Тени над Крио

Сижу ещё немного, глядя в одну точку, а потом вспоминаю про ту штуку в голове — про зарубку, про «первый уровень». Закрываю глаза, будто это поможет сосредоточиться, хотя всё равно не знаю, на чём именно. Просто тяну внимание внутрь, туда, откуда вылезло то знание, — и натыкаюсь на что-то ещё.

Оно похоже на лист бумаги, который держат передо мной в темноте: чувствуется его край, его ровные линии, но ни одна буква не проступает. Я будто стою перед формуляром, где сверху жирно выведено «уровень: 1», а дальше — пустые графы, одна под другой, без подписей. Не знаю, сколько их. Пробую всмотреться пристальнее — ничего не происходит, кроме того, что голова начинает ныть, как от слишком долгого взгляда на мелкий шрифт.

— Так. Статы, — говорю вслух, и сам слышу, насколько глупо это звучит посреди пустого поля. — Характеристики. Покажи характеристики.

Тишина. Ветер гонит волну по траве, где-то вдалеке скрипит — то ли стебель о стебель, то ли вовсе показалось. Лист в голове не шевелится, пустые графы остаются пустыми, никакой подсказчик не спешит нашёптывать мне, что делать дальше. Пробую другое слово:

— Инвентарь.

Ничего. Пробую «силу», «здоровье», даже по-дурацки — «помощь», как будто где-то рядом сидит оператор горячей линии и ждёт кодового слова. Молчание такое плотное, что в нём слышно собственное дыхание и стук крови в ушах. Никто не отвечает. Никакого голоса свыше, никакой подсказки мелким шрифтом в углу зрения, никакого туториала с мигающей стрелкой — ничего из того, что, по идее, должно появляться, если уж тебе выдали «уровень» вместе с пустым листом вместо документов.

Вот тут до меня доходит — не резко, а медленно, как доходит холод через мокрый ботинок, — что инструкции не будет. Никто не придёт и не объяснит правил. Здесь просто есть я, трава, небо не на своём месте и ощущение первого уровня, засевшее в черепе без спросу, как заноза, которую не вытащить. Всё остальное мне придётся выяснять самому, на собственной шкуре, и шкура эта, судя по всему, единственное, что у меня осталось целым.

Пробую встать. Ноги затекли сильнее, чем я думал, — будто просидел на них не минуту, а час, — и первые секунды я стою, покачиваясь, вцепившись одной рукой в воздух рядом с собой, хотя опереться там не на что. Колени гудят, в ступнях покалывает, когда кровь возвращается в пальцы. Жду, пока это пройдёт, и только потом поднимаю голову, чтобы оглядеться уже стоя, а не сидя — так хотя бы видно дальше собственных колен.

Горизонт со всех сторон одинаково пуст. Ни дороги, ни столба, ни крыши — только пологие холмы, покрытые той же жёсткой сизой травой, перекатывающиеся один за другим, будто кто-то бросил на землю мятую простыню. С одной стороны холмы чуть выше, почти сливаются с небом; с другой — опускаются в низину, где трава темнеет и переходит во что-то более плотное. Присматриваюсь — это лес, хотя слово «лес» тут, кажется, тоже не совсем подходящее. Деревья стоят слишком ровно, почти как частокол, кроны у них не круглые и не острые, а сплющенные сверху, будто придавленные чем-то тяжёлым. До леса идти долго — может, час, может, три, я давно разучился на глаз определять расстояние по степи, а уж по этой траве и подавно.

Больше ничего нет. Ни дыма над холмами, ни звука, похожего на человеческий, ни единой приметы, что где-то поблизости живёт хоть одна живая душа. Стоять на месте и ждать, что это решится само, — такая же бессмыслица, как звать несуществующие характеристики вслух. Лес — хотя бы направление. Хоть что-то, что можно назвать целью, пока других целей не придумано.

Делаю первый шаг, и трава хрустит под ногой жёстче, чем должна бы, оставляя на штанине мутный зеленоватый след. Оглядываюсь напоследок — туда, где сидел, — будто в траве должен остаться отпечаток моей прежней жизни, вмятина в форме гаража и будильника. Вмятины нет, только примятый круг стеблей, который через минуту выпрямится и забудет, что я здесь вообще был.

Иду к лесу, и единственное, что держится в голове яснее любой мысли, — ровная, спокойная зарубка под черепом: первый уровень. Больше ничего мне это не объясняет. Но хотя бы не отпускает.

* * *

Лес не приближается так быстро, как хотелось бы: холмы обманывают расстояние, каждый следующий гребень открывает за собой ещё один, точно такой же, и только часа через три сизая трава под ногами начинает редеть, уступая место чему-то более похожему на подлесок. К этому времени голод уже не напоминание, а требование. Сначала это было просто пустое место под рёбрами, с которым я мирился ещё в гараже — не до обеда, потом не до ужина. Теперь это тупая, настойчивая боль, которая вцепляется изнутри и не отпускает ни на шаг, напоминая о себе с каждым вдохом.

Я пробую думать о чём-то другом. Не получается. Голод в чужом мире устроен точно так же, как в своём, — он не делает скидок на то, что я не понимаю, где нахожусь.

На опушке, там, где трава окончательно сдаётся кустарнику, нахожу заросли с мелкими тёмно-синими ягодами. Кусты невысокие, колючие, листья узкие и жёсткие, будто вырезаны из жести, а ягоды висят гроздьями, плотными, с восковым налётом — так и просятся в рот. Я замираю перед ними дольше, чем следовало бы человеку, у которого внутри всё воет от голода.

— Ну и что мне с вами делать, — говорю вслух, просто чтобы услышать собственный голос в этой тишине.

Ягоды молчат. Никакой подписи под кустом, никакой зарубки в голове рядом с «первым уровнем», которая подсказала бы: съедобно или нет. Я пытаюсь вспомнить хоть что-то из прежней жизни — передачи про выживание, у которых по телевизору смотрел краем глаза, пока ел бутерброд на кухне. Там вроде говорили: если птицы клюют — можно. Если сок ягоды оставляет пятно, похожее на кровь, — нельзя. Что-то в этом духе. Ни одной птицы рядом нет, проверить не на ком.

Руку протягиваю и отдёргиваю дважды. С одной стороны — яд, судороги, смерть в одиночестве среди чужой травы, никто даже не узнает, как это случилось. С другой — голод, который уже не просто мешает, а размывает мысли, делает шаги короче и тяжелее. Я стою перед кустом, как перед развилкой, где оба пути ведут вниз, просто с разной скоростью.

— Съем — может, сдохну. Не съем — точно сдохну, только дольше, — бормочу себе под нос, и от звука собственного голоса почему-то становится чуть спокойнее.

Срываю несколько ягод, катаю между пальцами. Кожица плотная, под ней — мягкая мякоть, сок окрашивает подушечки пальцев в густой фиолетовый. Запах слабый, кисловатый, ничего пугающего. Закрываю глаза и кладу одну в рот.

Вкус вяжущий, резкий, напоминает недозрелую смородину — ту самую, которую в детстве рвали с куста у соседского забора и тут же сплёвывали, потому что оскомина сводила челюсть. Ничего похожего на горечь или жжение, которых я боялся. Глотаю, замираю, слушаю себя изнутри так внимательно, будто можно услышать яд, если он решит начать действовать.

Секунды тянутся медленно. Считаю удары сердца — раз, два, три, — потому что больше считать нечего, часов нет, а время здесь течёт как-то неправильно, то ли быстрее, то ли медленнее, чем должно. На пятидесятом ударе ничего не происходит: ни тошноты, ни жжения в горле, ни головокружения. Просто кисловатый привкус во рту и голод, который чуть отступил, но не ушёл.

Жду ещё немного, уже не считая, просто вслушиваясь в тело. Руки не дрожат сильнее обычного. Живот не скручивает. Дышится ровно. То ли повезло, то ли ягоды и правда безобидны, то ли яд в них такой, что действует не сразу, а через час или день, когда я уже уйду далеко и не свяжу одно с другим. Об этом думать не хочется.

Срываю ещё горсть, уже смелее, набиваю карман куртки — тот самый, где лежит ключ от гаража и мелочь, которой тут цена ноль. Горсть за горстью, пока пальцы не становятся фиолетовыми по самые костяшки, а под кустом не остаётся заметной прорехи в листве.

Всё это время где-то на краю сознания я жду хоть какого-то отклика от того пустого листа, что завис рядом с мыслями с самого пробуждения. Жду, что вместе с глотком появится хоть строчка, хоть цифра, хоть ощущение, будто что-то засчиталось — так же, как засчиталось ощущение первого уровня. Ничего. Лист остаётся таким же немым, как был, — ни отметки о еде, ни подсказки, съедобно оно было или нет, ни намёка, прибавилось ли во мне хоть что-то за эти полчаса страха перед кустом.

Я совсем один в этой догадке, и от этого голод, который чуть отступил, тут же возвращается с другой стороны — уже не в животе, а где-то под рёбрами, ближе к сердцу. Если здесь никто не подскажет, съедобна ягода или нет, живу я дальше или нет — тогда, выходит, и во всём остальном придётся разбираться так же: на ощупь, по чужому кусту, по собственному страху, без единой зарубки в голове, кроме той, что уже есть.

Поднимаюсь, отряхиваю колени и иду дальше, вдоль опушки, туда, где деревья смыкаются плотнее, а свет между ними становится реже.

* * *

Шорох сзади, в подлеске, короткий и сухой, как будто кто-то смял ворох сена одним движением. Я не успеваю обернуться полностью — тело разворачивается само, быстрее, чем мысль добирается до слова «опасность».

Зверь вылетает из зарослей низко над землёй, шерсть на загривке торчит колючими иглами, как у взбесившегося ежа, только весь он размером с крупную собаку, а пасть распахнута так широко, что кажется, будто голова раскалывается надвое. Зубы мелкие, частые, в два ряда. Глаз почти не видно за шерстью, только два влажных блика.

Отшатываюсь, нога подворачивается на кочке, и я чуть не сажусь на землю, но рука уже шарит рядом сама, без команды — хватает первое, что попадается под пальцы. Толстый сук, обломанный у комля, шершавый, тяжелее, чем кажется на вид. Поднимаю его перед собой обеими руками, как будто это что-то может изменить.

— Пошёл… пошёл отсюда! — голос срывается на хрип, звучит жалко даже для моих ушей.

Тварь не слушает. Она делает выпад, низкий, стелющийся, метя в голень, и я бью наугад, без техники, без замаха — просто опускаю сук сверху вниз, туда, где должна быть голова зверя через долю секунды. Попадаю. Удар отдаётся в ладонях, сухой треск дерева о что-то твёрдое, и зверь взвизгивает, пронзительно, почти по-человечески, отшатывается на пару шагов назад.

Он не убегает. Садится на задние лапы, мотает головой, будто вытряхивает из ушей звон, и смотрит на меня заново — уже не как на лёгкую добычу, которую можно заглотить с одного укуса, а как на что-то, с чем придётся повозиться.

И в этот момент, где-то на самом краю сознания, рядом с тем немым пустым листом, который висит у меня в голове с самого пробуждения, мелькает что-то. Не цифра. Не слово. Даже не образ. Просто смутное ощущение — задето, — будто кто-то поставил невидимую галочку и тут же стёр её, не дав разглядеть. Моргаю, пытаюсь ухватиться за это чувство, но оно уже исчезло, как круги на воде через секунду после камня.

Тварь рычит, низко, утробно, пригибается ещё ниже к земле. Я вижу, как подрагивают мышцы под шкурой на передних лапах, готовясь к новому броску, и почему-то — сам не знаю откуда эта мысль берётся — понимаю: у неё тоже есть какой-то свой запас, свой счёт сил, прочный или нет. Так же, как у меня есть уровень, которого я не вижу и не понимаю. Только читать её счёт я не могу, нет у меня для этого ни глаз, ни знания. Остаётся одно — следить за тем, как она двигается, насколько уверенно, насколько быстро, и по этому гадать, сколько ещё ударов она выдержит и сколько выдержу я.

— Ну давай, — шепчу, сам не зная зачем, то ли себе, то ли ей. — Давай же.

Зверь прыгает снова, на этот раз целясь выше, в живот, и я успеваю только выставить сук горизонтально, как палку поперёк забора. Удар приходится вскользь, по плечу, боль простреливает до локтя, но тварь отлетает в сторону, кувыркается через бок и вскакивает тут же, отряхиваясь.

Несколько секунд мы стоим друг напротив друга. Я дышу через раз, ладони вспотели так, что сук того и гляди выскользнет. Тварь дышит тоже тяжело, бока ходят ходуном, из приоткрытой пасти капает что-то тягучее на траву.

А потом она просто… передумывает.

Разворачивается резко, одним движением, и ныряет обратно в подлесок, туда, откуда появилась, с таким же сухим шорохом, с каким пришла. Треск ломающихся веточек удаляется, становится тише, и через несколько мгновений вокруг снова тихо — только ветер в кронах и моё собственное сердце, бухающее где-то в горле.

Я остаюсь стоять, не опуская сук, будто он всё ещё может понадобиться в следующую секунду. Пальцы побелели, костяшки сведены так, что ломит суставы. Плечо гудит в такт пульсу, там, где пришёлся скользящий удар, но кожа, кажется, цела, крови нет.

Пустой лист в голове молчит так же, как молчал всё это время. Ни строчки, ни отметки, ни даже того смутного «задето», которое мелькнуло на секунду и пропало. Будто его и не было вовсе, будто я всё придумал от страха.

Опускаю сук только тогда, когда ноги перестают дрожать настолько, чтобы хоть как-то идти. Оглядываюсь на кусты, где скрылась тварь, потом на пятно примятой травы, где всё произошло — и впервые по-настоящему понимаю, что в этом мире меня может убить что угодно, в любой момент, без предупреждения, без правил, которые я мог бы прочитать заранее.

Сук не выпускаю из рук. Теперь это не просто палка. Это единственное, что у меня есть.

* * *

Солнце — чужое, неправильного цвета солнце — ещё не село до конца, когда холод начинает кусать по-настоящему. Воздух густеет, становится плотным и колючим, будто кто-то выкрутил невидимый вентиль и выпустил в долину всю зиму разом. Куртка моя осталась в гараже, вместе с бетонным полом, вместе с лужей и проводом. На мне только рубашка, пропотевшая за день ходьбы и схваток, и она греет не лучше газеты.

Костра у меня нет. Спичек у меня нет. Из всего имущества — сук, обтёртый до блеска ладонями, да ключ от гаража в кармане, бесполезный здесь, как сама мысль о гараже. Оглядываюсь в поисках хоть какого-то укрытия и нахожу дерево пониже по склону, с толстыми, выпирающими из земли корнями — между двумя из них прогал, достаточно глубокий, чтобы забиться и спрятать спину от ветра.

Забираюсь туда, подтягиваю колени к груди, сук кладу поперёк, прижимая его локтем, будто он может согреть так же, как защитить. Руки уже не гнутся толком, пальцы деревенеют, и я сую их под мышки, по одной, по очереди, пытаясь хоть немного сохранить тепло, которого и так почти нет.

Темнота наваливается быстро, без сумерек, без перехода — будто кто-то щёлкнул выключателем. Ни луны я не вижу, ни звёзд, непохожих на привычные, — просто чернота, плотная, с редкими проблесками где-то очень высоко, в которых не узнаю ни одного созвездия.

Начинаю перебирать всё по порядку, как будто если выстроить события в ровную цепочку, где-то в середине найдётся трещина, через которую можно будет провалиться обратно. Провод. Он торчал из распределительного щитка ещё с прошлой недели, я откладывал ремонт, потому что заказов было слишком много, а рук — слишком мало. Лужа под верстаком натекла от прохудившейся крыши. Я наступил, потому что торопился, потому что смена и так тянулась двенадцатый час, потому что думал о чём-то совершенно постороннем — кажется, о том, что надо заплатить за комнату до пятницы.

А потом — обрыв. Чернота без картинки, без звука, без времени. И на другом её конце — трава не той формы, небо не того цвета, и это ощущение внутри черепа, тупое и настойчивое: первый уровень. Зарубка, которую никто не объяснил.

Пытаюсь представить утро. По-настоящему пытаюсь, зажмурившись до цветных пятен под веками: вот я открываю глаза, надо мной не ветки, а потолок гаража, пятно от протечки в форме узнаваемого пьяного медведя, вот слышу, как Толик — сменщик, вечно жующий жвачку с запахом гудрона, — гремит ключами у соседнего подъёмника и ругается, что я опять вырубился на обеде.

Картинка держится секунды три, не больше. Потом расползается, как мокрая бумага, и сквозь неё снова проступают жёсткие стебли под боком и холод, забирающийся под рубашку. Я открываю глаза — и вижу те же корни, ту же черноту, то же отсутствие всего, к чему привык.

Не верю. Впервые признаюсь себе в этом честно, не как в панической мысли, мелькнувшей и забытой, а как в факте, который придётся теперь носить с собой. Не будет никакого гаража завтра. Не будет Толика с его жвачкой. Проём в пустоту, через который меня сюда затащило, закрылся так же беззвучно, как открылся, и я не знаю даже, в какую сторону его теперь искать.

Голод подкатывает новой волной, глухой и давящий, несмотря на ягоды, съеденные днём, — их было слишком мало, чтобы заткнуть дыру под рёбрами надолго. Холод пробирается через подошвы ботинок, через швы рубашки, через каждую щель, какую находит. И поверх всего этого — тишина там, где должен быть хоть какой-то ответ: ни голоса, ни подсказки, ни того самого пустого листа, который упрямо не хочет заполняться ни единой строчкой, сколько его ни зови.

Я один. Без клана, о котором даже не знаю, что это такое. Без имени, которое здесь хоть что-то значило бы. Без единой подсказки, что делать с этим первым уровнем, кроме как выживать от одного рассвета до следующего, как получится.

Веки тяжелеют не от сна, а от какой-то вязкой, всепоглощающей усталости, в которой тело просто отказывается держать себя дальше. Проваливаюсь не в сон — в его подобие, рваное, с острыми краями, где холод то отступает, то снова впивается в кости. Где-то на границе этого забытья, то ли наяву, то ли уже в полусне, мне чудится звук.

Шаги. Хруст сухой травы под чем-то тяжёлым — но ровный, мерный, слишком размеренный для зверя, который крадётся или гонится. Будто кто-то идёт, не таясь, не спеша, уверенно зная, куда ступает даже в такой темноте.

Пальцы сами стискивают сук крепче. Открыть глаза или нет — решить не успеваю, сон тянет вниз сильнее, и хруст шагов остаётся где-то на самом краю слуха, то ли приближаясь, то ли удаляясь, то ли вовсе существуя только у меня в голове.

Глава 3. Девушка с клинком из кости

Шаги останавливаются. Не затихают постепенно, как бывает, когда человек замедляется перед сном или усталостью, а обрываются разом, будто того, кто шёл, кто-то выключил. Прямо надо мной.

Сердце ухает куда-то вниз, и я ещё не успеваю решить, открывать глаза или притвориться мёртвым пнём среди корней, как что-то холодное и твёрдое касается кожи под подбородком. Не металл — я бы узнал этот звон, этот особый морозный укол стали. Это что-то более шершавое, более сухое, с запахом, который почему-то напоминает мне старую разделочную доску на кухне у бабушки. Кость.

Открываю глаза медленно, по миллиметру, как будто резкое движение век способно спровоцировать удар. Надо мной — лезвие, бледное в темноте, вырезанное из чего-то крупного, может, из клыка, может, из ребра зверя размером с автобус, с зазубринами по одному краю, отполированное до блеска с другого. Оно лежит у самого горла, ровно там, где кожа тоньше всего, и чуть подрагивает — не от неуверенности руки, а, кажется, от того, что рука давно привыкла держать оружие в полной неподвижности и сейчас просто ждёт команды.

За клинком — лицо. Темнота мешает разглядеть его целиком, но я вижу глаза, прищуренные, внимательные, и то, как в них нет ни капли испуга, только оценка, быстрая и холодная, как у человека, который взвешивает мясную тушу на рынке.

— Из какого ты клана?

Голос женский, низкий для женщины, с какой-то потёртой хрипотцой, будто им пользовались часто и на морозе. В вопросе нет любопытства. Есть только проверка, и я понимаю: ответ неправильный может стоить мне перерезанного горла раньше, чем я успею понять, в чём ошибся.

— Я... — голос садится, сухой после дня без воды толком, и я откашливаюсь, стараясь не дёргать шеей слишком резко. — Я не из клана. Я вообще не отсюда.

— Не отсюда, — повторяет она, и в голосе проскальзывает что-то, похожее на насмешку, но настороженность в глазах не уходит ни на волос. — Что ты делаешь один в ночном лесу, без огня, без клейма, с палкой вместо оружия?

Палка. Мой сук, зажатый в руке, которую я боюсь даже пошевелить, лежит рядом с бедром, бесполезный, как и всё, что у меня было весь этот бесконечный день.

— Выживаю, — говорю я, и получается честнее, чем я рассчитывал. — Плохо получается, если честно.

Она молчит секунду, явно не ожидавшая такого ответа, и клинок у горла не двигается ни на волос, но давление чуть слабеет, будто рука за ним на мгновение задумалась.

— Руки покажи. Медленно.

Поднимаю ладони вверх, раскрытые, пустые, стараясь двигаться так плавно, как только могу, чувствуя, как каждая мышца в плече ноет от вчерашнего ушиба и от напряжения разом. Сук так и остаётся лежать у бедра, никем не тронутый.

— Вот, — говорю, — только это. И то не поднял бы вовремя, если бы вы решили резать.

— Я заметила, — в голосе снова та же сухая насмешка, но теперь к ней примешивается что-то вроде холодного одобрения: не за храбрость, а за то, что не пытаюсь выкрутиться враньём. Клинок отодвигается на пару пальцев от кожи, хотя из руки не исчезает, и она наконец позволяет себе опуститься чуть ниже, ближе, разглядывая меня уже не только как угрозу, но и как предмет, который нужно опознать.

Чужие глаза скользят по рубахе, задерживаются на вороте, на том, как ткань сидит криво, на штанах, которые тоже не мои и топорщатся в неправильных местах. Потом — на пояс. Пустой пояс, без пряжки с меткой, без кошеля, без ножен, без единого знака, который хоть что-то сказал бы ей обо мне.

— Ни клейма, ни знака дома, — бормочет она, не то себе, не то мне, и в голосе проступает морщинка недоумения, которую я слышу раньше, чем вижу на её лице. — Одежда не твоего кроя. Руки не знают оружия, — она чуть поводит клинком, будто проверяя, вздрогну ли я снова, — а сам сидишь тут, посреди ничейных земель, живой, хотя по всем приметам тебя давно должны были сожрать.

— Мне просто повезло, — говорю, не уверенный, правда это или нет, учитывая ушибленное плечо и голод, выгрызающий нутро.

Она хмурится — не зло, скорее озадаченно, как человек, пытающийся сложить картинку из кусочков, которые упорно не подходят друг к другу. Клинок из кости так и остаётся на весу между нами, не опускается в ножны, но и не поднимается снова к горлу. Шаткое, неудобное равновесие, в котором я боюсь выдохнуть громче, чем необходимо, чтобы случайно не нарушить его в неправильную сторону.

— Без клана, без имени, которое здесь хоть кто-то узнал бы, — говорит она тихо, скорее для себя, взвешивая каждое слово так же, как взвешивала бы монету на подделку. — Или ты врёшь складно, или ты самый бестолковый человек, какого я видела за зиму.

Я молчу, потому что любой ответ сейчас кажется одинаково опасным, и просто смотрю на неё снизу вверх, на белое лезвие, замершее между жизнью и всем остальным, и жду, в какую сторону она его повернёт.

* * *

— Встал, — говорит она, и в голосе ни капли вопроса, только приказ, короткий, как удар. — Медленно. От дерева отойди.

Поднимаюсь, упираясь здоровым плечом в кору, стараясь не делать резких движений, которые она могла бы прочитать неправильно. Земля под ногами ещё хранит форму моего тела, вмятую за ночь, и когда я встаю, по спине пробегает холод оттого, что теплого места больше нет. Костяной клинок следует за мной, не отстаёт ни на дюйм, будто привязан невидимой нитью к моему горлу.

Отхожу на три шага, останавливаюсь там, где она, видимо, хочет меня видеть, на открытом месте, без корней за спиной, без тени, в которую можно было бы шагнуть и исчезнуть.

— Лира, — говорит она вдруг, и я не сразу понимаю, что это не вопрос ко мне, а представление. Произносит коротко, будто бросает монету на стол: вот, возьми, больше не получишь. — Теперь ты.

— Марик, — отвечаю, и звук собственного имени кажется мне странно хрупким в этом воздухе, пахнущем сырой листвой и чем-то ещё, горьковатым, незнакомым.

Она хмурится, переспрашивает одними губами, будто пробует слово на зуб и не находит в нём знакомого вкуса.

— Марик, — повторяет, с чуть другим ударением, и качает головой, точно смирившись с тем, что имя так и останется чужим. — Не слышала такого ни в одном доме отсюда до самого Хребта.

Клинок по-прежнему между нами, но она держит его чуть иначе теперь, не для удара, а для того, чтобы напоминать: равновесие ещё не кончилось.

— Откуда идёшь?

— Не знаю, — говорю честно, потому что любая выдумка развалится у неё на первом же уточняющем вопросе, а от правды хуже уже не будет.

— Отряд твой где?

— Нет отряда.

— Клеймо.

— Нет клейма.

Каждый ответ она ловит и взвешивает, и с каждым разом её лицо становится не мягче, а строже, как будто я методично отбираю у неё все удобные объяснения, оставляя одно неудобное.

— Оружие у тебя — палка, — говорит она, и в голосе впервые проскальзывает что-то похожее на издёвку, хотя под ней — настоящая тревога. — Одежда с чужого плеча. Ни ножен на поясе, ни лука за спиной, ни амулета на шее. Ты так и ходишь голым среди зверья, или просто недавно решил, что жить тебе надоело?