В объятиях некроманта

А я вернусь к своему вину и вековой скуке.

Девчонка действительно протянула руку к воротам. Я даже не стал смотреть — я видел эту сцену сотни раз. Вместо этого я изучал языки пламени в камине, размышляя, не добавить ли в огонь костей единорога. Они горели красивым фиолетовым светом и пахли забытыми снами.

Но вспышки не было.

Я нахмурился и перевел взгляд на зеркало. Девчонка всё еще стояла у ворот, и ее рука покоилась на черной поверхности камня. Она была жива. Более того — руны на воротах светились. Но не тем ледяным синим светом, который означал активацию защитных чар.

Они светились теплым, золотистым сиянием.

Бокал выскользнул из моих пальцев и с мелодичным звоном разбился о каменный пол, расплескав вино цвета крови. Я не заметил этого. Всё мое внимание было приковано к зеркалу.

Этого не может быть.

Руны Отвержения должны были испепелить любого, кто осмелится коснуться ворот без моего разрешения. Эти заклинания создавались веками, питались моей собственной силой, были настолько мощными, что могли убить архидемона. И они не просто не сработали — они отозвались на прикосновение смертной девчонки, словно на... призыв.

Я поднялся с кресла, мой черный плащ взметнулся, словно крылья ночной птицы. Я приблизился к зеркалу и всмотрелся в изображение, активируя более глубокие слои наблюдения.

То, что я увидел, заставило мое мертвое сердце дрогнуть.

Аура девчонки была... неправильной. У магов аура горела — ярким пламенем силы, которое пожирало энергию вокруг себя. У обычных смертных она тлела, как угольки костра. У жрецов светилась ровным белым светом.

А у этой девчонки аура пела.

Я видел это впервые за все века своего существования. Ее жизненная энергия не горела и не светилась — она резонировала, создавая волны, которые расходились от нее концентрическими кругами. И эти волны не разрушали и не поглощали. Они... гармонизировали.

Древние защитные руны откликнулись на ее прикосновение не как на атаку, а как на попытку настроить расстроенный инструмент. Ее дар автоматически сгладил их агрессивность, превратил защитные заклинания в нечто более мягкое, приветливое.

Резонатор.

Слово всплыло в моей памяти из глубин забытых знаний. Я читал о таких в древних трактатах, написанных еще до Великого Разделения, когда магия жизни и смерти считались двумя сторонами одной медали. Резонаторы были мостом между мирами живых и мертвых, существами, способными гармонизировать энергии, которые обычно уничтожали друг друга при соприкосновении.

Их называли живым лекарством.

Я коснулся холодного стекла зеркала пальцем. По моим венам текла энергия смерти — чистая, концентрированная, ледяная. Она давала мне силу, но также и проклинала вечным холодом. Я не чувствовал тепла солнца, не знал, что такое живое прикосновение кожи к коже. Мой мир состоял из льда и тьмы.

А эта девчонка... она могла изменить это. Ее дар мог гармонизировать мою энергию смерти с энергией жизни, создать равновесие, которого я не знал уже сотни лет. Она могла стать не просто ученицей — она могла стать моим спасением.

Или моей погибелью. Резонаторы были могущественны, но нестабильны. Если она не научится контролировать свой дар, он уничтожит ее. А вместе с ней — и любого, кто будет рядом.

Я отстранился от зеркала, мой разум лихорадочно анализировал возможности. Я мог позволить воротам убить ее — это было бы безопаснее. Мог прогнать, если она каким-то чудом выживет. Мог просто игнорировать.

Но тогда я потеряю единственный шанс за последние триста лет почувствовать себя живым.

В зеркале девчонка отстранилась от ворот, и они начали медленно открываться. Механизм заработал плавно, безупречно — как и должны были работать ворота, когда их открывали правильным образом. Девчонка сделала то, на что не был способен ни один маг за всю историю башни — она не сломала защиту, а уговорила ее пропустить.

Я ощутил, как в моей груди шевелится что-то, чего не было уже очень давно. Не сердце — оно молчало. Нечто более глубокое, первобытное. Интерес.

Холодный, расчетливый, хищный интерес ученого, который внезапно обнаружил новый, неизвестный вид.

Я больше не скучал.

Я взмахнул рукой, и зеркало погасло. Затем я направился к выходу из библиотеки, мои шаги эхом отдавались от каменных стен. Башня знала мои намерения и услужливо освещала путь — факелы сами собой вспыхивали передо мной и гасли за спиной.

Впервые за десятилетие я покидал свои покои не из необходимости, а из любопытства.

Коридоры башни тянулись бесконечно, поворачивая и ветвясь, как кровеносная система гигантского организма. Обычно я использовал магию, чтобы мгновенно перемещаться между этажами, но сейчас я шел пешком, наслаждаясь редким ощущением предвкушения.

Что я увижу в ней вблизи? Страх? Благоговение? Обычное человеческое безрассудство? Или что-то еще — искру того самого дара, который заставил древние заклинания петь вместо того, чтобы убивать?

Я спустился по витой лестнице, ведущей в главный зал. Мои шаги не издавали ни звука — тень не имеет веса, а я уже давно был скорее тенью, чем человеком. Внизу, у входа, я видел два силуэта — Тавиана, моего каменного слуги, и девчонку.

Она стояла в нерешительности, не смея войти до конца, но и не желая отступить. Хрупкая фигурка на фоне массивных ворот, которые уже начали закрываться за ее спиной. Скоро она окажется в ловушке — в моих владениях, под моей властью.

Я остановился в тени одной из колонн и некоторое время просто наблюдал. Даже в темноте я видел ее ауру — мерцающую, переливающуюся, живую. Она пульсировала в ритме ее дыхания и сердцебиения, создавая узоры, которые завораживали мои мертвые чувства.

Красивая. Не в смысле внешности — хотя и это тоже. Красивая в том смысле, в каком красивы редкие кристаллы или идеальные математические формулы. Уникальная. Бесценная.

И совершенно беззащитная.

Ворота закрылись с глухим грохотом, и зал погрузился в почти полную темноту. Девчонка вздрогнула, инстинктивно прижавшись к стене. Ее дыхание участилось — я слышал каждый вдох, каждое биение ее сердца. Страх. Естественная реакция.

Но она не закричала. Не побежала к воротам, царапая их ногтями в бесполезных попытках выбраться. Просто стояла и ждала, собрав всю свою храбрость в кулак.

Интересно.

Я сделал шаг вперед, позволив тени отпустить меня. Моя бледная кожа слабо светилась в темноте собственным неживым светом — побочный эффект энергии, которая текла в моих венах вместо крови. Девчонка еще не видела меня, но я знал, что это продлится недолго.

Пора знакомиться.

Я двинулся к ней бесшумно, как призрак, как сгущающаяся тьма. Мой плащ развевался за спиной, сливаясь с мраком зала. Еще несколько шагов — и я окажусь прямо за ее спиной.

Я остановился в двух шагах от нее. Так близко, что мог почувствовать тепло, исходящее от ее тела — живое, пульсирующее тепло, которого я был лишен уже много веков. Аромат ее кожи, волос, пота от долгой дороги. Запах жизни.

Головокружительно.

Я наклонился ближе, и мое дыхание коснулось ее затылка. Холодное дыхание существа, которое не нуждалось в воздухе, но помнило, как это — дышать.

Пришло время заговорить.

Я бесшумно появляюсь из тени прямо за ее спиной и произношу:

— Потерялась, дитя?

Глава 4

Элара

Голос за спиной обжёг меня холоднее ледяного ветра.

Я замерла, не смея дышать. Сердце забилось так громко, что, казалось, его звук отдавался эхом от каменных стен. Никто не мог подойти ко мне так бесшумно. Никто живой.

Медленно, мучительно медленно, я начала поворачиваться. Каждый градус поворота давался с усилием, словно я двигалась сквозь густой мёд. Страх сковывал мышцы, превращая простое движение в пытку.

И наконец я увидела его.

Он стоял в двух шагах от меня, и я поняла, что все сказки о некромантах были жалкой пародией на реальность.

Высокий — намного выше меня, так что я вынуждена была задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Одет во всё чёрное: длинный плащ без украшений, простая рубашка, брюки из плотной ткани. Никаких символов смерти, никаких костей или черепов. Только абсолютная чернота, которая поглощала скудный свет в зале.

Лицо... Господи, его лицо.

Бледная кожа цвета старого пергамента, натянутая на острые скулы. Тонкие губы, которые, казалось, никогда не улыбались. Прямой нос, словно высеченный из мрамора античным скульптором. Чёрные волосы, ниспадающие до плеч прямыми прядями.

Красивый? Нет, это слово было слишком простым, слишком человеческим для того, что я видела. Он был совершенен, как совершенна математическая формула или кристалл соли. Безупречен и абсолютно лишён всего живого.

Но глаза...

Глаза были самым страшным.

Они смотрели на меня из глубоких глазниц, и в них не было ничего человеческого. Тёмные, почти чёрные, но не той чернотой, что поглощает свет. Скорее той, которая существовала до появления света, в самом начале мира. В этих глазах были века. Тысячелетия. Вечность скуки, безразличия и знаний, которые не должен был постигать ни один смертный разум.

Когда он смотрел на меня, я чувствовала себя песчинкой, на которую обратило внимание море. Крошечной, незначительной, готовой быть смытой в любой момент.

— Ну что же, — продолжил он тем же вкрадчивым тоном, который пробирал до костей. — Не ответишь на простой вопрос?

Я попыталась заговорить, но горло пересохло. Я сглотнула, собрала остатки мужества.

— Я... я не потерялась, — прошептала я. — Я пришла сюда специально. К вам. Мне сказали, что вы... что вы можете научить меня...

— Контролировать твой дар? — Он произнёс это небрежно, словно говорил о погоде. — Да, могу. Я чувствую его. Он течёт по твоим венам, как лихорадка. Неконтролируемый. Опасный.

Он сделал шаг ближе, и воздух вокруг него стал холоднее. Я инстинктивно попятилась, но за спиной была каменная стена.

— Ты думала, что магия — это красивые заклинания и волшебные превращения? — В его голосе послышалась насмешка. — Что я научу тебя оживлять цветы и лечить раненых птичек?

— Я... я не знала...

— Конечно, не знала. Они никогда не знают. — Он остановился совсем близко, и я почувствовала исходящий от него холод. Не обычный холод зимнего воздуха, а что-то более глубокое, более пустое. Словно рядом со мной стоял кусок космической пустоты, принявший человеческую форму. — Хорошо. Урок начинается сейчас.

Он развернулся и пошёл к одному из коридоров. Его шаги не издавали ни звука, плащ развевался за ним, как крылья гигантской летучей мыши.

— Следуй за мной, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

У меня не было выбора.

Коридоры башни тянулись бесконечно. Факелы в настенных держателях зажигались сами собой, когда он проходил мимо, и гасли, когда он удалялся. Я шла за ним, стараясь не отставать, и с каждым шагом чувствовала, как нарастает ощущение нереальности происходящего.

Неужели это я, простая девчонка из глухой деревни, иду по коридорам башни некроманта? Неужели это не сон, не бред, вызванный голодом и усталостью?

Но холод, исходящий от его фигуры впереди, был слишком реальным. Как и звук моих собственных шагов, отдающийся эхом от каменных стен.

Мы спустились по винтовой лестнице, прошли через несколько залов, украшенных странными статуями и гобеленами с непонятными символами. Я пыталась разглядеть детали, но он шёл быстро, не давая мне времени на рассматривание.

Наконец мы остановились перед тяжёлой дубовой дверью, украшенной металлическими накладками. Каэлан приложил ладонь к центру двери. Раздался тихий щелчок, и дверь отворилась.

— Входи, — сказал он.

Я переступила порог и замерла.

Это было не то, что я ожидала увидеть. Не мрачное подземелье, увешанное черепами и костями, не алтарь для жертвоприношений посреди кровавых рун. Это была... лаборатория. Чистая, стерильная, функциональная.

Высокие каменные столы располагались рядами, как в анатомическом театре. На стенах висели полки с сотнями стеклянных колб, заполненных разноцветными жидкостями. Травы, корни, высушенные части животных — всё аккуратно разложено и подписано мелким чётким почерком. В воздухе витал запах формалина, смешанный с ароматами неизвестных реагентов.

Светло. Несколько магических кристаллов под потолком излучали ровный белый свет, не оставляя ни одного тёмного угла. Это место больше походило на мастерскую учёного, чем на логово тёмного колдуна.

И именно это пугало меня больше всего.

Если бы здесь были черепа и кровавые символы, я могла бы сказать себе, что он — безумный злодей. Но эта стерильная чистота, эта научная точность говорили о чём-то более страшном. О холодном методичном разуме, который изучает смерть с тем же спокойствием, с каким другие изучают ботанику.

— Подойди к центральному столу, — приказал он.

Я медленно двинулась вперёд, мой взгляд блуждал по полкам с заспиртованными органами и непонятными инструментами. Но когда я подошла к столу, о котором он говорил, всё остальное перестало существовать.

На столе лежал покойник.

Молодой парень, примерно моего возраста. Тёмные волосы, обычное лицо, которое могло принадлежать любому деревенскому юноше. Кожа восковая, с синюшным оттенком. Глаза закрыты, руки сложены на груди. Он был одет в простую рубашку и штаны, как будто просто уснул и сейчас проснётся.

Но не проснётся. Никогда.

— Знакомься, — произнёс Каэлан, подходя к противоположной стороне стола. — Это Пётр. Был Пётр. Крестьянский сын из деревни в двух днях пути отсюда. Подрался с соседом из-за девушки, получил удар ножом в сердце. Умер три дня назад.

Я почувствовала, как желудок сжимается в комок.

— Зачем... зачем вы мне это показываете? — прошептала я.

— Потому что это твой первый урок. — Он говорил спокойно, безэмоционально. — Ты пришла изучать магию смерти. Значит, должна понимать, что такое смерть.

Он обошёл стол и остановился рядом со мной. Я почувствовала исходящий от него холод ещё сильнее. Словно рядом стояла ледяная статуя.

— Прикоснись к нему, — сказал он.

— Что? — Я отшатнулась. — Нет! Я не могу!

— Можешь. И должна. — В его голосе не было ни злобы, ни садизма. Только холодная уверенность. — Если ты хочешь понять свой дар, ты должна почувствовать, что такое смерть. Прикоснись к нему.

— Я не буду этого делать! — Мой голос сорвался, стал пронзительным. — Это... это неправильно! Это святотатство!

Каэлан посмотрел на меня тем взглядом, которым смотрят на капризного ребёнка.

— Святотатство? — повторил он. — Девочка, ты пришла к некроманту. Святотатство — это моя профессия.

Он сделал шаг ко мне, и я попятилась. Теперь за спиной была полка — я упёрлась в неё лопатками, слыша тихий звон потревоженных колб.

— Ты боишься мертвеца? — продолжал он, медленно приближаясь. — Но ведь твоя мать была мёртвой, когда ты бросала землю на её гроб. Ты боялась её тогда?

— Это... это другое! — выкрикнула я. — Она была моей матерью!

— А этот парень был чьим-то сыном. Чьим-то возлюбленным. Смерть не делает различий, девочка. Она одинаково холодна для всех.

Он остановился прямо передо мной, и я увидела своё отражение в чёрных глубинах его глаз.

— Последний раз предлагаю тебе сделать это добровольно.

Я сжала губы и покачала головой. Что бы ни случилось, я не буду касаться мертвеца. Это было неправильно, отвратительно, кощунственно...

Он вздохнул. Не раздражённо, не гневно. Просто констатировал факт.

— Как скажешь.

И тогда он взял меня за запястье.

Я ахнула. Его пальцы были ледяными — не просто холодными, а мертвенно холодными. Словно я коснулась мраморной статуи, которая пролежала всю зиму в снегу. В этом прикосновении не было ничего живого, никакого тепла, никакого биения пульса под кожей.

Но что-то заставило меня сильнее вздрогнуть, чем сам холод.

Моя рука отозвалась. Непрошено, вопреки здравому смыслу — что-то тёплое, почти болезненное побежало от места его прикосновения вверх по руке. Словно моя кровь признала в нём что-то, чего я ещё не понимала.

— Нет! — вырвалась я, пытаясь освободить руку.

Но его хватка была железной. Он тащил меня к столу, не обращая внимания на моё сопротивление. Его сила была не человеческой — не грубой, не животной, а механической, неумолимой, как движение шестерёнок в часах.

— Отпустите меня! — кричала я, упираясь ногами в пол. — Я не хочу! Я не буду!

— Будешь, — ответил он с той же ледяной невозмутимостью.

Он притянул меня к столу и, не выпуская запястья, взял мою правую руку своей свободной ладонью. Холод его кожи был точно таким же — но теперь я почти не замечала его. Всё моё внимание было сосредоточено на этом странном, тянущем тепле, которое пульсировало в местах нашего соприкосновения. Будто два чужих инструмента вдруг начали звучать в унисон.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Не надо.

Он не ответил. Просто направил мою руку к лежащему на столе телу и положил мою ладонь на грудь мертвеца.

Кожа под моими пальцами была холодной и липкой. Упругой, но не так, как живая кожа. Как кожа, из которой ушла жизнь, оставив только оболочку. Я почувствовала, как желудок подкатывает к горлу, и зажмурилась, готовясь к волне тошноты и ужаса.

Но вместо этого произошло нечто совершенно иное.

В момент, когда моя ладонь полностью легла на грудь покойного, что-то внутри меня... щёлкнуло. Словно невидимый переключатель, о существовании которого я не подозревала, внезапно сработал.

И мир изменился.

Тело под моей рукой перестало быть просто куском мёртвой плоти. Оно стало... историей. Я чувствовала не холод и липкость, а эхо жизни, которая когда-то билась в этом сердце. Я видела — нет, не видела, а знала — последние мгновения Петра.

Боль. Не физическая боль от удара ножа, а душевная. Разочарование. Он не хотел драться, не хотел умирать. Он хотел только, чтобы Марья взглянула на него так же, как смотрела на Фёдора. И теперь никогда не узнает, могла ли она его полюбить.

Одиночество. Холод, который не имел ничего общего с температурой. Ощущение, что что-то важное, что-то неотъемлемое ускользает навсегда.

И, над всем этим, тихая, безграничная печаль. Не ужас, не агония. Просто грусть от того, что всё кончилось так рано, так бессмысленно.

Я открыла глаза и увидела лицо покойного парня. Теперь оно не казалось мне страшным. Оно было просто... грустным. Бесконечно грустным.

Слёзы потекли по моим щекам. Не от страха, а от жалости. К этому мальчишке, который любил девушку и умер, так и не сказав ей об этом. К его родителям, которые хоронили сына. К Марье, которая никогда не узнает, что была любима.

— Он не хотел умирать, — прошептала я, не убирая руку с его груди. — Он просто хотел, чтобы она его заметила.

Тишина.

Я подняла взгляд и увидела лицо Каэлана. Выражение его глаз изменилось. Больше не было скуки, не было холодного безразличия. Было что-то другое, что я не могла понять. Удивление? Раздражение? Что-то среднее между ними?

— Что ты сказала? — Его голос звучал резче обычного.

— Он не хотел драться, — повторила я. — Он любил девушку по имени Марья. Фёдор был его соперником. Он не хотел его убивать, просто... просто хотел доказать, что достоин её внимания.

Каэлан смотрел на меня долго, изучающе. Потом резко отстранился, выпуская мою руку.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он, и в его голосе слышалось что-то опасное.

— Я... я почувствовала. Когда коснулась его. Я почувствовала, что он чувствовал в последний момент.

— Это невозможно.

— Но я чувствовала! — Я убрала руку с тела покойного, но не отошла от стола. — Он был таким одиноким. И так хотел жить...

Лицо Каэлана стало каменным. В его глазах появилось выражение, которое заставило меня отступить на шаг. Не гнев — что-то более холодное и более опасное.

— Ты должна была кричать, — сказал он медленно. — Должна была упасть в обморок или убежать. Ты должна была бояться.

— Но я не боюсь его, — прошептала я. — Он не страшный. Он просто... мёртвый.

Что-то в его лице дрогнуло. Словно я сказала что-то неправильное, что-то, что нарушало все его планы.

Он больше ничего не сказал. Только резко шагнул к двери и распахнул её, давая понять, что разговор окончен. Я вышла в коридор, и тяжёлая дверь захлопнулась за мной с глухим металлическим щелчком.

Я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза.

Внутри меня всё ещё звучала чужая печаль — осколок чужой жизни, застрявший в моих ладонях. Но сильнее было другое ощущение, более личное, более смущающее: я всё ещё чувствовала на запястье след его пальцев. Не боль, не холод — что-то тягучее, что не хотело уходить.

Я открыла глаза и посмотрела на свою руку. Ничего. Кожа как кожа.

Но тепло никуда не делось.

Глава 5

Элара

Тишина давила на плечи, тяжелая и плотная, как мокрая шерсть.

Я стояла в коридоре перед запертой дверью лаборатории, прижав ладонь к холодному камню стены. Сердце все еще колотилось после того, что произошло внутри. Не от страха перед мертвецом — этот страх растворился, стоило мне почувствовать печаль умершего парня. Колотилось от чего-то другого, более пугающего.

От воспоминания о прикосновении ледяных пальцев к моему запястью.

Я подняла руку и посмотрела на место, где он держал меня. На коже не осталось следов, но я все еще чувствовала этот неживой холод. И те странные мурашки тепла, которые побежали по руке вслед за его прикосновением. Что это было? Почему мое тело отвечало так странно на контакт с существом, в котором не было ничего живого?

Звук шагов нарушил мои размышления.

Нет, не шагов. Что-то другое. Скрип камня о камень, методичный и размеренный, как тиканье огромных часов. Я подняла голову и увидела приближающегося ко мне голема.

Тавиан двигался медленно, но неумолимо. Каждый его шаг отдавался эхом в коридоре, и я заметила, что звук исходит не от соприкосновения его ног с полом, а от самого его тела. Каменные суставы скрипели при движении, словно механизм древних часов, которые слишком долго работали без смазки.

Голем остановился передо мной и застыл. Его каменное лицо было неподвижно, глаза — пустыми глазницами в сером камне. Но в этой неподвижности не было угрозы. Скорее... ожидание.

Он поднял руку и указал в глубь коридора.

Я поняла без слов. Он должен был отвести меня куда-то. В комнату, где я буду ночевать, вероятно. Или в темницу. В башне некроманта все было возможно.

Голем развернулся и медленно пошел вперед. Я последовала за ним, и тишина снова заполнилась только одним звуком — скрипом его каменных суставов.

Коридоры тянулись бесконечно.

Я шла за созданием из камня, и с каждым поворотом башня открывала мне новые лики. Здесь не было окон — свет исходил от магических кристаллов, закрепленных в нишах стен. Они горели ровным, холодным светом, не мерцая, не давая теней.

На стенах висели гобелены. Старые, выцветшие, но все еще сохранившие основные цвета и детали. Я пыталась разглядеть изображения на них, но голем не останавливался, и мне приходилось идти быстро, чтобы не отстать.

Битвы. На большинстве гобеленов были изображены битвы. Не обычные сражения с мечами и копьями, а что-то более странное, более пугающее. Фигуры в черных одеждах призывали из земли костяных воинов. Маги в белых мантиях призывали огонь с небес, сжигающий целые армии. Существа, которые не были ни людьми, ни зверями, пожирали павших на поле брани.

История. Вся эта башня была пропитана историей. Древней, кровавой, забытой внешним миром. Я чувствовала тысячи взглядов, следящих за мной со стен. Давно мертвые герои и злодеи, запечатленные в ткани, словно наблюдали за новой гостьей их мрачного дома.