Жизнь – игра!

Алекс Бали

Жизнь - игра!

Глава 1. Столовая

Тысяча девятьсот девяносто второй год. Тула. Город оружейников, пряников и самоваров – так писали в школьных сочинениях. А ещё – город заводов, которые чадили, гремели и кормили полгорода. В том числе и меня.

Меня зовут Андрей, мне двадцать лет, и я – повар четвёртого разряда. Мать его разряда, как я сам себе говорю, когда в шесть утра тащусь на смену.

Два года назад закончил училище по «кормёжке народонаселения» – так наш мастер называл профессию. Диплом, значит, корочки красные за отличную учёбу, и – здравствуй, взрослая жизнь. Столовая при оружейном заводе. Триста голодных работяг в обед, сто пятьдесят – на завтрак. Щи, каша, котлеты «с хлебом пополам», как шутили сами же повара.

Я стою в мясном цехе и смотрю на неё. На тушу. Свиная полутуша, мороженая, килограммов семьдесят, не меньше. Она лежит на железном столе и смотрит на меня. Ну, как смотрит – безглазо, безголово, но я чувствую её взгляд. Насмешливый такой.

«Ну что, Андрюха, – будто говорит она, – слабо?»

Не слабо.

Мне двадцать лет, рост метр восемьдесят пять, плечи – косая сажень. В школе занимался борьбой, потом бросил, но тело помнит. Русые волосы, зелёные глаза – девчонки на танцах заглядываются. Не красавец, но, как говорит мать, «видный парень». И этот видный парень сейчас будет тащить мороженую свинью через весь цех.

– Андрюх, давай помогу! – кричит Витька, напарник.

– Не надо, – отмахиваюсь я.

Молодой, сильный и глупый. Три слова, которые определяют всю мою жизнь на тот момент.

Подхожу, примеряюсь. Ноги на ширине плеч, спина прямая – как учили. Хватаю тушу, поднимаю… И что-то щёлкает. Не в туше – во мне. Где-то внизу спины, будто струна лопнула.

– Твою ж!..

Туша летит обратно на стол, я хватаюсь за поясницу и медленно сползаю по стене.

Витька подбегает:

– Ты чего? Живой?

– Спина, – шиплю сквозь зубы. – Кажется, надорвал. Вот так и бывает, когда вы вдвоем разгрузили фуру из Финляндии, почти 15 тонн мороженого мяса. А потом это все порубали на столе на куски по 2-2,5 кг, каждый!

– Я ж говорил – вдвоём надо!

Говорил он. Все говорили. А я не слушал. Потому что молодой, сильный и глупый.

Две недели на больничном. Потом ещё две – на восстановлении. Спина ноет постоянно, как больной зуб. Врач качает головой:

– Тяжести таскать – забудь. Минимум полгода, а лучше – навсегда.

– А как же работа?

– А это, милый мой, к начальству.

Начальство – это Зинаида Павловна, заведующая столовой. Женщина-гора, женщина-крепость, женщина, от голоса которой сворачивается молоко в холодильнике.

– Значит так, Андрей, – говорит она, глядя на меня поверх очков. – В повара ты теперь не годишься. Но выгонять тебя жалко – работник ты хороший, непьющий. Пойдёшь на кассу.

– На раздачу?

– На раздачу. Будешь деньги считать. Справишься?

Справлюсь. Куда я денусь.

Если кто помнит эти столовые – поймёт. Если не помнит – попробую объяснить.

Представьте огромный зал. Потолки высокие, окна – в пол, стёкла в металлических рамах, никакого пластика. На окнах – тюль. Жёлтый, выгоревший на солнце, но чистый, накрахмаленный. Запах – смесь щей, хлорки и чего-то неуловимо советского. Запах детства, в общем-то.

Столы – деревянные, покрытые клеёнкой. Стулья – с гнутыми ножками, скрипучие. На каждом столе – соль, перец, горчица в стеклянных баночках. И салфетки – нарезанная газета. Эстетика, мать её.

А теперь – раздаточная линия. Моя вотчина.

Нержавейка блестит, мармиты парят. Щи – в первом, лапша – во втором. Салат из капусты – отдельно. Компот, кисель, сметана в полстакана с сахаром. И подносы – пластиковые, коричневые, с вечными разводами от тряпки.

Работяги идут друг за другом, как муравьи. Берут поднос, двигают по направляющим, тётя Клава наливает суп, тётя Маша накладывает второе, а в конце этого пищевого конвейера – я. Касса. Финальная точка путешествия к чревоугодию, где приходиться за него расплачиваться.

– Так, – говорю, – суп, котлета с пюре, компот два стакана, хлеб… Рубль сорок семь.

– Чего так дорого?

– Компот двойной.

– А, ну да…

Следующий:

– Суп, рыба, салат, чай, булочка… Рубль двенадцать.

– У меня талоны.

– Давай талоны. Так, это на суп, это на второе… Сдача – восемнадцать копеек. Булочками будешь?

– Давай две.

– Ровно.

И так – триста человек в обед. Каждый день. Сложение в голове, вычитание, талоны-налички-сдача. Мозг кипит, но привыкаешь. Через месяц я считал быстрее калькулятора. Ну, почти.

Знаете, что самое тоскливое? Не работа. Не спина, которая ноет к вечеру. Не запах столовский, который въелся в кожу намертво.

Самое тоскливое – это понимание, что так будет всегда.

Вот просыпаюсь я в шесть утра в своей комнате в родительской квартире. Хрущёвка, пятый этаж, лифта нет. За стеной храпит батя, на кухне гремит посудой мама – собирает мне обед с собой, хотя в столовой кормят бесплатно. «Своё – оно вкуснее», – говорит.

Иду на остановку, жду троллейбус. Еду сорок минут, смотрю в окно. Тула просыпается – серая, заводская, с облезлыми домами и вечными лужами. Красивый город, если знать, куда смотреть. Но я уже не знаю.

Прихожу на работу, надеваю халат, встаю за кассу. Считаю, считаю, считаю. Завтрак, обед, конец смены. Снимаю кассу, сдаю деньги, переодеваюсь. Троллейбус, дом, ужин, телевизор, сон.

И завтра – то же самое. И послезавтра. И через год. И через десять.

Иногда ночью лежу и думаю: «Неужели всё? Неужели это и есть моя жизнь? Двадцать лет – и уже всё понятно до самой пенсии?»

Страшно, если честно. Не за себя даже – за годы, которые утекут, как вода в раковину. Буль-буль – и нету.

А вокруг-то жизнь бурлит! Девяносто второй год на дворе – всё рушится и строится одновременно. Ларьки растут, как грибы. Кооператоры в кожаных куртках катаются на первых иномарках. По телевизору – Ельцин, Гайдар, ваучеры какие-то. Народ шепчется: кто-то разбогател, кто-то прогорел, кто-то вообще в бандиты подался.

А я стою за кассой и считаю копейки за щи.

– Андрюх, – говорит как-то Витька, – ты чего такой смурной?

– Да так, – отмахиваюсь. – Думаю.

– О чём?

– О жизни.

– Брось ты, – смеётся он. – Жизнь – она того… сама разберётся. Главное – здоровье и чтоб война не началась.

Мудрый Витька. Простой, как валенок, но мудрый. Только мне от его мудрости не легче.

Я хочу чего-то другого. Не знаю, чего – но другого. Чтобы сердце билось, чтобы глаза горели, чтобы каждый день был не похож на вчерашний.

Чтобы жизнь была не тягомотиной – а игрой, веселой и радостной.

Смешно, да? Стою в столовой, тру спину, нюхаю щи – и мечтаю о приключениях. Мальчишка, блин. Двадцатилетний мальчишка с красным дипломом повара и больной поясницей.

Но знаете что? Иногда судьба слышит. Иногда она подкидывает шанс – только успей схватить.

Мой шанс приехал в обычном троллейбусе, в обычную пятницу, в обычной газете с объявлениями.

Но об этом – в следующий раз.

Глава 2. Объявление

Игры я любил с детства. Сколько себя помню – всегда играл.

Бабушка научила меня читать в три года. Не специально – просто читала мне сказки, водила пальцем по строчкам, а я запоминал. Однажды она уснула, не дочитав «Колобка», а я взял книжку и дочитал сам. Вслух, по слогам, но дочитал. Бабушка проснулась от моего голоса и заплакала. От радости, наверное.

К школе я уже глотал книги одну за другой. «Молодая гвардия» – в шесть лет, представляете? Не всё понял, конечно, но Олег Кошевой стал моим героем. Потом «Как закалялась сталь» – Павка Корчагин, узкоколейка, «жизнь даётся человеку один раз». Потом «Поднятая целина» – это уже потяжелее, но осилил. Дед Щукарь смешил до слёз. Граф Монте-Кристо, и Робинзон Крузо- мои самые любимые герои, после пионеров-героев Великой Отечественной войны.

Мать крутила пальцем у виска:

– Зачем ребёнку такие книжки? Пусть играет, как все дети!

А я и играл. Ещё как играл!

Прятки – это святое. Наш двор, пятиэтажки буквой «П», закоулки, подвалы, чердаки. Я знал каждую щель, каждый лаз. Меня найти – это надо было постараться. Однажды просидел в вентиляционной шахте два часа – пацаны уже домой разошлись, а я всё ждал, когда найдут. Принципиальный был и очень увлеченный.

Догонялки, салки, казаки-разбойники – ноги длинные, бегал быстро. «Андрюха-ветер» – так меня звали.

А войнушка? Это же целая наука! Стратегия, тактика, разведка. Мы делились на «наших» и «фашистов», строили штабы из картонных коробок, ползали по-пластунски через весь двор. У меня был деревянный автомат, который выстругал дед – настоящее произведение искусства, с прикладом и прицелом.

Но больше всего я любил солдатиков.

У меня была целая армия. Советские солдаты – зелёные, пластмассовые, в касках и пилотках. Кто-то с автоматом, кто-то с гранатой, кто-то с биноклем. И пушка – маленькая, но настоящая, которая стреляла крошечными снарядами. Заряжаешь, оттягиваешь пружину – бах! Снаряд летит, солдатик падает. Красота!

А ещё индейцы. Пластиковые, с перьями и томагавками. Были цельные – дешёвые, простенькие. А были разборные – это уже роскошь. Голова отдельно, руки отдельно, можно собирать как хочешь. Я менялся с пацанами: три цельных индейца за одного разборного вождя с копьём. Бизнес по-детски.

Играл во всё подряд. В ножички – пока не порезался и мать не отобрала. В «классики» – да, с девчонками, и не стыдился. В футбол – стоял на воротах, потому что вратарю бегать не надо, а я книжку с собой брал, читал между голами. В «Зарницу» школьную – наша команда три года подряд выигрывала, и я был командиром.

Но вот что странно: в карты не играл никогда.

Не то чтобы запрещали – просто не тянуло. Пацаны во дворе резались в «дурака», в «очко», в «буру» какую-то. А я смотрел и не понимал: где тут игра? Сиди, картинки перекладывай, жди, пока повезёт. Скукота.

В шахматы тоже не играл. Дед пытался научить – расставил фигуры, объяснил, как конь ходит буквой «Г». Я послушал, кивнул и больше не подходил. Слишком медленно, слишком много думать, слишком мало действия. Вот шашки – другое дело. Быстро, просто, понятно: съел – молодец, зевнул – сам виноват.

Азартные игры вообще проходили мимо. «Однорукие бандиты» появились в городе, когда мне было лет шестнадцать – стояли в каждом магазине, мигали лампочками, пищали. Народ просаживал зарплаты, а я проходил мимо и не понимал: зачем? Какой интерес дёргать ручку и смотреть на крутящиеся вишенки?

Если бы мне тогда сказали, что через несколько лет я буду стоять по ту сторону игрового стола – рассмеялся бы в лицо.

Та пятница началась как обычно.

Подъём, завтрак, троллейбус. Спина ноет – вчера перетаскивал коробки с крупой, хотя нельзя было. Но кому-то же надо, а Витька один не справляется.

Сажусь у окна, смотрю на город. Тула ползёт мимо – серая, мокрая, ноябрьская. Светофоры, переходы, тётки с кошёлками. Напротив, сидит мужик в телогрейке, читает газету. «Тульские известия» – вижу заголовок, что-то про приватизацию.

Газеты я любил. Не политику – объявления. Раздел «Разное», где люди продавали, покупали, искали и предлагали. Такой срез жизни, честный и беспощадный. «Продам пианино, самовывоз». «Куплю гараж, рассмотрю варианты». «Познакомлюсь с женщиной без вредных привычек и жилищных проблем».

Мужик выходит на своей остановке, а газету оставляет на сиденье. Я подбираю – чего добру пропадать.

Листаю. Политика – скучно. Спорт – «Арсенал» опять продул, тоже мне новость. Криминал – разборка на рынке, двое в больнице. Культура – в драмтеатре премьера, «Вишнёвый сад». Надо бы сходить, да некогда всё.

И тут – объявления. Раздел «Работа».

«Требуется сторож на автостоянку». «Ищем водителя категории С». «Набор продавцов в коммерческий киоск». Всё не то, не моё, не интересно…

И вдруг глаз цепляется.

Рамочка. Жирный шрифт. Выделено, как что-то важное.

«В ОТКРЫВАЮЩЕЕСЯ КАЗИНО ПРИГЛАШАЮТСЯ НА КОНКУРСНОЙ ОСНОВЕ МОЛОДЫЕ ДЕВУШКИ И ЮНОШИ ОТ 18 ДО 35 ЛЕТ, ПРИЯТНОЙ ВНЕШНОСТИ И С АНАЛИТИЧЕСКИМ СКЛАДОМ УМА».

Читаю ещё раз. И ещё.

Казино? У нас? В Туле?

Я знал, что в Москве казино уже вовсю работают. По телевизору показывали – рулетки, карты, мужики в бабочках, женщины в вечерних платьях. Красиво, загадочно, как в американском кино. Но это же Москва, это где-то там, далеко, в другой жизни.

А тут – в Туле. В нашей Туле, где оружейный завод и пряники.

«Приятной внешности», – читаю снова. Ну, не урод вроде. Метр восемьдесят пять, плечи есть, морда симметричная. Девчонки на танцах внимание обращают. Подхожу? Допустим.

«Аналитический склад ума». Это как? Это что – думать уметь? Ну, думать я вроде умею. Книжки читал с трёх лет, не дурак какой-нибудь. И считаю быстро – на кассе за несколько месяцев так наблатыкался, что калькулятор не нужен.

Смотрю на адрес. Центр города, рядом с главной улицей. Смотрю на телефон – нету. Только адрес и время: «Приходить с паспортом и заполненной открыткой с обратным адресом».

Странно. Зачем открытка?

Троллейбус качнуло на повороте. За окном – моя остановка. Сую газету в карман и выхожу.

Весь день на работе думаю об объявлении.

Руки делают привычное – касса, сдача, талоны – а голова где-то далеко. Казино. Рулетка. Крупье в белых рубашках. Фишки, карты, зелёное сукно.

– Андрюх, ты чего? – Тётя Клава машет рукой перед моим лицом. – Я тебя три раза позвала. Чай будешь?

– А? Да, буду.

– Влюбился, что ли?

– Вроде того.

Она смеётся, качает головой, уходит за чайником.

Влюбился. Смешно. Я сам не понимаю, что со мной. Какое-то странное чувство – то ли надежда, то ли страх. То ли предчувствие чего-то важного.

После смены не еду домой. Иду пешком до центра – благо недалеко, минут двадцать.

Нахожу адрес. Здание – старое, дореволюционное, с колоннами и лепниной. Вывески пока нет, окна занавешены изнутри. Только табличка у двери: «Вход со двора».

Обхожу здание. Во дворе – несколько машин, иномарки, которые я видел только по телевизору. «Мерседес», кажется. Или «БМВ» – не разбираюсь ещё.

Дверь открыта. Захожу.

Коридор. Приглушённый свет. Зеркала на стенах – много, со всех сторон. Вижу своё отражение: парень в старой куртке, с испуганными глазами. Что ты тут делаешь, Андрюха?

– Вы к нам?

Оборачиваюсь. Женщина – лет сорок, ухоженная, в строгом костюме. Улыбается приветливо, но глаза оценивающие. Смотрит как на товар. Или как на лошадь на скачках – прикидывает, потянет ли.

– Я.. да. По объявлению.

– Чудесно. Проходите, присаживайтесь.

Маленький кабинет. Стол, два стула, на стене – плакат с рулеткой. Красиво нарисовано: золото, чёрное, красное.

– Меня зовут Людмила Сергеевна. А вас?

– Андрей.

– Очень приятно, Андрей. Открытку принесли?

– Какую открытку?

Она улыбается – снисходительно, но без злости:

– В объявлении сказано: прийти с открыткой, на которой написан ваш обратный адрес. Мы напишем вам дату и время тестирования и отправим по почте.

– А, – я чувствую себя идиотом. – Нет, не принёс. Извините.

– Ничего страшного. Вот вам открытка, – достаёт из ящика стола, – вот ручка. Пишите адрес. И расскажите немного о себе, пока пишете.

Беру ручку, начинаю выводить адрес. Улица, дом, квартира, индекс.

– Мне двадцать лет, – говорю. – Закончил училище, работаю в столовой. На кассе.

– На кассе – это хорошо. Считать умеете?

– Умею. Быстро.

– В уме?

– В уме. Талоны, наличка, сдача – всё в голове.

Она кивает, что-то записывает.

– Образование?

– Среднее специальное. Повар четвёртого разряда.

– Повар? Интересно. А почему на кассу перешли?

– Спину надорвал. Тяжести таскать нельзя.

– Понятно. Что ещё умеете? Языки, может быть?

– Немецкий в школе учил. Читаю со словарём.

– А играть во что-нибудь умеете? Карты, шахматы?

И тут я честно отвечаю:

– Нет. В карты никогда не играл. И в шахматы тоже.

Она поднимает брови:

– Никогда?

– Не интересно было. В шашки – да, играл. Но в карты – нет.

Она смотрит на меня странно. Не могу понять – хорошо это или плохо.

– Любопытно, – говорит наконец. – Обычно к нам приходят люди, которые уже играют. Думают, что знают всё лучше всех. А потом переучивать приходится. Может, оно и к лучшему, что вы – чистый лист.

Протягивает руку, забирает открытку.

– Ждите письма, Андрей. Если мы решим, что вы нам подходите – пришлём дату тестирования.

– А если не подойду?

– Тогда не пришлём.

Встаю, иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь:

– Людмила Сергеевна, а что там будет? На тестировании?

Она улыбается:

– Игра, Андрей. Большая игра. Посмотрим, справитесь ли.

Прошла неделя. Потом ещё одна.

Я проверял почтовый ящик каждый день. Утром – перед работой, вечером – после. Там было всё что угодно: квитанции, реклама, газеты – но не открытка.

К концу второй недели я почти забыл. Ну, не взяли – и не взяли. Подумаешь, казино. Буду дальше стоять за кассой, считать щи да котлеты. Проживу как-нибудь. Все так живут.

Пятница. Возвращаюсь с работы, уставший, голодный. Ноябрь сменился декабрём, темнеет рано, холодно, промозгло. Поднимаюсь на пятый этаж, достаю ключ от почтового ящика.

Открываю.

И вижу – белеет что-то. Открытка.

Достаю дрожащими руками. Смотрю – и не сразу понимаю. Адрес на обороте – мой. Почерк – мой. Это же я сам писал, две недели назад.

Переворачиваю.

« Приглашаем Вас на тестирование. Суббота, 10:00. Адрес…»

Суббота – это завтра.

Стою в подъезде, держу открытку и чувствую, как сердце колотится. Глупо, наверное. Подумаешь – какое-то казино, какое-то тестирование. Может, не пройду. Скорее всего, не пройду.

Но почему-то я знаю – это оно. Тот самый шанс, которого я ждал. Тот поворот, за которым начинается другая жизнь.

Игра, Андрей. Большая игра.

Посмотрим, справлюсь ли.

Глава 3. Отбор

Ночью почти не спал.

Ворочался, смотрел в потолок, слушал, как за стеной похрапывает батя. В голове крутилось одно и то же: казино, тестирование, завтра в десять. Что там будет? Что спросят? Что делать, если облажаюсь?

Под утро всё-таки провалился в сон – и тут же, кажется, зазвенел будильник. Шесть тридцать. За окном – темень, декабрь, до рассвета ещё часа полтора.

Встал, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Морда помятая, глаза красные. Красавец, блин. «Приятной внешности» – ага, как же.

Сделал зарядку – привычка с детства. Отжимания, пресс, растяжка. Тело проснулось, кровь разогналась, в голове прояснилось.

Спорт меня всегда спасал.

В детстве батя отвёл на дзюдо – сказал, пацан должен уметь постоять за себя. Три года кувыркался на татами, учился падать, бросать, держать захват. До разрядов не дошёл – переехали в другой район, а в новой школе секции дзюдо не было. Но база осталась: равновесие, координация, умение терпеть боль.

Потом, как все пацаны в четырнадцать, начал качаться. Турник во дворе, брусья, гантели у деда в гараже. Мышцы росли, плечи ширились, девчонки начали смотреть по-другому. Приятно, чего уж.

А в восемнадцать – У-Шу.

Это было как гром среди ясного неба. Шёл мимо ДК «Металлург», увидел объявление: «Набор в группу У-Шу. Китайское боевое искусство. Спарринги, формы, работа с оружием». И картинка – мужик в чёрном кимоно делает удар ногой в прыжке. Красиво, как в кино с Брюсом Ли.

Записался в тот же день.

Тренер – Сергей Николаевич, бывший военный, служил где-то на Дальнем Востоке, там и подсел на восточные единоборства. Жёсткий мужик, но справедливый. Гонял нас как сидоровых коз: растяжка до слёз, стойки по двадцать минут, отработка ударов до автоматизма.

– Тело должно думать само, – говорил он. – Голова – для стратегии. А удар – это рефлекс.

Спарринги я любил больше всего. Вот где адреналин, вот где игра по-настоящему! Не знаешь, что противник сделает в следующую секунду. Читаешь его движения, ловишь момент, атакуешь или уходишь. Проиграл – встал, отряхнулся, сделал выводы. Выиграл – не расслабляйся, следующий бой будет сложнее.

У-Шу научило меня главному: контролировать себя. Страх, боль, злость – всё это можно направить в нужное русло. Не подавить, а использовать.

Сегодня это пригодится.

К девяти я уже стоял у зеркала в коридоре, придирчиво себя разглядывая.

Джинсы – единственные приличные, без дырок. Свитер – синий, мать связала, сидит хорошо. Куртка – старая, но чистая. Ботинки начистил вчера вечером.

– Ты куда это собрался? – Мать вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. – На работу вроде не твоя смена.

– По делам, мам. Скоро вернусь.

– Каким делам? – Она нахмурилась. – Андрей, ты что-то задумал?

– Ничего плохого. Честно.

– Смотри мне…

Я чмокнул её в щёку и выскочил за дверь, пока не начались расспросы.

На улице – мороз, градусов пятнадцать. Дыхание паром, снег скрипит под ногами. Красота, если не мёрзнуть.

До центра добрался за полчаса – троллейбусы по субботам ходят реже, но я вышел с запасом. Лучше подождать, чем опоздать.

Уже переходя дорогу к зданию с колоннами, я увидел толпу.

Нет, не толпу – море. Целое море молодёжи.

На небольшой площадке перед входом собралось человек… сто? Двести? Больше? Глаз не хватало оценить. Стояли плотно, переминались с ноги на ногу, дышали паром, переговаривались. Большинство – девушки, молодые, симпатичные, накрашенные несмотря на мороз. Парней меньше, но тоже хватает.

Я протиснулся ближе, встал с краю.

– Первый раз? – спросил парень рядом. Мой ровесник, может чуть старше, в кожаной куртке и вязаной шапке.

– Ага. А ты?

– Тоже. Меня Лёха зовут.

– Андрей.

Пожали руки.

– Народу-то сколько, – присвистнул Лёха. – Говорят, больше трёхсот человек пришло.

– Триста?!

– Ага. А берут – человек пятьдесят. На обучение.

Я быстро посчитал в уме. Триста на пятьдесят – это шесть человек на место. Конкурс как в институт, не меньше.

– Ты откуда? – спросил Лёха.

– Местный. На заводе работаю. А ты?

– Студент. Политех, третий курс. Подрабатывать надо, стипендия – слёзы.

Вокруг гудели разговоры. Из обрывков фраз складывалась картина: большинство – студенты, есть несколько работяг вроде меня, пара человек вообще без работы. Все нервничают, все надеются.

– Слышь, – Лёха толкнул меня локтем, – говорят, там карты считать надо. Быстро. Показывают – и называешь сумму.

– Откуда знаешь?

– Девчонка одна сказала. У неё подруга в Москве в казино работает, рассказывала.

Карты считать. Быстро. Ну, это я умею. На кассе насчитался.

В десять ровно открылась дверь, вышла женщина – не Людмила Сергеевна, другая, помоложе, в строгом чёрном костюме.

– Внимание! – голос громкий, поставленный. – Сейчас будем приглашать группами. Сначала девушки, потом молодые люди. Ждите своей очереди, не толпитесь, не шумите. Документы держите наготове.

Началось.

Девушек запускали по пять-семь человек. Заходили – и минут через десять выходили. Кто-то радостный, аж светится. Кто-то расстроенный, глаза на мокром месте. А кто-то – с таким лицом, будто в замочную скважину подсмотрели: и страшно, и интересно, и рассказать хочется, но нельзя.

Мы с Лёхой топтались на морозе, переговаривались, грелись как могли.

– Как думаешь, – спросил он, – чего они там проверяют?

– Считать, говоришь. Наверное, скорость реакции. Память.

– А внешность?

– Ну, смотрят же на нас. Вон, видел, девчонку развернули? Даже внутрь не пустили.

– Это за что?

– Не знаю. Может, накрашена слишком. Или, наоборот.

Лёха хмыкнул:

– Жёстко у них тут.

– Это ещё цветочки, наверное.

К часу дня девушки закончились. Солнце выглянуло, стало чуть теплее – градусов десять мороза вместо пятнадцати. Маленькая радость.

– Молодые люди, приготовьтесь!

Нас осталось человек пятьдесят-шестьдесят. Кто-то не дождался, ушёл. Кто-то, наоборот, подошёл позже – и его вежливо послали: «Приходите в следующий раз, если будет».

Первая группа зашла. Потом вторая. Третья.

Я попал в предпоследнюю.

Внутри – всё как в тот раз, только ярче, подробнее. Коридор с зеркалами, приглушённый свет, запах чего-то дорогого – духи? Кожа? Деньги?

Нас провели в большой зал.

Вот оно – казино.

Красный ковролин, мягкий, глушит шаги. Слева – барная стойка, тёмное дерево, бутылки с яркими этикетками. Я в барах ни разу не был, только в кино видел – и вот, пожалуйста, как в американском фильме.