Ты не То, кем СЕБЯ считаешь. Три тысячи лет вопроса «Кто Я?»

Алекс Винчи

Ты не То, кем СЕБЯ считаешь. Три тысячи лет вопроса «Кто Я?»

ИСТОКА

Ты не тот, кем себя считаешь

История адвайты в лицах: три тысячи лет вопроса «кто я?», от Упанишад до наших дней

© ИСТОКА, 2026. Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть скопирована, сохранена или передана в любой форме и любыми средствами без письменного разрешения автора. Рецензент может цитировать короткие отрывки.

Книга носит общий ознакомительный характер и не заменяет консультацию врача, психолога или духовного наставника.

Первое издание, 2026.

Вступление

Единственное, что мешает найти себя: уверенность, что себя нужно искать.

Представь: всю жизнь ищешь очки, которые сидят у тебя на носу, не потерял, не забыл, носишь и ищешь. Смешно, пока не заметишь, что так устроена почти вся духовная работа.

Разделение, которого нет

Мы живём так, будто между нами и миром стоит стекло. Ты здесь, мир там, ты наблюдаешь, мир разворачивается перед тобой. Это стекло проверяют на прочность тысячелетиями и до сих пор спорят, из чего оно. Вопрос задавали жене у порога, мальчику у дверей смерти, торговцу за прилавком, и каждый платил за него домом, именем или телом. Но сам вопрос старше любого ответа: кто тогда за стеклом?

Традиция, которой три тысячи лет, называет это одним словом.

Что значит «не-два»

Адвайта по-санскритски означает «не-два»: не «одно», потому что «одно» подразумевает, что могло быть два. А тут нечему делиться, второго нет. Вода не становится мокрой, она и есть мокрость. Так и здесь: ты не соединяешься с реальностью, потому что никогда не был от неё отдельным. Это деление существует только в словах, как линия экватора существует только на карте. Но если никакой границы нет, откуда чувство, что она есть?

Откуда тогда ощущение отдельности?

Потому что ум делает то, для чего создан: режет мир на части, чтобы ты выжил. Строит стену между тобой и миром, и ты ей веришь. «Хищник не я, огонь не я, боль убрать, еду взять.» Полезный механизм, только он не знает, когда остановиться, и однажды начинает резать там, где резать нечего. Отделяет тебя от собственного присутствия, как нож, который пытается разрезать сам себя. Нож не замечает абсурда, а ты можешь.

Самое странное открытие

Те, кто увидел это, описывают не приобретение, а потерю. Ничего не добавилось, упало лишнее. Один учитель сравнил это с пробуждением от сна, в котором ты был нищим: открыл глаза и увидел, что спал в собственном дворце. Ничего не изменилось, кроме сна, дворец стоял всё это время. Для этого не нужно было ехать в Индию, читать тысячу книг или сидеть в пещере двадцать лет. А что нужно?

Единственное, чего ты ни разу не видел, это место, откуда смотришь. Поэтому его невозможно найти поиском: каждый шаг к цели уводит от неё, потому что шаг создаёт расстояние там, где расстояния нет. Очки на носу не находят, их замечают.

Однажды шестнадцатилетний мальчик, один в пустой комнате наверху, без всякой причины понимает, что сейчас умрёт. Он никого не зовёт, а ложится на прохладный пол, вытягивает руки вдоль тела и задерживает дыхание, чтобы увидеть, что именно умирает.

Приглашаю тебя отправиться в тот самый момент...

Глава 1

Мальчик, который разыграл свою смерть

Почему страх смерти приходит среди ночи и не слушает ни одного разумного довода?

В июле Мадурай живёт ожиданием дождя. Воздух стоит неподвижно, нагретый камень мостовой держит жар до глубокой ночи, а к полудню небо выбеливается так, что от него ломит глаза. Под вечер с юга иногда потянет запахом мокрой пыли, где-то уже пролилось, только не здесь, и запах уходит, и ночь опять приходит сухая и горячая.

Перед дождями город будто задерживает дыхание. Пыль стоит в воздухе и не садится, бельё на верёвках висит без движения, собаки уходят под телеги и лежат там до темноты, а люди говорят тише обычного и все разом смотрят на юг, где над крышами копится серое. Так тянется иногда целую неделю, и в подобную неделю любое событие приходит раньше своего срока.

Дом дяди стоял на узкой улице недалеко от большого храма и с утра был полон народу: внизу гремели вёдрами, во дворе торговались с разносчиком, из кухни тянуло горячим маслом и лопающимися горчичными зёрнами. Наверху была комната, куда днём никто не заходил: выбеленные стены, свёрнутая циновка в углу, прикрытая от солнца ставня и полоса света на полу, которая к вечеру доползала до порога. Хорошее место, чтобы не попадаться никому на глаза.

Мальчика звали Венкатараман, ему было шестнадцать лет, и до середины того июля ничто в нём не обещало необычной судьбы. Он родился в 1879 году в небогатой семье судебного служащего из маленького городка. Отец умер, когда сыну шёл тринадцатый год, дом разошёлся по родне, и мальчика отправили в Мадурай, жить у дяди и ходить в английскую школу. Учился он спустя рукава, зато на пустыре за школой был первым, потому что дрался охотно и умел терпеть. А спал он и вовсе замечательно: приятели вытаскивали его сонного во двор, поднимали, колотили, и утром он просыпался на своём месте, не помня ничего.

В тот день не случилось ровно ничего. Он пришёл из школы, поднялся наверх, сел на пол у стены, и вдруг, без причины и без всякого перехода, его накрыла уверенность, что он умрёт прямо сейчас. Никто в доме не болел, беды не ждали, у него самого ничего не болело. Ужас встал на пустом месте и не обсуждался, как не обсуждается известие, которое принесли в дом с улицы. Страх говорил одно: тебя сейчас не станет. Пот выступил на спине, и в жаркой комнате мальчику стало холодно.

Взрослый человек в такую минуту зовёт на помощь. Шестнадцатилетний мальчик, один в чужом доме, мог скатиться по лестнице и вцепиться в дядю, и любой на его месте так и сделал бы, потому что страх для того и устроен, чтобы гнать человека к людям. Мальчик наверху не сдвинулся с места и никого не позвал. Он решил посмотреть, как это устроено.

Раз смерть пришла, рассудил он, мешать ей незачем. Надо пройти до конца и увидеть, что именно кончается. Пол был прохладнее воздуха, и прохладу сквозь тонкую рубашку он заметил раньше всего остального, пока укладывался. Венкатараман вытянул ноги, положил руки вдоль тела и держал их прямыми, как держат руки покойнику, пока не придут обмывать. Потом задержал дыхание и плотно сжал губы: умирающий издаёт звук, и мальчик хотел, чтобы не вырвалось ни одного. Он разыгрывал смерть добросовестно, как мальчишки делают всё, за что берутся всерьёз.

Тело послушалось сразу и охотно. Через полминуты в груди зажгло и в ушах поднялся ровный шум, руки отяжелели, стали будто не его.

Внизу, кстати, ничего не переменилось, и это он тоже слышал. Скрипнуло ведро, проехала телега, женский голос позвал дважды и замолчал, где-то далеко ударили в барабан у храма. Мир не заметил его смерти и не собирался замечать, и мысль об этом прозвучала в жаркой пустой комнате холодно и ясно: когда с человеком случается самое главное в его жизни, соседи торгуются из-за рыбы.

И страх никуда не делся. Представь, что ты в ту минуту приоткрыл дверь: на полу лежит мёртвый мальчик, ставня не двигается, полоса света лежит поперёк него, и в кухне внизу кто-то зовёт невестку.

Вот что оказалось неожиданным. Он проделал с собой всё, чего боялся, честно и до конца, а ужас стоял рядом и спокойно смотрел, как он это проделывает. Игра в смерть не отменила страха смерти ни на волос, и тут стало понятно, что страшно ему было вовсе не лежание на полу, не остановленное дыхание и не тяжесть в руках. Он боялся чего-то другого, и до этого другого игра пока не достала.

Тогда он заговорил с собой, не вслух, губы были сжаты, и разговор шёл примерно так. Хорошо, я умер. Сейчас поднимутся наверх, найдут и вынесут во двор, будет крик. Завтра тело отнесут к реке и сожгут, и останется от него горсть серого, которую ссыплют в воду, и через год никто не покажет пальцем, где именно. Тело сгорит. А я?

Вопрос был задан не из книги и не из любопытства, а из-под остановленного дыхания, и потому отвечать на него словами было бессмысленно: слова остались там же, наверху, вместе со школой. Ответ приходилось искать прямо здесь, на полу, глазами — вернее, самим вниманием, которое остаётся при закрытых глазах и никуда не девается.

Он попробовал найти себя на ощупь, как ищут в тёмной комнате оброненную вещь. Позвал себя по имени, беззвучно, одними мыслями: Венкатараман. Имя прозвучало внутри и растаяло, и тут обнаружилась неловкость: имя оказалось звуком, звук кто-то слышал, и слышащий никак не помещался в пять слогов, которыми его звали дома. Он попробовал найти себя в груди, в тяжёлых руках, и всюду находил только ощущение, а хозяина ему не находил.

И тогда мальчик увидел простую вещь. Тело лежало и молчало, оно и правда никуда больше не годилось: не шевелилось и не отвечало. А рядом с молчащим телом кто-то продолжал ровно смотреть — считал секунды и замечал, как тяжелеют руки на прохладном полу. Наблюдение не легло вместе с телом и не остановилось вместе с дыханием. Оно не боялось и не торопилось. И положить его на пол, вытянуть ему руки и сжать ему губы было нельзя, потому что оно само всё это и проделывало.

В разыгранной смерти умерло всё, кроме самого наблюдения.

Он отпустил губы, и воздух вошёл сам, грубо и жадно, как входит первый вдох у нырнувшего слишком глубоко. Комната была на месте, стена была на месте, полоса света успела переползти на ладонь ближе к порогу — значит, прошло не меньше получаса, хотя внутри всё уместилось в одну минуту. Мальчик сел, обхватив колени, и посидел так, слушая, как сердце возвращается к обычному шагу.

Страх ушёл в ту же минуту и, по его собственным словам, больше не появлялся никогда. Ушёл он не потому, что мальчика утешили и не потому, что он передумал умирать: утешение вообще не участвовало. Ужас держался, пока речь шла о полном исчезновении, и осел, как оседает пыль в комнате, куда внесли лампу, когда стало видно, что исчезает перечень, а смотрящий остаётся на месте и смотрит, как перечень отнимают.

Он поднялся с пола, отряхнул рубашку и спустился вниз, где всё было по-прежнему: гремели вёдрами, звали к еде, кто-то торговался у ворот. Снаружи не изменилось ничего, и это тоже часть дела: перемены такого рода не сопровождаются ни громом, ни светом.

* * *

Похожая минута бывает и у тебя, только приходит она обычно ночью. Часа в три ты просыпаешься без причины, в комнате темно, за окном одна машина за полчаса, и сна больше нет ни в одном глазу. Ты берёшь телефон посмотреть время, экран на секунду выбеливает потолок, показывает три часа четырнадцать минут, и вместе с этим светом приходит мысль, которую ты не звал: когда-нибудь меня не будет.

Дальше начинается спор, знакомый каждому, кто хоть раз так просыпался. Ты говоришь себе, что все умирают и это самая естественная вещь на свете, что тебе сорок и анализы в порядке, что дед прожил девяносто, что бояться посреди ночи попросту глупо. Доводы верные, все до одного, и ни один не доходит. Утешение говорит о смертности вообще, а среди ночи тебя подняла не смертность вообще.

Кончается всё это обычно одинаково. Ты встаёшь, идёшь на кухню, пьёшь воду прямо из-под крана, слушаешь, как гудит холодильник, потом садишься с телефоном и читаешь всё подряд, пока глаза не начнут слипаться, и к утру ты снова разумный человек, у которого впереди совещание. Страх не разрешился и не был опровергнут — его просто пересидели, как пересиживают дождь под козырьком, и он ждёт следующего свободного часа. Взрослая жизнь тем и удобна, что свободных часов в ней почти не бывает.

Вопрос, который тебя поднял, на самом деле простой, и его стоит назвать своими словами. Страх смерти — это не страх боли: боль ты знаешь, у зубного и на льду, она бывает отвратительной, но она знакомая и у неё есть конец. Мир без себя ты тоже представляешь довольно спокойно: трамвай пойдёт, дети вырастут, и картина эта грустная, но выносимая. Невыносимо одно: в ней нет места, из которого на неё смотрят.

Если ночью спросить, кто именно исчезнет, ответ приходит перечнем. Первым идёт имя, на которое ты отзываешься с трёх лет, и возраст, который приходится называть вслух у врача. Дальше работа и квартира, за которую платить ещё одиннадцать лет. И обида восьмилетней давности, которую ты носишь бережно, как носят в кармане острый камень, и привычка по субботам жарить оладьи, и планы на сентябрь.

А теперь заметь странность: любую строчку перечня можно отнять, и человек остаётся. Потерявший работу не перестаёт быть человеком, и это знает всякий, кто хоть раз её терял. Вспомни, как просыпался в незнакомой комнате, в гостинице или в поезде, и первые две секунды не знал ни города, ни дня недели, ни сколько тебе лет, ни зачем ты здесь. Ужаса в эти две секунды не было, было простое присутствие: кто-то лежит и смотрит в темноту. А потом возвращался перечень и занимал своё место, и ты снова становился собой, будто надел одежду, которая всю ночь висела на стуле.

Страх смерти — это страх, что исчезнешь именно ты, и потому он первым спрашивает, кто этот ты.

Мальчику в Мадурае никто этого не объяснял, и в том вся ценность случая. У него не было ни учителя, ни книги на коленях, ни единого слова, заготовленного заранее, он не медитировал, и слова «адвайта», недвойственность, отродясь не слышал. Он просто отнёсся к собственному страху как к вопросу, на который можно ответить опытом, и поставил опыт на себе, за неимением другого материала.

Такой опыт доступен любому, потому что для него не нужно ни книги, ни учителя, ни особой веры, а нужна одна честность: не отвести глаз в ту секунду, когда уже понятно, что ответ будет неприятным. Честность тут дороже способностей, и у шестнадцатилетнего драчуна её оказалось больше, чем у многих взрослых с полками книг.

* * *

Дальше в доме начались неприятности. Школа потеряла вкус разом: сидеть за партой и заучивать формы английского глагола оказалось занятием для кого-то другого, и мальчик всё чаще смотрел в окно, где над крышами стояло белое небо. Еда стала ему безразлична, товарищи по пустырю тоже.

Вечерами он уходил в храм. Там под ногами лежал камень, отполированный до мягкости миллионом босых ног и к ночи отдающий дневное тепло, в тёмных проходах пахло камфарой и топлёным маслом, у колонн горели плошки, а от внутреннего двора шёл барабан, ровный и негромкий, будто кто-то большой дышал во сне. Мальчик стоял перед каменными изваяниями святых, вытертыми до блеска на уровне плеча, и плакал, и слёзы эти нечем было объяснить: ни горя, ни просьбы у него не было. Просто теперь, стоило ему остановиться, внутри открывалось молчание, знакомое ему с июльского дня, и под храмовыми сводами оно открывалось легче всего.

Дома всё это видели и толковали по-своему: мальчик вытянулся, мальчик переутомился, мальчику вредно столько сидеть над книгами в такую жару. Его звали к еде, и он приходил и ел мало, а с поручением ходил и возвращался молча. Спрашивали, что с ним, и он пожимал плечами, потому что рассказать о случившемся наверху было решительно нечем, а выдумывать он не умел. Между июлем и концом августа прошло всего несколько недель, и за эти недели дом потерял его совсем, не заметив потери.

Однажды учитель задал ему переписать урок грамматики три раза — обычное наказание за невыученное. Дома он написал его дважды, взялся за третий раз, отложил тетрадь и сел на полу, закрыв глаза. Старший брат, живший в той же комнате, поднял голову от своего и сказал:

— Зачем всё это такому, как ты?

Мальчик ничего не ответил. Брат имел в виду школу и учебник, и брат был совершенно прав, и правота его была обидной ровно настолько, насколько бывает обидной правда, сказанная между делом, без умысла обидеть.

В конце августа он вышел из дому и не вернулся. Хватились его только к вечеру, и дом поднялся сразу: послали к родне и расспрашивали на станции всякого, кто мог его видеть. Искать было уже некого.

Венкатараман ушёл к горе, о которой годом раньше случайно услышал от старика родственника: название тогда ударило его так, что он запомнил и день, и голос. Гора называлась Аруначала. Под ней он и остался, а через полвека в комнату к нему каждый день приходили люди со всего света, с блокнотами и с историями своих потерь. Но их вопросы получили ответ задолго до приезда — наверху, на полу жаркой комнаты, где мальчик искал умирающего и не нашёл.

* * *

Вещей в той комнате было очень мало, и это стоит заметить отдельно. Прохладный пол и чистый детский ужас — никакого снаряжения, кроме готовности довести вопрос до конца. Смерть пришла первой и спросила первой, а философия пришла потом и привела в порядок случившееся, как всегда и бывает: сначала человека припирает к стене, и только затем он начинает искать слова.

И спрашивает смерть не про боль и не про сроки: стоя у самого лица, она спрашивает одно — кто здесь. Обычно человек отвечает ей перечнем, и перечень немедленно начинает дрожать, потому что каждая строчка в нём смертна, и в этом дрожании и состоит ночной ужас. Мальчик в Мадурае сделал единственную неочевидную вещь: он не стал защищать перечень, а посмотрел, остаётся ли кто-нибудь, когда перечень отняли весь.

Дожди в тот год пришли, как приходят каждый год: небо над Мадураем однажды к вечеру опустилось, ударило по крышам, и город, долго стоявший с задержанным дыханием, выдохнул разом — запахло мокрой пылью, водостоки загремели, дети выбежали на улицу. Небо держало дыхание, пока не пролилось. Мальчик держал своё, пока не увидел. Освобождает в обоих случаях не усилие, а его конец: держать дальше становится некуда.

Возможно, поэтому его страх и не вернулся. Не потому, что он узнал о себе что-то утешительное, утешительного в тот день не прозвучало вовсе, а потому, что он однажды не отвёл глаз и увидел: смотреть не страшно.

И когда ночь в следующий раз разбудит тебя без причины, и экран покажет три часа с чем-нибудь, страх, скорее всего, придёт точно такой же, каким приходил всегда. Только рядом с ним теперь может встать короткий вопрос: а кому, собственно, он пришёл?

Этот вопрос задавали и задолго до жаркого июля в Мадурае. За две с половиной тысячи лет до того дня его задали в лесах на севере Индии — и не шёпотом наедине с собой, а во дворе, полном людей, где за мудрость платили золотом.

Глава 2

Тысяча коров с золотом на рогах

Почему на простой вопрос тебе иногда отвечают запретом спрашивать дальше?

Трава во дворе была мокрой по щиколотку, и всякий, кто шёл через двор в то утро, промочил ноги раньше, чем дошёл до места. Дым от первых костров не поднимался вверх, а стелился понизу и путался у людей в ногах, и пахло сырой землёй и топлёным маслом, которое лили в огонь. Из-за костров доносилось тяжёлое дыхание и глухой стук рогов о жерди, и по одному звуку было слышно, что скотины там очень много. Прохлада стояла ровно до восхода, потом сверху потянуло теплом, туман начал рваться, и стало слышно, как за оградой скрипят колёса: подъезжали последние.

Большое жертвоприношение собирало народ со всей округи и было заодно ярмаркой и местом встречи, и учёный человек ехал туда не столько ради обряда, сколько ради разговора: дома он месяцами не видел равного себе, а здесь их набиралось несколько десятков. Спорили о порядке обряда и о судьбе человека после сожжения. Спор считался делом почтенным и заметным, за ним следили, как следят за поединком борцов, и проигравший терял не самолюбие, а положение.

В загоне у дальнего края двора стояла тысяча коров, и к рогам каждой примотали по куску золота. Держали их там вторые сутки, они переминались и дышали паром, и мокрая солома под ними пахла тепло и густо. Пока солнце не поднялось над крышами, золото оставалось тусклым, обычный жёлтый металл в тумане. Потом первый луч прошёл по загону, и весь он вспыхнул мелкими искрами, будто по рогам рассыпали огонь.

Царь Митхилы Джанака собирал у себя учёных охотно и сам сидел с ними подолгу, слушая до темноты. Он вышел к загону и сказал коротко: пусть самый мудрый из собравшихся уведёт этих коров к себе домой. Потом сел на своё место и стал ждать.

Двор молчал долго. Назвать себя мудрейшим при всех значит выйти на середину и отвечать каждому, кто поднимется, до последнего вопроса, а вопросов здесь было припасено на несколько дней вперёд. Люди переглядывались, косились на золото и на соседа, и никто не трогался с места.

Потом поднялся Яджнявалкья, первый спорщик той земли, и позвал своего ученика.

— Гони их к нам, — сказал он и показал на загон.

Ученик пошёл к жердям, и двор загудел сразу. Жрецы кричали Яджнявалкье, что он ещё ничего не доказал: среди собравшихся есть люди старше и учёнее, а коровы пока царские, уводить их рано. Яджнявалкья дождался, пока станет потише, и ответил просто:

— Поклон мудрейшему из вас. А коровы нам нужны в хозяйстве.

Он забрал награду раньше спора. Примерно так забирают со стола выигрыш, пока карты ещё не открыты. В этом движении не было ни скромности, ни бахвальства, он просто знал, чем всё кончится, и не считал нужным изображать неуверенность, которой у него не было. А заодно этот жест показывает, чем была мудрость в то утро. Имуществом. Её выигрывали в состязании, за неё платили скотом, и победитель уводил её домой по пыльной дороге вместе со стадом. Дальше спор шёл над пустым загоном, и это хорошая примета того дня: награда уже ушла, пыль за ней успела осесть, а люди ещё полдня выясняли, кто её заслужил.

* * *

Первым встал жрец самого царя. Он спрашивал об обряде и о смерти: чем жертвователь выкупает себя, если всё приносимое им смертно само и сгорает вместе с дровами. Получив ответы, он сел, и по его лицу было видно, что продолжать нечем.

Дальше вставали один за другим. Спрашивали, куда девается человек, когда тело сожжено и от него осталась горсть пепла, и что в нём при этом не сгорает. Заходила речь о богах и о дыхании. Яджнявалкья отвечал ровно, не повышая голоса и не торопясь, и каждый раз ответ оказывался на шаг дальше, чем ждал спрашивающий, так что возражение теряло опору ещё до того, как его успевали произнести.

Один из спорщиков, человек уже немолодой, довёл своё до конца и спросил прямо: когда человека сожгли, голос его уходит в огонь, а тело в землю, и куда тогда девается сам человек. Двор притих, потому что ради такого вопроса сюда и ехали неделю по грязи. Яджнявалкья не ответил при всех. Он поднялся и взял спрашивающего за руку.

— Пойдём отсюда. О таком не говорят при народе.

Они отошли к ограде и говорили там вдвоём, и никто не слышал ни слова. Потом вернулись и сели, и старик больше ничего не спросил.

Такое случилось в то утро один раз, и одного раза достаточно, чтобы заметить перемену. Всё остальное знание стояло на виду и продавалось за скот, как стоит на виду товар на ярмарке. А вот это одно пришлось унести из круга, к ограде, и говорить вполголоса, и не потому, что оно было тайным по чьему-то запрету, а потому, что при ста слушателях оно почему-то не выговаривается.

К полудню туман сошёл весь, трава во дворе была вытоптана в грязь, от костров тянуло сухим жаром, и над головами стояли слепни. Мальчишки разносили воду в глиняных кружках, и кружки шли по рукам не останавливаясь. Спор в такую жару идёт тяжело, и слушатели начали уставать: половину ответов они уже не понимали, а вторую знали заранее.

И вот что было общего у всех вопросов того утра. Все они были об устройстве мира: где что расположено и что во что переходит. Такой вопрос всегда можно отбить знанием, потому что знание и есть подробная карта устройства, а Яджнявалкья знал эту карту лучше всех в той земле. Пока спрашивали о карте, одолеть его было нельзя. Так тянулось до того часа, когда со своего места поднялась женщина.

* * *

Звали её Гарги. В том кругу она была одна такая, и о ней в Брихадараньяка-упанишаде, самой старой из этих записей, сказано коротко: встала и спросила. Она заговорила, и ей ответили, и по одному этому видно, что слушать её было можно, хотя и не принято.

Представь двор в середине дня, когда она поднимается. Мужчины сидят плотно, плечо к плечу, в накидках, пропахших дымом, половина из них дремлет с открытыми глазами, разговор идёт уже седьмой час, и всем понятно, чем он кончится. И в этой духоте поднимается человек, которого здесь не собирались слушать, и все головы разом обращаются к нему, будто во двор зашёл чужой. Ей пришлось постоять молча, пока не стихнет шорох по рядам, и она стояла и ждала, не начиная.