у человека, который спал в лучшем случае четыре часа. Я и спал четыре часа. Может, три с половиной.

— Красавец, — говорю себе вслух, без всякой иронии, просто чтобы услышать голос в тишине квартиры.

Считаю дни до зарплаты, загибая пальцы на кухне, уже на ходу, потому что опаздывать нельзя, начальник и так смотрит на меня, как на лишнюю деталь в моторе, которую давно пора выкинуть. Получается двенадцать дней. Двенадцать дней до зарплаты, и ещё минус аренда, минус та просрочка за свет, минус то, что я занял у соседа на той неделе. В сумме выходит, что денег снова не хватит. Не хватит даже на то, чтобы просто дотянуть, не говоря уже о том, чтобы вздохнуть спокойно.

Было время, я считал это временным. Поработаю немного, накоплю, перейду куда-то получше. Теперь я просто считаю дни, без всякой надежды, что они приведут к чему-то другому, кроме следующего месяца с той же лапшой и тем же конвертом.

Выхожу из квартиры, запираю дверь на два оборота, хотя красть у меня нечего, разве что старый телевизор и те самые полтрещины зеркала. На лестнице пахнет сыростью и чьей-то вчерашней готовкой, кажется, жарили рыбу. Спускаюсь на первый этаж, толкаю дверь подъезда плечом, потому что она вечно заедает, и выхожу под мелкий дождь.

Дождь не сильный, но противный, из тех, что моросит часами и пропитывает одежду насквозь, прежде чем ты успеваешь это заметить. Подворачиваю капюшон куртки, засовываю руки в карманы. На остановке через дорогу стоит маршрутка, водитель курит, облокотившись на открытую дверь, но я прохожу мимо, не глядя в ту сторону. Два часа назад я уже пересчитал мелочь в кармане куртки, там хватит разве что на хлеб, если повезёт, на хлеб и что-нибудь к нему.

До гаража идти минут сорок, если шагать быстро, не оглядываясь на лужи и не обходя их по-человечески, а просто перепрыгивая, когда получается, или шлёпая прямо через них, когда не получается. Улицы в этот час почти пустые, редкие машины проезжают, расплёскивая воду из-под колёс, и каждый раз я отступаю на полшага в сторону, привычно, без раздражения уже — просто рефлекс человека, который слишком много раз промокал таким образом.

Небо серое, без единого просвета, будто кто-то натянул сверху мокрую тряпку и забыл её снять. Я иду, опустив голову, и думаю ни о чём конкретном — просто перебираю в голове список того, что нужно успеть за смену: заменить тормозные колодки на той синей "девятке", проверить проводку у грузовика, который начальник обещал клиенту ещё на той неделе, а потом ещё эта лужа у входа в гараж, которую давно пора засыпать, потому что она разрослась после вчерашнего ливня чуть ли не на половину двора.

Капюшон сползает, дождь попадает за шиворот, холодная капля скатывается вдоль спины, и я дёргаю плечом, но поправлять не тороплюсь — какая разница, всё равно вымокну до нитки, пока дойду. Гараж уже виднеется в конце улицы, низкое серое здание с ржавой вывеской, и я прибавляю шагу, потому что знаю: опоздание — это разговор, которого мне сегодня хочется меньше всего на свете.

* * *

Гараж встречает меня скрежетом металла и запахом солярки — дверь ещё не закрылась за спиной, а Серёга уже кричит через весь бокс:

— О, явление Христа народу! Полшестого на часах, между прочим.

— Пять минут, Серёг. Пять.

— А я и говорю: явление. Опоздавшего Христа.

Серёга Бочков стоит возле подъёмника, крутит в руках ключ на семнадцать, и с него капает — не то дождь, не то пот, по жаре этого не отличить, а сейчас, в октябре, значит точно дождь, успел зацепить, пока бежал от остановки. Куртка на нём такая же, как у меня, только ещё более масляная, будто он в ней спит.

Стягиваю капюшон, вешаю куртку на крюк у входа, рядом с десятком таких же засаленных роб, и иду мимо верстака, где дядя Толя что-то выписывает в замызганный журнал, не поднимая головы.

— Марик, — говорит он, не отрываясь от бумаги. — Видишь, сколько там во дворе стоит? Выглядываю в приоткрытые ворота. Три машины, одна за другой, как в очереди за зарплатой: синяя "девятка", грузовик с помятым бортом и ещё какой-то универсал, который я вижу впервые.

— Вижу.

— Вот и шевелись. Клиент по грузовику звонил уже два раза, обещал приехать к обеду.

— Понял, дядь Толь.

Он всё-таки поднимает голову, смотрит на меня исподлобья, и в этом взгляде ровно столько усталости, сколько у меня самого, может, даже больше — ему эту контору десять лет тянуть, не мне. Коротко кивает на "девятку" и утыкается обратно в журнал.

Лезу под машину первым делом — прокладка поддона потекла ещё с прошлой недели, хозяин обещал приехать за ней с утра, значит, с утра и делать. Ложусь на тележку, Серёга подкатывает рядом свою, устраивается под грузовиком через два метра от меня, и некоторое время мы просто сопим в темноте, звякая ключами.

— Слушай, — доносится его голос, — а если я вот накоплю на отпуск, да махну куда-нибудь, где тепло. Прям вот решу и махну.

— Накопишь, ага.

— А чего? Отложу по чуть-чуть.

— Серёг, у тебя зарплата та же, что у меня. Ты её себе отложишь или жене отдашь?

Он фыркает где-то под грузовиком, и слышно, как звякает отвёртка об пол.

— Вот ты вредный тип. Я ж мечтаю, а ты сразу с цифрами лезешь.

— Я реалист.

— Реалист он. Тебе б тоже помечтать не мешало, а то ходишь смурной, как этот дождь на улице.

Отвечаю не сразу — прокладка не хочет отходить от поддона, прикипела намертво, приходится давить сильнее, чем надо, и костяшки скользят по металлу, оставляя на них чёрную полосу масла.

— Мечтать дорого стоит, Серёг. Я лучше прокладку поменяю.

— Философ.

Дождь за это время успел усилиться: сначала был просто шум по крыше, ровный, привычный, а теперь в него вплетается ещё один звук — частое дробное капанье, не с крыши в общем смысле, а в одной конкретной точке. Высовываю голову из-под машины, смотрю в сторону дальней стены, где тянется старая проводка, всё ещё советская, судя по виду изоляции, растрескавшейся и пожелтевшей. Там, прямо под щитком, на бетонном полу уже набралась лужица, и с потолка в неё бьёт тонкая, но упорная струйка.

— Опять течёт, — говорю я скорее себе, чем Серёге.

Он высовывается из-под грузовика, щурится в ту же сторону.

— Второй год течёт. Дядь Толь, крыша!

Анатолий выходит из своей конторки — комнатушки, отгороженной от бокса куском фанеры и застеклённой дверью, — вытирает руки тряпкой и смотрит на лужу с таким видом, будто она лично его обидела.

— После смены гляну, — бросает он, махнув рукой в сторону течи, как отгоняют назойливую муху. — Сейчас не до того, клиенты ждут.

— А если током кого шарахнет? — всё же уточняет Серёга, без особого, впрочем, напора — так, для порядка.

— Шарахнет — так доложите мне, тогда и погляжу, — отрезает дядя Толя и, не дожидаясь ответа, скрывается обратно за фанерной дверью, оставляя после себя запах табака и сырости.

Серёга переглядывается со мной, пожимает плечами и снова лезет под грузовик.

— Начальство, — бормочет он оттуда. — Всегда знает, когда не до того.

Я смотрю ещё секунду на лужицу у щитка, на то, как она медленно расползается по растрескавшемуся бетону в сторону прохода, и возвращаюсь под "девятку" — прокладка сама себя не поменяет, а до обеда ещё грузовик и этот неизвестный универсал.

* * *

Прокладку я всё-таки одолел, и к четырём часам под «девяткой» остаётся только собрать, что раскидал. Дождь за это время набирает силу, бьёт по крыше гаража уже не ровным шумом, а каким-то остервенелым дробом, и там, в углу, у старого щитка, лужа успела разрастись — не лужица, а настоящее озерцо с рваными краями, расползающееся по трещинам бетона.

Выбираюсь из-под машины, разгибаю спину, и та отзывается тупым тянущим хрустом где-то в районе поясницы. Вытираю руки ветошью, иду мимо щитка к инструментальному столу за новым ключом и краем глаза замечаю то, чего раньше не видел под этим углом: старый удлинитель, обмотанный синей изолентой в нескольких местах, лежит прямо у края лужи, и в одном месте изолента отошла совсем, оголив жилу. Провод тонкий, почти незаметный среди прочего хлама у стены, но именно туда с потолка методично бьёт капля за каплей, и каждая расходится по воде кругами, которые доходят почти до самого удлинителя.

Останавливаюсь на секунду, смотрю на это. Где-то в затылке шевелится мысль простая, как инструкция по технике безопасности, которую все проходили и все забыли: вода и ток вместе не дружат. Надо бы отодвинуть удлинитель подальше, или хотя бы сказать дяде Толе ещё раз, настойчивее, чем Серёга в прошлый раз.

— Марик, подсоби! — кричит Серёга от универсала, который как раз закатили на яму. — Капот заклинило, зараза, один не разгибаю.

Поворачиваю голову в его сторону — он там правда корячится, упираясь коленом в бампер, и капот топорщится под неправильным углом, как будто его перекосило при аварии. Смотрю снова на лужу у щитка. У дальнего края бокса между тем уже стоит клиент, мужик в кожаной куртке, нетерпеливо позвякивает ключами от своей отремонтированной «девятки» и явно ждёт, когда ему скажут забирать.

— Готова машина? — спрашивает он, не особо интересуясь, кому адресован вопрос.

— Готова, готова, — отзываюсь я, вытирая руки уже на ходу. — Сейчас подпишем бумаги, и забирайте.

Мысль про удлинитель на секунду отходит в сторону, уступая место более срочному: бумаги, подпись, ключи, и бегом к Серёге с капотом. Краем сознания успеваю зацепить одно соображение — здесь, в этом углу, и раньше текло, и провод этот старый висит годами, обмотанный изолентой в палец слоем, и ничего ведь не случалось. Дядя Толя прав в своей лени: не до того сейчас, и завтра тоже скорее всего будет не до того, и через неделю. Крыша течёт второй год, как сказал Серёга, а щиток стоит на месте, и никого ещё не шарахнуло.

Подписываю клиенту бумаги, киваю, желаю счастливого пути, запираю за ним дверь бокса, и только тогда бегу к Серёге, подсовываю пальцы под край капота рядом с его руками.

— Давай на счёт три, — говорю я. — Раз, два...

Капот поддаётся с противным скрежетом, и Серёга облегчённо выдыхает, отряхивая ладони.

— Вот спасибо. А то я уже думал, тут заводом приварило.

— Универсал этот — одно расстройство, — говорю я, разглядывая мотор. — Чей вообще?

— Да мужик какой-то забрёл, говорит, сосед посоветовал. Толь сказал, принимать, деньги не лишние.

Смена после этого тянется как резиновая, минута за минутой, без просвета. Я меняю масло в универсале, потом подкручиваю что-то в «Ладе», которая появилась уже ближе к вечеру, слушаю, как Серёга бубнит себе под нос песню с радио, которое включает хозяин в конторке на полную громкость, когда клиентов нет. Руки у меня гудят от усталости, костяшки саднят там, где содрал о металл поддона, а ещё хочется есть, хотя знаю, что дома, кроме вчерашней лапши, ничего не найду.

Про лужу у щитка вспоминаю ещё раз, уже ближе к концу смены, когда прохожу мимо с ведром грязной воды — выливаю его в сток у дальней стены и невольно смотрю туда снова. Лужа никуда не делась, капля так же мерно бьёт с потолка, оголённый провод так же лежит у самой кромки воды. Но сейчас уже почти шесть, смена заканчивается, Серёга переодевается у шкафчика, собираясь домой к жене и обещанному борщу, а я думаю только об одном: о горячем душе, о диване и о том, чтобы хоть на несколько часов забыть про запах машинного масла.

«Завтра скажу Толе ещё раз, построже», — решаю я, в последний раз скользнув взглядом по углу с проводкой, и иду мыть руки перед уходом.

* * *

Мою руку хлопает по плечу — это Серёга, уже в куртке, с рюкзаком наперевес.

— Я побежал, Марик. Светка ждёт, борщ стынет. Закроешь сам?

— Закрою, — говорю я, хотя внутри ворчу: опять я.

Дядя Толя выходит следом из конторки, на ходу выключая радио, и бросает мне связку ключей от ворот почти не глядя.

— Свет погасишь, рубильник вниз, ворота на оба засова. Утром не проспи.

— Не просплю, — отвечаю ему в спину, но он уже за дверью, и голос тонет в шуме дождя снаружи.

Дверь хлопает, и голоса обоих исчезают в шорохе ливня. Остаюсь один в гараже, и впервые за весь день становится по-настоящему тихо, если не считать воды, которая барабанит по жестяной крыше с таким остервенением, будто решила за ночь смыть весь город. Я всегда закрываю за всеми — самый молодой, значит, и самый обязанный. Серёга старше на пять лет, у него жена и борщ, а у меня только пустая квартира и лапша, так что вроде как и спешить некуда.

Иду вдоль верстака, выключаю лампы по одной. С каждой погасшей гараж темнеет, тени от инструментов на стенах вытягиваются и становятся длиннее, чем сами инструменты. Пахнет мокрым бетоном, машинным маслом и чем-то ещё — тем особым сырым духом, который появляется, когда вода находит щель в крыше и начинает жить в помещении своей жизнью. Дождь будто усилился именно сейчас, когда я остался один, будто ему только того и надо было, чтобы не было свидетелей.

Под ногами хрустит рассыпанная шайба, я чуть не оступаюсь о гаечный ключ, который кто-то — скорее всего я сам — бросил посреди прохода вместо того, чтобы убрать в ящик. Нагибаюсь, подбираю, кладу на верстак, хотя мог бы оставить до утра. Привычка. Дядя Толя не любит бардак, даже если сам же сегодня бросил тряпку на пол и забыл.

Рубильник в дальнем углу, там же, где и щиток с проводкой, которую давно пора менять и давно никто не меняет. Иду туда через весь бокс, обходя машину, которую Серёга так и не успел закатить обратно к стене, задеваю плечом свисающий со стеллажа шланг, он качается и бьётся о металл с глухим звуком.

Лужа у стены за день разрослась ещё сильнее. Теперь она занимает едва ли не половину прохода, тёмная, маслянисто блестящая в свете последней непогашенной лампочки под потолком. Та лампочка болтается на длинном шнуре и от сквозняка через щель в воротах чуть покачивается, и вместе с ней покачивается отражение в воде — жёлтое пятно дрожит, расплывается, собирается снова.

Останавливаюсь на границе лужи, разглядывая её. Вспоминаю, что хотел сказать Толе ещё раз, построже. Не сказал. Ладно, думаю, завтра. Сейчас надо просто обойти воду и дотянуться до рычага рубильника, который торчит из серого железного ящика чуть выше уровня глаз, в полуметре от того самого удлинителя, что намотан изолентой в палец толщиной и всё равно щерится голой проволокой там, где изолента давно перестала держаться.

Присматриваюсь, куда ступить, чтобы не замочить ботинки, которые и так весь день были сырыми. Справа — сухой пятачок бетона, слева — лужа, дотягивающаяся почти до стены. Делаю шаг вбок, обходя воду по кромке, тяну руку к рычагу. До него ещё сантиметров тридцать, и я тянусь сильнее, привстаю на носки, и в этот момент нога соскальзывает с мокрого от уже начавшей скапливаться капели бетона.

Ботинок въезжает прямо в воду, брызги летят на штанину, и я инстинктивно опускаю взгляд вниз — туда, где из воды, у самой моей ноги, торчит кончик провода, с которого давным-давно слезла изоляция. Последнее, что успеваю подумать перед тем, как рука касается холодного металла рубильника: надо было сказать Толе ещё раз. Построже.

* * *

Боль приходит раньше, чем мысль о боли. Ногу будто насквозь прошивает раскалённым гвоздём, снизу вверх, от пятки к колену, и дальше, в бедро, в пах, в живот, пока всё тело не становится одним туго натянутым тросом. Пальцы на руке, ещё секунду назад тянувшиеся к рычагу, сжимаются сами собой, ногти впиваются в ладонь, и я не чувствую этой боли вовсе, она тонет в той, другой, которая накрывает всё разом.

Хочу закричать и не могу. Челюсть сводит так, что зубы скрежещут друг о друга, язык зажат где-то между ними, в ушах нарастает плотный низкий гул, будто кто-то поднёс к голове гудящий трансформатор и держит там. Свет единственной лампочки под потолком вдруг взрывается, расползается по глазам длинными белыми полосами, и я уже не понимаю, горит ли она ещё или это просто искры у меня внутри черепа.

Пытаюсь отдёрнуть ногу из воды — приказываю себе отдёрнуть, явственно, будто кричу внутри самому себе: убери ногу, убери, — но тело не слушается команды, словно провода между головой и ступнёй кто-то перерезал. Колени подкашиваются, я чувствую, как тяжесть тела смещается вперёд, но вместо падения — странная тягучая задержка, будто воздух загустел и держит меня на весу чуть дольше, чем должен.

В нос бьёт запах палёного — не дерева, не бумаги, а чего-то более едкого, химического, как подгоревшая изолента на батарее. Рот наполняется металлическим привкусом, тяжёлым, будто я прикусил язык или лизнул старую монету. Эти два ощущения — вонь гари и вкус металла во рту — почему-то врезаются отчётливее всего остального, ярче самой боли, будто мозг в последний момент решил зацепиться хоть за что-то конкретное, прежде чем всё расплывётся.

Пол гаража несётся навстречу — вижу его краем глаза, серый бетон в масляных разводах, рассыпанную шайбу рядом с ногой, ту самую, что я чуть не раздавил минуту назад. Жду удара. Жду, что сейчас затылок врежется в этот бетон и боль станет ещё одной, добавочной, к той, что уже есть.

Удара нет.

Вместо него — темнота, наплывающая не снаружи, а изнутри, будто кто-то медленно закручивает фитиль лампы внутри черепа. Звон в ушах становится глуше, дальше, словно я проваливаюсь сквозь него, а не сквозь пол. Запах гари и палёной проводки тоже отступает, растворяется, и на мгновение мне кажется, что я падаю не вниз, а в стороны, во все стороны разом, в густую вязкую черноту без верха и низа.

Последняя связная мысль — не о боли, не о токе, не о рубильнике. Я думаю о Толе, о том, что надо было сказать ему ещё раз про провод, построже, прямо в лицо, а не махнуть рукой и оставить на завтра. Мысль разваливается на середине, будто кто-то выдернул из-под неё опору.

Дальше нет ни пола, ни гаража, ни звука дождя по жестяной крыше. Есть только падение — без дна, без конца, без единой точки опоры, в черноту настолько полную, что в ней не остаётся даже меня самого.

Глава 2. Пустой лист персонажа

Лицо щекочет что-то жёсткое, колючее у самой щеки. Открываю глаза — и первое, что вижу, это стебель травы в палец толщиной, срезанный снизу тенью и такой близкий, что он выглядит стволом дерева, а не былинкой. Пахнет от земли странно: не сырой землёй гаражного двора, не бензином, не прелью, а чем-то сладковато-пряным, будто кто-то раздавил горсть незнакомых специй прямо под носом.

Моргаю. Трава не становится привычнее. Стебли стоят плотными пучками, широкие, с острым рубчатым краем, и каждый отливает сизым, как лезвие старого ножа. Вдыхаю глубже, стараясь понять, не снится ли мне чья-то оранжерея, но запах только крепнет, липнет к горлу.

Приподнимаюсь на локтях. Плечи ломит, будто я всю ночь проспал на бетонном полу, и где-то глубоко под кожей ещё сидит тупое воспоминание о рывке, который прошёл через тело насквозь. Сажусь — через силу, кривясь, — и наконец поднимаю голову к небу.

Неба там нет. То есть небо есть, но оно неправильное — слишком белёсое у горизонта и густо-лиловое ближе к зениту, будто кто-то плохо смешал краски и забыл растереть границу. Светило висит низко, почти у самой кромки поля, большое, непривычно крупное, цветом ближе к меди, чем к золоту солнца. Не разберу, встаёт оно или садится. Тени от травы ложатся в сторону, которая у меня в голове не вяжется ни с утром, ни с вечером.

Пытаюсь зацепиться за последнее, что помню. Гараж. Лужа у верстака. Толя кричал что-то с другого конца, не расслышал. Нога в воде, и дальше — рывок, от которого свело челюсть, и запах палёной проводки, и бетонный пол, несущийся навстречу. Боль была такая, что казалось, она останется со мной навсегда, въестся в кости. Сейчас в теле нет ничего похожего, ни ожога, ни ломоты в суставах, только странная лёгкая оглушённость, будто после долгого сна в неудобной позе. Проверяю ладонь, ту самую, которой держался за мокрый кабель, — кожа чистая, без следа.

Между гаражом и этим полем — провал. Не темнота, которую помню при падении, а просто ничего, пустой лист, как будто вырвали страницу из книги и склеили края так аккуратно, что швов не видно.

И в этой пустоте, там, где должна быть хоть какая-то мысль, вдруг проступает ощущение — без слов, без картинки, просто сухая зарубка где-то под лбом, как цифра, вытатуированная изнутри черепа: первый уровень.

Не голос. Никто мне этого не сказал. Просто знание берётся из ниоткуда и садится в голову ровно, как ключ в замок, будто оно всегда там было, просто я раньше не смотрел в ту сторону. Первый уровень. Чей? Мой. Откуда я это знаю? Не знаю. Знаю — и всё.

Трогаю лоб, будто там можно нащупать трещину, через которую это просочилось. Ничего, кроме испарины.

— Так, — говорю вслух, и собственный голос звучит слишком громко среди этой тишины, без привычного гула машин, без капель с жестяной крыши. — Так, спокойно.

Оглядываюсь в поисках хоть чего-то знакомого. Асфальта нет. Проводов нет. Нет ни забора гаражного кооператива, ни горы покрышек у соседнего бокса, ни даже намёка на дорогу. Вокруг — поле этой жёсткой сизой травы, которое тянется до самого горизонта, и больше ничего: ни столба, ни дерева, ни крыши. Ветер идёт широкими полосами, пригибая стебли волнами, и в этом ветре нет городского запаха пыли и выхлопа — только та же пряная сладость земли и что-то морозное, присланное издалека, будто за много километров отсюда лежит снег.

Проверяю карманы — глупо, по привычке, как будто телефон или зажигалка объяснят мне больше, чем трава под ногами. Карманы пустые. Не в смысле, что я что-то выронил — их просто нет, вместе с рабочей курткой, в которой я стоял у верстака. На мне что-то вроде грубой холщовой рубахи, не моей, и штаны из той же плотной ткани, и я даже не успеваю удивиться этому как следует, потому что сильнее бьёт другое: я не помню, как переодевался. Руки сами ощупывают пояс, живот, грудь — не ищу раны, просто хочу убедиться, что это тело ещё моё, что оно не предало меня где-то по пути.

Пробую подняться, но ноги не держат так, как должны, и я сползаю обратно на траву, уже сидя, обхватив колени руками. Сижу так долго, слушая, как ветер гонит волны по полю, и жду — чего-то знакомого, звука мотора вдалеке, голоса Толи, скрипа ворот гаража. Жду будильника, который должен прозвенеть и вытащить меня из этого слишком подробного, слишком пахнущего и слишком холодного сна.

Будильника нет.

Светило так и висит на одном месте, не двигаясь, будто мир вокруг держит дыхание вместе со мной, и постепенно до меня доходит то, что до этой минуты не хотело укладываться в голове целиком: это не обморок. Не тот сон, что кончается резким вдохом и потолком спальни над головой. Я сижу в чужой траве под чужим небом, с чужим знанием о каком-то первом уровне, вживлённым в череп без спроса, и обратной дороги отсюда, кажется, попросту нет.

* * *

Рука сама лезет в карман — и натыкается на грубую ткань чужой рубахи, под которой нет ни одного привычного шва. Куртки больше нет, а с ней и всего, что было в её карманах: ключа от гаражного бокса с отломанным зубцом, горсти мелочи, которую я собирал на обед. Пальцы всё равно обшаривают пояс, бёдра, грудь — память тела упрямее памяти головы, она ищет вес ключа там, где его быть не может. Ключ остался в другом мире, вместе с верстаком, с Толиком, с лужей под проводом. Здесь у меня нет ничего, кроме этой рубахи и травы под пальцами.