В объятиях некроманта

Алекс Серебров

В объятиях некроманта

Глава 1

Элара

Земля под ногами была жесткой, промерзшей. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустоте, которая раскинулась там, где когда-то билось мое сердце. Я стояла у края свежевырытой ямы, и холодный октябрьский ветер хлестал по щекам, но я его не чувствовала. Не чувствовала ничего.

Священник что-то бормотал о вечном покое. Его голос доносился как через толщу воды — размыто, бессмысленно. Слова терялись в воздухе, не достигая моей души. Там, внутри, было пусто. Выжжено дочерна.

Я смотрела на деревянную крышку гроба, потемневшую от сырости. Мать лежала там, в этом узком ящике, и больше никогда не скажет мне "доброе утро". Никогда не погладит по волосам перед сном. Никогда не защитит от шепота соседок и их косых, полных страха взглядов.

— Земля к земле, прах к праху, — монотонно произнес священник, и его слова прорезали мое онемение острым, как бритва, пониманием.

Конец.

Я наклонилась и зачерпнула горсть холодной, комковатой земли. Глина была мокрой, липкой, пахла сыростью и тленом. Между пальцев просачивались мелкие камешки. Я подняла руку над могилой и разжала пальцы.

Ком упал на крышку гроба с глухим, окончательным стуком.

Этот звук был громче церковных колоколов. Громче всех молитв, что когда-либо звучали в этой деревне. Это был звук двери, захлопнувшейся навсегда. Звук конца той жизни, в которой я была чьей-то дочерью, где у меня был дом и место в этом мире.

Теперь я была никем.

Люди начали расходиться. Соседи бормотали положенные слова соболезнования, но их глаза говорили другое. В них читалось облегчение. Ведьмы больше нет. Осталась только я, ее странная дочка, но что со мной делать — не их забота. Пусть сама разбирается со своим проклятым наследством.

Я стояла, пока последний посетитель не скрылся за калиткой кладбища. Ветер усилился, принося запах дыма из труб и горечь опавших листьев. В воздухе висела влага — к вечеру пойдет дождь. Мать всегда говорила, что дождь в день похорон — к долгой памяти.

Глупости. Мать говорила много глупостей. Но теперь некому было их говорить.

Я развернулась и пошла к дому. К избе, которая больше не была домом.

Внутри пахло поминальной кутьей и чужим горем. Стол ломился от еды, которую принесли соседки — по обычаю, по долгу, но не от сердца. Тяжелые запахи мяса и каши смешивались с ладаном и воском от свечей. Я села на лавку у окна и смотрела, как люди едят и говорят приглушенными голосами.

Они были здесь, в моем доме, но я чувствовала себя призраком. Невидимой тенью, которая случайно забрела на чужой праздник жизни.

— Девка-то совсем потерялась, — прошептала Марфа, соседка справа, думая, что я не услышу. — Как теперь жить будет? Ремесла никакого не знает, замуж ее не возьмут. Кто ж на ведьмину дочь решится?

— Тише ты, — одернула ее Праскева. — Мало ли что девка услышит.

Ведьмина дочь. Я машинально посмотрела на свои руки. Тонкие, длинные пальцы. Обычные руки девятнадцатилетней девушки. Но соседки боялись их с детства. Боялись того, как засохшие цветы в моих ладонях вспыхивали новыми красками, как семена прорастали от одного моего прикосновения. Боялись той странной теплоты, которая исходила от меня, когда я гладила больных животных.

"Дар", — называла это мать. "Божье благословение".

Соседки называли иначе.

А теперь мать умерла, и дар никуда не делся. Он был со мной — этот непонятный, пугающий их всех огонек жизни, который горел в моей крови. И что с ним делать, я не знала.

Я встала с лавки и прошла на кухню, где на столе лежал хлеб. Я разломила краюшку, но есть не могла. Во рту был вкус пепла. Все имело вкус пепла.

— Элара, дитя мое.

Голос был тихим, осторожным. Я обернулась и увидела Агну — старую повитуху, которая принимала роды в деревне уже сорок лет. Морщинистое лицо, выцветшие глаза, руки, пахнущие травами и тайнами.

— Я знала твою мать еще девочкой, — продолжила Агна, подходя ближе. — И знаю, что досталось тебе от нее в наследство.

Я молчала. У меня не было сил на разговоры.

Агна оглянулась, убедилась, что нас никто не слышит, и наклонилась к самому моему уху. Ее дыхание было горячим, с привкусом полыни.

— Твоя сила теперь без присмотра, дитя. Она пожрет тебя изнутри, если не найдешь, кто научит с ней обращаться. — Голос старухи стал еще тише, превратился в едва слышный шепот. — Или иди в монастырь молить о прощении за то, чем не виновата. Или ищи того, кого даже боги боятся называть по имени.

Я вздрогнула. В груди что-то больно кольнуло — первое живое ощущение за весь день.

— Ищи Мортиса, — прошептала Агна. — Каэлана из рода Мортис. Он живет там, где кончается земля живых и начинается царство теней. В Шпилях Ночи. Он — последний, кто помнит древние пути.

— Некромант? — Я наконец нашла свой голос. Он прозвучал хрипло, незнакомо.

— Он тот, кто ведет танец между жизнью и смертью. И ты, девочка, застряла между этими мирами. — Агна выпрямилась и оглядела меня с ног до головы. — Выбирай. Медленная смерть здесь или опасная жизнь там. Другого пути нет.

Старуха сунула руку в карман своего поношенного платья и достала что-то маленькое. Я почувствовала, как сухие, шершавые пальцы Агны сомкнулись вокруг моей ладони, вкладывая в меня предмет.

— Она покажет скрытую правду, когда ты перестанешь понимать, где свет, а где тьма, — прошептала Агна.

Я посмотрела на свою раскрытую ладонь. На ней лежала крошечная деревянная чаша, не больше наперстка. Темное дерево было испещрено старыми рунами, вырезанными с такой тщательностью, что они казались живыми. Чаша была теплой, словно хранила тепло рук того, кто держал ее до этого.

Когда я подняла взгляд, Агна уже развернулась и уходила, растворяясь среди гостей. А я осталась стоять посреди кухни, и внутри меня что-то ожило. Не надежда — слишком большое слово. Просто крошечная искра в абсолютной тьме. Ядовитая, безумная, запретная.

Но живая.

Поминки закончились с заходом солнца. Люди разошлись, оставив после себя грязную посуду и липкий запах чужого присутствия. Я собрала тарелки, вымыла их в холодной воде из ведра. Руки двигались сами собой, по привычке, а мысли кружились вокруг слов Агны.

Каэлан из рода Мортис. Шпили Ночи.

Мать никогда не говорила про некромантов. Но иногда, поздними вечерами, когда думала, что я сплю, она шептала молитвы не к светлым богам. Шептала что-то про равновесие, про границы между мирами, про тех, кто служит переходу.

Я всегда делала вид, что не слышу. Но слышала.

Теперь я села на материнскую кровать — единственную в доме — и попыталась представить, что будет завтра. Послезавтра. Через неделю.

Деньги кончатся через месяц. Еды хватит на две недели, если экономить. Соседи помогать не станут — боятся. В монастырь меня, может, и возьмут, но там придется скрывать свой дар всю жизнь, давить его, пока не зачахнет. А вместе с ним зачахну и я сама.

Медленная смерть здесь или опасная жизнь там.

Я встала и подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки. Где-то там, далеко на севере, за лесами и горами, стояли Шпили Ночи. Башня некроманта. Последнего некроманта.

Я коснулась стекла ладонью. Холодное, гладкое. Как поверхность озера, в которое страшно нырять, но еще страшнее стоять на берегу и медленно умирать от жажды.

Выбора не было.

Вернее, выбор был, но все варианты вели в одну сторону — прочь отсюда. Прочь от этой деревни, которая отвернулась от меня раньше, чем я успела попрощаться. Прочь от могилы матери, от пустого дома, от жизни, которая кончилась вместе с последним комом земли на гробовой крышке.

Я открыла сундук в углу комнаты и достала старое дорожное платье матери — простое, серое, теплое. Рядом лежали материнские украшения — серебряная цепочка с подвеской в виде листа, кольцо с темным камнем. Немного, но хватит, чтобы купить еды в дороге.

Я собрала все в небольшой узелок. Хлеба на несколько дней, сыр, немного соленого сала. Сменное белье. Плащ. Материнский молитвенник — не потому что верила, но потому что так было правильно. И маленькую деревянную чашу от Агны, которую я бережно завернула в лоскут ткани и спрятала в самый потайной карман.

Когда все было готово, я села за стол и написала записку. Коротко, без объяснений: "Ушла. Дом оставляю соседям. Пусть делают с ним что хотят."

Подписывать не стала. Подписи мне больше не нужны.

Ночь была темной, безлунной. Я вышла из дома и не оглянулась. За спиной остались детство, материнская любовь, безопасность. Впереди была неизвестность, опасность и тонкая, как паутинка, надежда на то, что где-то есть место, где мой дар не будет проклятием.

Дорога раздваивалась у старого дуба. Правая тропа вела к монастырю — к смирению, молитвам и медленному угасанию. Левая уходила на север, в темноту, к горам, где жил человек, которого боялись даже боги.

Глава 2

Элара

Неделя пути превратилась в размытое пятно боли и усталости. Дни сливались в один бесконечный шаг за шагом, ночи — в попытки согреться у жалких костров, разведенных из сырых веток. Хлеба почти не осталось. Сыр покрылся плесенью, но я все равно его ела, соскабливая зеленоватый налет ногтем.

Ноги горели. Материнские сапоги оказались мне велики, и кожа на пятках растерлась в кровь уже на третий день. Каждый шаг отдавался острой болью, но я шла. Потому что позади был только пепел сожженной жизни, а впереди — хотя бы призрак надежды.

Дорога становилась все более дикой. Сначала исчезли указатели, потом — следы телег. Тропинка сузилась до звериной тропы, петляющей между соснами и березами. Я видела иногда дым далеких деревень, но не сворачивала к ним. Люди везде одинаковы. Везде боятся того, чего не понимают.

К седьмому дню еда кончилась совсем. Я пила воду из ручьев, жевала кислые ягоды, которые находила в зарослях. Желудок скручивало от голода, в глазах плыли черные точки, но я упрямо шла вперед. Север звал меня — не географически, а чем-то более глубоким, первобытным. Словно невидимая нить тянула меня туда, где кончался привычный мир и начиналось что-то иное.

И вот, когда солнце достигло зенита восьмого дня, я почувствовала, что пересекла невидимую границу.

Лес изменился.

Сначала я не могла понять, что именно стало не так. Деревья остались деревьями, земля — землей. Но что-то в воздухе стало... густым. Тяжелым. Будто я шла не по лесу, а по дну высохшего моря, где даже свет падал по-другому.

Потом я поняла.

Тишина.

Абсолютная, мертвая тишина, какой не бывает в живом лесу. Не слышно было ни пения птиц, ни шороха мелких зверьков в подлеске, ни жужжания насекомых. Даже ветер здесь замолк. Мои собственные шаги казались оглушительными в этой пустоте.

Я остановилась, присматриваясь к окружающему пейзажу. Деревья... Господи, что случилось с деревьями? Стволы искривились, словно их скручивали в агонии. Ветви росли не вверх, к свету, а в стороны, переплетаясь в жуткие узлы, похожие на костлявые пальцы, сжимающиеся в кулаки. Листья были не зелеными, а сероватыми, будто покрытыми пеплом.

А между корнями стелился туман — не обычный, утренний, а какой-то неестественный. Плотный, переливчатый, с зеленоватым отливом. Он не рассеивался под лучами солнца, а, наоборот, казался живым. Иногда я замечала, как клочки тумана медленно ползут ко мне, словно пытаясь обнюхать.

На стволах деревьев светился мох. Нет, не просто светился — горел холодным, синеватым огоньком, как будто в каждой ворсинке жила крошечная звезда. Красиво. Завораживающе. И абсолютно противоестественно.

Я сделала неуверенный шаг вперед, потом еще один. С каждым движением ощущение чьего-то взгляда усиливалось. Не одного — множества. Тысячи невидимых глаз следили за мной из каждой тени, из каждого изгиба корня, из глубины тумана. Они не были враждебными, эти взгляды. Скорее... любопытными. Изучающими.

Кожа на затылке покрылась мурашками. Я обернулась — никого. Обернулась снова — пустота. Но ощущение не проходило.

Я шла уже час, когда увидела его.

Ворон сидел на сухой ветке прямо передо мной. Огромный, размером с ястреба, абсолютно черный. Перья поглощали свет, не отражая ни единого блика. Но больше всего поражали глаза.

Они не были черными, как у обычных воронов. Они были прозрачными, ледяными, словно выточенные из горного хрусталя. И светились изнутри холодным, голубоватым огнем. Эти глаза смотрели на меня не так, как смотрят птицы. В них была разумность. Древняя, холодная разумность, перед которой мои девятнадцать лет казались мгновением.

Ворон не каркал. Не шевелился. Он просто сидел и смотрел, и я понимала, что это не птица. Это... что-то другое. Что-то, что использовало птичье тело, чтобы наблюдать за мной.

Хозяин этих земель смотрел на меня.

Холод пробежал по спине. Я попыталась отвести взгляд, но не смогла. Ледяные глаза ворона удерживали меня, изучали, взвешивали. Что они видели? Испуганную девчонку, которая забрела туда, где ей не место? Или что-то еще?

Наконец ворон медленно повернул голову и взлетел. Беззвучно, как тень. Я проводила его взглядом, пока черный силуэт не растворился в сером небе.

Я поняла — меня приняли к сведению. Хозяин знает, что я иду.

Лес закончился так же внезапно, как и начался. Я поднялась на невысокий холм, и легкие сковал спазм.

Передо мной простиралась долина, окутанная вечным сумраком. Небо над ней было серым, низким, словно каменный свод пещеры. Но не это заставило мое сердце остановиться.

В центре долины возвышалась башня.

Нет, не возвышалась — пронзала. Игла из черного камня, настолько темного, что он поглощал свет. Она уходила вверх, теряясь в низких облаках, и казалось, что это не человеческое строение, а нечто, выросшее из самой земли. Как сталактит, только перевернутый.

Стены башни были идеально гладкими, без единой трещины или шва. Ни окон, ни выступов, ни украшений. Только безупречная, пугающая геометрия — цилиндр из материала, который не встречается в природе. Обсидиан? Нет, обсидиан блестит. Это был камень, который пожирал свет.

А у основания башни я различила ворота. Даже с расстояния они казались огромными — прямоугольный вырез в стене, достаточно широкий, чтобы в него проехала целая повозка. И такой же черный, как сама башня.

Я начала спуск в долину. Каждый шаг давался все труднее — не от усталости, а от какого-то внутреннего сопротивления. Словно я шла против невидимого течения. Воздух здесь был плотным, наполненным запахами, которым не было названия. Озон, как после грозы, но смешанный с чем-то металлическим. Холод, который шел не от температуры, а от самой сути этого места.

Трава под ногами была другой — серо-зеленой, жесткой. Некоторые травинки светились тем же холодным огнем, что и мох в лесу. Цветов не было. Только эта странная, мертвенно-живая растительность.

По мере приближения к башне детали становились яснее. Ворота были действительно огромными — метров пять в высоту и три в ширину. Их поверхность была абсолютно гладкой, без единого выступа или углубления. Ни ручек, ни замочных скважин, ни даже щели между створками. Они выглядели как цельный кусок камня, в котором кто-то прорубил идеально прямоугольное отверстие, а потом заткнул его заподлицо.

Я подошла к воротам и замерла. Теперь, стоя рядом, я чувствовала исходящую от башни силу. Не враждебную, но колоссальную. Будто рядом дремлет огромный зверь, который может проснуться в любой момент.

Я подняла руку и постучала в ворота.

Звук получился странный — не звонкий металл и не глухое дерево. Что-то среднее, приглушенное. Словно я стучала в стену подземной пещеры.

Ответа не было.

— Откройте! — крикнула я, и мой голос эхом прокатился по долине. — Пожалуйста, я прошла такой долгий путь!

Тишина.

— — Меня зовут Элара Велесова! Меня послала Агна, повитуха из моей деревни! Она сказала, что здесь живет... живет тот, кто может мне помочь!

Снова тишина. Плотная, давящая, полная скрытых смыслов.

Паника начала подкрадываться ко мне. Неужели я прошла этот ужасный путь напрасно? Неужели никого нет дома? Или... или хозяин башни просто не желает со мной разговаривать?

— Пожалуйста! — мой голос сорвался, стал жалким, отчаянным. — У меня больше никого нет! Мне некуда идти!

Ворота молчали.

Я прижалась лбом к холодной, гладкой поверхности и закрыла глаза. Слез не было — они высохли еще в дороге. Была только пустота, которая грозила поглотить меня целиком.

Так вот и все? Конец?

Нет.

Что-то внутри меня взбунтовалось против этой мысли. Я не из тех, кто сдается. Мать не вырастила меня сдающейся. Если ворота не отвечают на стук и крик, то...

Я отстранилась от ворот и посмотрела на свою правую руку. Тонкие, длинные пальцы. Та самая рука, которая оживляла засохшие цветы и лечила раненых зверей. Та самая рука, которой боялись соседи.

Может быть, дело не в словах?

Я вытянула руку и медленно, осторожно приложила ладонь к поверхности ворот.

И все изменилось.

Холодный камень под моей кожей внезапно... откликнулся. Не потеплел, нет. Но словно ожил. Будто я коснулась не мертвого камня, а чего-то спящего, что внезапно проснулось от моего прикосновения.

Под ладонью побежали огоньки. Сначала едва заметные, словно искорки света под водой. Потом ярче. Это были руны — древние символы, вырезанные в камне так мелко, что их невозможно было различить глазом. Но теперь они светились, отзываясь на что-то во мне.

Я затаила дыхание. Руны складывались в узоры, узоры — в слова на языке, который я не знала, но каким-то образом понимала. Они говорили о признании. О разрешении. О... любопытстве.

Башня изучала меня так же, как я изучала башню.

И внезапно, с низким, гулким звуком, который я скорее почувствовала костями, чем услышала ушами, ворота начали открываться.

Медленно. Величественно. Словно просыпался древний механизм, который дремал веками. Створки расходились в стороны с жутким скрежетом камня по камню, и этот звук был похож на движение континентальных плит.

За воротами зияла тьма. Не простая тьма — отсутствие света, а что-то более плотное, осязаемое. Воздух оттуда пах пылью, временем и тайнами.

Я сделала шаг назад, инстинктивно испугавшись. Ворота продолжали открываться, пока не распахнулись полностью, обнажив огромный зал. Тусклый свет с улицы проникал туда лишь на несколько метров, дальше начиналась непроницаемая чернота.

Но в этой черноте что-то двигалось.

Сначала я подумала, что это игра света и тени. Но нет — из глубины зала ко мне приближалась фигура. Огромная, массивная, двигающаяся с механической плавностью.

Я отступила еще на шаг, готовая бежать. Но было уже поздно. Фигура вышла на свет.

Это был не человек.

Голем возвышался передо мной, как гора. Два метра роста, а может, и больше. Тело, выточенное из серого камня с удивительным мастерством — каждая мышца, каждая складка одежды были проработаны с анатомической точностью. Лицо строгое, красивое, но совершенно лишенное всякого выражения. Глаза — два углубления в камне, заполненные тьмой.

На груди голема была выгравирована руна — сложный символ, который светился тем же холодным огнем, что и руны на воротах. Руна жизни. Или того, что заменяло жизнь в этом создании.

Голем остановился в двух метрах от меня и застыл. Не дышал — дышать ему было не нужно. Не моргал — у него не было глаз в человеческом понимании. Просто стоял и ждал.

Я посмотрела на него, потом на открытые ворота, потом снова на него. Что я должна была делать? Что говорить каменному стражу?

— Я... я ищу вашего хозяина, — прошептала я. — Каэлана Мортиса.

Голем не ответил. Возможно, не мог отвечать. Но в его неподвижности не было угрозы. Скорее... ожидание. Словно он ждал, какой выбор я сделаю.

Войти или уйти.

Я посмотрела назад, на долину, на лес, на мир, из которого пришла. Туда, где меня ждали только голод, холод и медленная смерть.

Потом я посмотрела в темноту зала, где меня ждало неизвестное.

Выбор был очевиден.

Глава 3

Каэлан

Тишина была моим старым другом.

Я сидел в кресле из черной кожи, обтянутом шкурой существа, чье имя забыли еще до падения Первой Империи. В руке — хрустальный бокал с вином цвета запекшейся крови. Терпкий, горький напиток, который смертные не смогли бы выпить, не свихнувшись. Но мои мертвые вкусовые рецепторы требовали именно таких крайностей, чтобы хоть что-то почувствовать.

Огонь в камине потрескивал, пожирая поленья из дерева, которое росло только в проклятых землях. Синеватые язычки пламени отбрасывали причудливые тени на стены, заставляя древние фолианты на полках казаться живыми, дышащими. Запах гари смешивался с ароматом остывших благовоний — мирры, драконовой крови, измельченных костей саламандры.

Пыль. Повсюду была пыль. На корешках книг, которые я не открывал месяцами. На алхимических приборах, застывших в ожидании экспериментов, что больше не интересовали меня. На моей собственной душе, если таковая у меня еще имелась.

Время текло мимо меня, как вода мимо камня. Годы превращались в десятилетия, десятилетия — в века. Я помнил закат империй и рождение новых королевств, видел, как меняются языки и религии, как боги сменяют друг друга на небесных престолах. И все это было мне безразлично.

Бессмертие, как оказалось, было самым изощренным проклятием. Вечная жизнь означала вечную скуку. Когда ты видел всё, знал всё, пережил всё — что остается? Только пустота, что зияет там, где когда-то билось сердце.

Я поднес бокал к губам и сделал глоток. Вино обожгло горло, но не принесло никакого удовлетворения. Даже боль стала пресной.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Может быть, стоило погрузиться в очередной магический транс? Провести несколько лет в медитации, пытаясь найти ответы на вопросы, которые перестали меня волновать? Или заняться алхимией — создать новый эликсир, который убьет меня или, наоборот, вернет способность чувствовать?

Я уже пробовал и то, и другое. Результат был предсказуем — ничто.

Внезапно что-то изменилось.

Я почувствовал это всем своим существом — легкое нарушение в защитном периметре башни. Чья-то чужая воля коснулась внешней границы моих владений, словно палец, проведенный по струне.

Я не открыл глаз. Не стоило волноваться из-за такой мелочи.

Еще одна идиотка, поверившая сказкам о могущественном некроманте. Еще один мотылек, летящий на пламя и думающий, что огонь создан для того, чтобы согреть его крылышки. Они приходили каждые несколько лет — отчаявшиеся, жаждущие силы, власти, бессмертия. Не понимая, что всё это — проклятие.

Обычно мои защитные чары убивали непрошенных гостей еще на подходе к башне. Реже кого-то пропускали дальше, до самых ворот. Но результат всегда был одинаков — либо смерть, либо безумие от соприкосновения с силами, которые не предназначены для смертного разума.

Я лениво взмахнул рукой, активируя обсидиановое зеркало на противоположной стене. Поверхность темного стекла замерцала, как гладь пруда, по которой побежала рябь, а затем в ней проступило изображение.

Девчонка. Молодая, измученная долгой дорогой, в рваном платье и стоптанных сапогах. Рыжевато-каштановые волосы, кожа бледная от усталости и голода. Обычная смертная, которая по глупости забрела туда, где ей не место.

Она стояла перед вратами моей башни и что-то кричала. Я не стал напрягаться, чтобы расслышать слова — они всегда кричали одно и то же. Мольбы, угрозы, обещания. Пустота.

Я сделал еще глоток вина и приготовился к короткому, но знакомому спектаклю. Сейчас она приложит руки к вратам, древние защитные руны вспыхнут синим пламенем, и от нее останется лишь горстка пепла. Или, в лучшем случае, она сбежит, безумная от ужаса.