Архив прикосновений

– Я просто делала свою работу.

– Нет. В тот момент, когда раздался щелчок, большинство бы запаниковали. Или сделали бы что-то резкое. Вы же… вы слушали. Как будто советовались с инструментом. Это редкий дар.

Его похвала, лишенная привычной иронии, смутила меня сильнее любой колкости.

– Я всегда так работаю.

– Я знаю. Я наблюдал. – Он отпил виски. – Вы не пытаетесь подчинить материал. Вы ведете с ним диалог. Это… уважительно. Я ценю уважение к материи. Потому что материя – это все, что у нас есть. В конечном счете.

Он говорил о своем архиве, о слепках, о мраморе, о памяти, запертой в гипсе. Материя была для него вместилищем истины, может, единственной истиной.

– А что насчет нематериального? – рискнула я спросить. – Музыки? Эмоций?

– Музыка – это колебания воздуха. Эмоции – химические реакции в мозгу. Все это – физика и химия. Все упирается в материю. В форму. В след, который она оставляет.

Его мировоззрение было пугающе цельным и безнадежно одиноким. Весь мир для него сводился к тактильным отпечаткам, к формам, которые можно зафиксировать и положить на полку. А все остальное – эфемерно, неважно, нереально.

– А что насчет того, что нельзя потрогать? – настаивала я. – Доверие? Привязанность?

Он медленно повернул ко мне голову. В сумерках его глаза были черными дырами.

– Доверие оставляет след в нейронных связях. Привязанность меняет биохимию. Это тоже материально. Просто… более хрупко. Его сложнее сохранить. Оно не лежит смирно в гипсе. Оно… утекает сквозь пальцы.

Он произнес это с такой тихой, сдержанной горечью, что мне захотелось… что? Дотронуться до его руки? Утешить? Но я помнила его реакцию в подвале Харгрейва. И я сидела неподвижно.

– Иногда, – сказала я осторожно, – чтобы что-то почувствовать, нужно позволить этому утечь. Иначе это тюрьма.

Он резко встал, отнеся стакан к раковине.

– Мудро. Но не для всех осуществимо. Некоторые из нас рождаются архивариусами. Наша задача – не чувствовать. Сохранять. Даже если это сжигает изнутри. Простите, мне нужно… проверить кое-что в архиве.

Он ушел, оставив меня одну с недопитым виски и с тяжелым чувством. Я снова наткнулась на стену и отступила. Он был готов говорить об абстрактных линиях на бумаге, но стоило копнуть глубже, к настоящим, человеческим чувствам – и он бежал в свой архив, к безопасным, безмолвным слепкам.

Я допила виски, собрала вещи и ушла. В машине, прежде чем завести двигатель, я посмотрела на освещенные окна мастерской на втором этаже. Там, в его личных апартаментах, горел свет. Он был там. Со своими архивами, со своим «шумом». Совершенно один.

И я, Эмма Росс, реставратор, любительница порядка и логики, сидела в своей машине и чувствовала острую, почти физическую боль от его одиночества. И от осознания того, что никакой полимер, никакой клей, никакая самая точная регулировка не смогут починить то, что сломано внутри Люка Вейланда. Можно было только принять эти повреждения как данность и попытаться сделать так, чтобы механизм жизни, хоть и с фальшивой нотой, продолжал работать.

Это было самое страшное открытие за все время работы с ним. И самое неизбежное.

Глава 5

Тишина в моей квартире после того вечера в мастерской казалась иной – более гулкой, нагруженной невысказанными мыслями. Я стояла у окна, опираясь лбом о прохладное стекло, и смотрела, как по Брикстону, уже погруженному в предрассветный сизый сумрак, бредут запоздалые прохожие и шныряют фары редких машин. Образ Люка, застывшего перед стираемым рисунком, его слова о «шуме» и архивариусе, сжигаемом изнутри, не отпускал. Это была не просто странность богатого художника. Это была рана, живая и глубокая, и моя профессиональная привычка искать слабые места, трещины, теперь неумолимо фиксировала ее в нем.

Но это не имело значения. Или не должно было иметь. Через несколько дней настройка будет завершена, я получу чек от «Хронос Консервейшн» и больше никогда не увижу Люка Вейланда. Его демоны останутся его демонами. Мой мир – упорядоченный, пахнущий лаком и старым деревом, – вернется в свое привычное русло.

Я налила себе чашку крепкого чая, слишком крепкого, и села за кухонный стол, где лежали распечатанные каталоги поставщиков и мои заметки по «Каденсу». Сегодня предстояло начать тонкую настройку механики и первых струн. Ювелирная работа, требующая безупречного слуха и абсолютно твердой руки. Именно то, что мне было нужно, чтобы вытеснить из головы ненужные мысли.

Приехала я в мастерскую ровно в семь. Дверь из черненой стали была заперта. Я постучала, звук, как и в первый раз, поглотился толщиной металла. Внутри царила тишина. Не та творческая тишина концентрации, а пустая, безжизненная. Он, видимо, еще спал. Или не ночевал здесь. Меня это не касалось.

Достав ключ, который он вручил мне пару дней назад («Чтобы не стучать, как нищий у ворот рая», – сказал он тогда с обычной насмешкой), я открыла тяжелую дверь. Огромное пространство встретило меня полумраком и холодом. Гигантские окна были серыми от утреннего тумана, скульптуры стояли как немые стражи забытого королевства. Я щелкнула выключателем, и несколько прожекторов над моим рабочим местом зажглись, выхватив из темноты рояль. Он выглядел одиноким и ожидающим.

Я повесила пальто, надела свой привычный рабочий хлопковый халат поверх джинсов и простой футболки, собрала волосы в тугой пучок и принялась за подготовку инструментов. Настройка – это ритуал. Я разложила камертоны, настроечные ключи, резиновые клинья для глушения струн, ленты. Завела метроном на телефоне – его тиканье помогало найти внутренний ритм.

Первые несколько часов прошли в полном уединении. Я погрузилась в мир интервалов и биений, в тонкую борьбу за чистоту звука. Работала медленно, по одной струне, проверяя каждую октаву, прислушиваясь к тому, как отзывается корпус, как ведет себя новая рама под нагрузкой. Помимо слуха, я использовала электронный тюнер, но всегда больше доверяла собственному уху. Инструмент должен был не просто показывать «зеленую зону» на экране, он должен был петь.

Звук начал рождаться примерно к одиннадцати. Сначала робко, с фальшью, с дребезжанием неточных молоточков. Я регулировала, подкладывала войлок, подтачивала. Постепенно, октава за октавой, хаос начал обретать гармонию. Это был самый волнующий момент реставрации – когда безжизненный объект начинает дышать, обретает голос. Я забыла о времени, о Люке, о его «шуме». Существовал только я, рояль и рождающаяся музыка.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я почувствовала на себе чей-то взгляд. Острая, знакомая тяжесть между лопаток. Я не обернулась, закончив подтягивать струну «ля» первой октавы. Звук получился чистым, прозрачным, с легким бархатным призвуком, характерным для старых инструментов.

– Он начинает говорить, – раздался его голос. Он стоял в арке, прислонившись к кирпичной кладке. На нем были те же темные джинсы и черная футболка, но выглядел он иначе. Не помятым, а каким-то… вымытым, прозрачным. Под глазами легла тень, словно он не спал всю ночь. Но улыбка, пусть и слабая, на губах присутствовала.

– Да, – коротко ответила я, откладывая ключ. – Медленно, но верно.

– Я слышал. Издалека. – Он сделал несколько шагов вперед, но остановился на почтительном расстоянии. – Вы играли что-то?

– Нет. Просто проверяла ход. – Я сняла резиновые клинья с группы струн. – Хотите услышать?

Вопрос вырвался сам собой, вопреки моему правилу не вовлекать клиентов в процесс. Но это был не просто клиент. Это был человек, который часами наблюдал за работой, нашел нужную деталь в заплесневелом подвале и чей внутренний мир, как я начинала подозревать, был столь же сложно настроен, как этот рояль.

Он кивнул, и в его гладах мелькнуло что-то похожее на детское любопытство. – Очень хочу.

Я села на отреставрированный, но еще не покрытый лаком табурет, провела пальцами по клавишам – они пока были неровными по ощущению, некоторые западали чуть глубже. Не обращая на это внимания, я взяла несколько аккордов – простых, чистых. Звук разлился по залу, теплый, немного приглушенный из-за еще не отрегулированной окончательно механики, но невероятно живой. Он заполнил пространство, столкнулся с кирпичными стенами и вернулся эхом.

Люк замер. Он не просто слушал. Он впитывал. Его взгляд был прикован к инструменту, но казалось, он слышал не только ушами. Он слегка прикрыл глаза, и я увидела, как напряглись мышцы его шеи, как сдвинулись брови. Он ловил не мелодию, а сам звук, его текстуру, его физическое присутствие в воздухе.

Я сыграла простую гамму, затем небольшую, меланхоличную фразу из адажио, которое часто использовала для проверки нижнего регистра. Басы отозвались густым, бархатным рокотом, в котором угадывалась мощь, сдержанная возрастом.

Когда последний звук растворился в тишине, он открыл глаза.

– Он… скрипит, – сказал Люк неожиданно. – Не инструмент. Звук. В середине, между нотами. Как будто… сустав, который давно не двигался.

Я смотрела на него, пораженная. Он уловил именно то, что я сама заметила, но не могла сформулировать – едва уловимое сопротивление материала, легкую «помятость» звука, характерную для старых, но живых инструментов. Это не был дефект. Это была память.

– Это его возраст, – сказала я. – И его история. Его нельзя убрать, не убив сам звук.

– Как шрам, – тихо произнес он. – Который не обезображивает, а придает характер.

– Да.

Он подошел ближе, наконец, и сел на ящик напротив. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть хрупкое звуковое эхо, все еще витавшее в воздухе.

– Вы вчера сказали… что нужно позволять чувствам утекать. Иначе это тюрьма.

Я насторожилась, почувствовав поворот в разговоре. – Я говорила в общем.

– В общем, – повторил он. – А в частности? Вы сами так живете? Позволяете утекать?

Вопрос был прямым и неудобным. Я потянулась к тряпке, стала вытирать уже чистые клавиши.

– Я стараюсь не накапливать то, что может помешать работе. Эмоции, раздражение, привязанности. Они как пыль в механизме – мешают четкой работе.

– Холодная метафора, – заметил он. – Но эффективная. А если эта «пыль» – часть механизма? Если без нее шестеренки просто не будут цепляться друг за друга?

Я перестала вытирать клавиши и посмотрела на него.

– Вы пытаетесь философствовать о настройке рояля?

– Я пытаюсь понять, – он откинул прядь черных волос со лба, – как человек, который так тонко чувствует материал, так уважительно с ним говорит, может быть столь… безжалостен к собственной внутренней механике.

Глаза его были темными и серьезными. Ни капли насмешки. Он действительно хотел понять. И это было опаснее любой игры.

– Потому что моя внутренняя механика – это мое дело, господин Вейланд, – ответила я, и в голосе прозвучала сталь, которую я в него и вкладывала. – И она работает безупречно. Без лишнего скрипа. Теперь, если вы не против, мне нужно продолжить. У вас, я уверена, тоже есть работа.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, и на его лице промелькнула тень чего-то – разочарования? Досады? Затем привычная маска легкой иронии вернулась на место.

– Конечно, конечно. Не буду мешать хирургу за операцией. – Он поднялся. – Анри сегодня приготовил что-то с трюфелями и уткой. Опять. Кажется, он решил, что это ваш фаворит. Буду рад вашей компании в час.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Я выдохнула, ощутив странную дрожь в кончиках пальцев. Он задел что-то. То, что я сама тщательно законсервировала и убрала подальше. Я не позволю ему этого. Не позволю.

Обед, однако, был неизбежен. Ровно в час я вымыла руки, сняла халат и направилась на кухню. Запах был действительно божественным. Люк уже сидел за столом, листая что-то на планшете. Он кивнул мне, жестом приглашая занять место.

Анри, хмурый как всегда, расставил перед нами тарелки. Это была не утка, а изысканный террин из печеных овощей и фуа-гра, поданный с хрустящим хлебом и медово-горчичным соусом. Еда, как всегда, была шедевром.

Первые несколько минут мы ели молча. Затем Люк отложил планшет.

– Извините за утреннюю… пытку философией, – сказал он неожиданно. – Иногда я забываю границы. Это профессиональная деформация. Когда твоя работа – вытаскивать наружу то, что внутри, начинаешь думать, что имеешь право лезть куда угодно.

Извинение, пусть и обернутое в типичную для него форму, было неожиданным.

– Принято, – сказала я нейтрально. – Но границы лучше все-таки помнить.

– Постараюсь, – он улыбнулся, и на этот раз улыбка казалась менее напряженной. – Расскажите лучше о скрипе. О «шраме» звука. Это можно как-то… зафиксировать? Не на пленку, а материально?

Вопрос перевел разговор в безопасное, профессиональное русло. Я почувствовала облегчение.

– В прямом смысле – нет. Это комбинация тысяч микроскопических факторов: неравномерная плотность древесины, микротрещины в литье рамы, износ войлока… Это эмерджентное свойство системы. Оно существует только когда система работает, когда звучит.

– Как жизнь, – пробормотал он. – Существует только в процессе. А попытка остановить, зафиксировать – убивает.

– Примерно так.

Он покачал головой, размышляя.

– Значит, мой архив… он коллекционирует не сами ощущения, а только их пустые оболочки. Скорлупки.

– Зато они вечны, – парировала я. – Ваши гипсовые руки будут существовать и через сто лет. Звук этого рояля, его уникальный «скрип» – умрет вместе с ним, когда дерево окончательно рассыплется в прах.

– Вечность скорлупок, – повторил он с горьковатой усмешкой. – Звучит не очень вдохновляюще, не правда ли?

В этот момент в мастерской раздался резкий, настойчивый звонок. Не от двери – у двери не было звонка, – а от внутреннего домофона на кухне. Люк нахмурился, явно не ожидая гостей.

– Простите, – он встал и подошел к панели на стене. – Да?

Из динамика донесся мужской голос, вежливый, но твердый. – Господин Вейланд? Это детектив-инспектор Мэлоун из полиции Суррея. Мне нужно с вами поговорить. По поводу вчерашнего инцидента в галерее «Вернисаж».

Лицо Люка стало каменным. Все следы задумчивости или легкой иронии исчезли, сменившись ледяной, настороженной сдержанностью.

– Сейчас открою, – коротко бросил он в микрофон и выключил связь.

Он повернулся ко мне. – Вам, пожалуй, лучше вернуться к работе. Или… остаться здесь. Но, скорее всего, это займет время.

В его глазах читалось нежелание, чтобы я уходила. Не просьба, а скорее констатация факта, что присутствие другого человека могло быть ему сейчас на руку.

– Я допью кофе, – сказала я, делая вид, что меня ничто не беспокоит. – Если, конечно, я не помешаю.

Он только покачал головой и вышел встречать гостей.

Через минуту в кухню вошел он в сопровождении двух мужчин. Первый, детектив Мэлоун, был крепким, седеющим мужчиной лет пятидесяти в практичном пальто, с внимательным, усталым взглядом. Второй, помоложе, вероятно, сержант, держал блокнот в руках.

– Мисс… – начал Мэлоун, увидев меня.

– Эмма Росс. Я реставратор, работаю здесь над инструментом, – представилась я, сохраняя спокойный тон.

– Мисс Росс, – кивнул детектив и перевел взгляд на Люка. – Господин Вейланд, как я уже сказал, речь о вчерашнем вечере в галерее «Вернисаж», где проходит ваша персональная выставка. Примерно в 23:30 была сработана сигнализация. Прибывшая на место группа обнаружила не взлом, а… акт вандализма. Была повреждена одна из ваших работ.

Люк стоял неподвижно, но я увидела, как сжались его пальцы.

– Какая именно? – спросил он, и его голос был низким, ровным, без эмоций.

– Скульптура под названием «Отпечаток IV». Гиперреалистичное изображение женской спины.

Я вспомнила ту самую скульптуру, на которую он указал мне в первый день. Ту, где был прорисован каждый позвонок.

– Что с ней сделали? – спросил Люк.

Детектив обменялся взглядом с сержантом. – Ее… изрезали. Не просто поцарапали. Кто-то нанес множество глубоких порезов острым предметом, вероятно, скальпелем или макетным ножом. Фигура практически уничтожена. Также на месте был оставлен… предмет. – Он сделал знак сержанту, тот открыл пластиковый пакет с доказательствами. Внутри лежал небольшой, изящный металлический инструмент, покрытый засохшей глиной. Это был стилус для лепки, один из тех, что я видела в разбросанных на столах Люка.

– Это ваш инструмент? – спросил Мэлоун.

Люк взглянул, и его лицо ничего не выразило. – Похожих сотни. У меня, у студентов, в любой мастерской. Доказательство не слишком убедительное.

– Согласен, – не стал спорить детектив. – Поэтому мы здесь. У галереи есть записи с камер наблюдения. Человек, проникший внутрь, знал, где они расположены, и избежал большинства углов. Но мы получили одно нечеткое изображение. Мужчина, в капюшоне, среднего роста. Руки в перчатках. Ничего особенного. Но он явно знал, что делает, и имел конкретную цель – именно эту работу. У вас есть недовольные клиенты? Конкуренты? Может, кто-то, кто имел личные претензии к этой конкретной скульптуре?

Люк медленно провел рукой по лицу. Впервые за все время я увидела на нем признаки настоящей, глубокой усталости. Не позы, а настоящего изнеможения.

– Конкуренты в мире искусства редко прибегают к вандализму. Это дурной тон. Клиенты… – он тяжело вздохнул. – «Отпечаток IV» был сделан по слепку. С живого человека. Моделью была женщина по имени Иветт Лоран. Французская пианистка. Мы… сотрудничали несколько лет назад. Недавно она вышла замуж. За очень ревнивого человека, который, как я слышал, не одобрял того, что ее обнаженный слепок выставляется на всеобщее обозрение.

В кухне повисла тишина. Детектив Мэлоун кивнул, делая мысленную заметку.

– Вы можете предоставить ее контакты и контакты ее мужа?

– Контакты Иветт – да. Ее мужа… не уверен. Я не поддерживал с ней связь после окончания работы.

– Это будет полезно, – сказал Мэлоун. – А как насчет вас, мисс Росс? Вы вчера вечером были здесь?

Вопрос был задан вежливо, но я почувствовала легкий укол. Люк напрягся.

– Мисс Росс уехала около шести вечера, – четко сказал он. – Я проводил ее до двери. После этого был здесь один.

– И никуда не выходили? – уточнил детектив, глядя на Люка.

– Нет. Работал в архиве. Потом, ближе к полуночи, поехал в галерею – у меня есть ключи – чтобы проверить одну деталь в другой работе. Сигнализация была уже сработана, на месте уже была полиция. Я дал показания на месте.

– Да, мы сверимся, – кивнул Мэлоун. Он еще несколько минут задавал уточняющие вопросы о системе безопасности галереи, о возможных недоброжелателях, затем вручил Люку свою визитку. – Мы свяжемся, если будут новости. И, пожалуйста, если вспомните что-то еще…

Когда полицейские ушли, в кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была густой, тяжелой. Люк стоял у окна, глядя в никуда. Его профиль был резким, как у одной из его же скульптур.

– «Отпечаток IV», – тихо произнес он, больше для себя, чем для меня. – Иветт… У нее был шрам. Маленький, в форме полумесяца, под левой лопаткой. От падения с дерева в детстве. Она гордилась им. Говорила, что это отметина авантюристки. – Он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный, чистый гнев. – Они не просто уничтожили скульптуру. Они вырезали именно этот шрам. Словно хотели стереть саму память о нем. О ней.

Я сидела, не зная, что сказать. История с ревнивым мужем звучала логично, банально даже. Но что-то в его реакции, в этом леденящем спокойствии, за которым бушевала ярость, говорило, что дело не только в этом.

– Вам стоит сообщить об этом полиции, – наконец сказала я. – Про шрам.

– Они и так это увидят на фотографиях, – отмахнулся он. – Это не важно.

– Тогда что важно?

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, будто решая, можно ли доверять.

– Важно то, – сказал он медленно, – что они знали. Знают. Не просто ревнивый муж, увидевший скульптуру в каталоге. Кто-то, кто знает детали. Знает значение. – Он сделал паузу. – И оставил мой собственный инструмент. Это не вандализм. Это послание.

– Кому? – спросила я. – И что оно говорит?

Он улыбнулся, но улыбка была безрадостной, оскалом.

– Оно говорит: «Я знаю твои тайны». Или: «Твои архивы небезопасны». Или… – он замолчал, и его взгляд стал отрешенным. – Или что-то еще, что я, возможно, забыл.

Он выпрямился, снова надевая маску контроля.

– Простите, что втянул вас в этот неприятный эпизод. Не волнуйтесь, ваша работа и ваша безопасность здесь вне угрозы. Это… личное.

– Вы уверены? – не удержалась я. – Если кто-то знает детали и имеет доступ к вашим инструментам…

– Уверен, – перебил он резко. Затем, смягчив тон, добавил: – Пожалуйста, просто закончите настройку рояля. Для мистера Брукса. И для себя. Все остальное – моя забота.

Он вышел из кухни, и вскоре из главного зала донесся знакомый, яростный стук молота по металлу. На этот раз он звучал не как разрядка, а как вызов. Как объявление войны невидимому врагу.