Тернистый путь к свету

Альвера Албул

Тернистый путь к свету

Есть ли что-то мучительнее, чем предательство самого себя?

1 глава. Одинокая душа забытого города

Над Лондоном висело тусклое холодное солнце. Ветер сорвал с деревьев начавшую сохнуть листву и понёс её по улице куда-то вдаль. Осень только планировала прийти в Лондон, поэтому днём сохранялась приятная тёплая погода. Столица Англии сильно переменилась, это был совершенно другой город, и Руни с трудом его узнавала. С большим усердием она узнавала и саму себя. Прошедшие годы, война, жизнь в поместье, а затем во дворце Россер превратили её в абсолютно другого человека. Она не верила, что её воспоминания о богатом детстве в Нерис-Хаус реальны, что это не сказка, которую она когда-то читала, и не розыгрыш активного воображения. Серый особняк с забитыми окнами казался ей совсем не тем, что она хранила в воспоминаниях. Не было здесь ни запаха сандала, ни запаха роз. Дом сильно пострадал и обветшал, а вместе с ним и всё внутри Руни пришло в упадок. И пусть теперь она была не одна, знала, что в Золотом яблоке живёт её бабушка, но ей хотелось обрести прежний дом в стенах Нерис-Хаус. Закрыв печатную машинку, она отложила ключ в сторону и поднялась из кресла. Весь свой первый вечер она провела в кабинете своего отца, увлечённая воспоминаниями о молодости своей матери, но теперь, когда солнце клонилось к закату, ей было необходимо найти в доме место для сна.

В воздухе висела тяжёлая пыль, прохлада опустилась на плечи Руни, и она, пытаясь согреться, практически бегом поднялась на второй этаж. Не узнавая дом, в котором выросла и разглядывая обтёртые, шероховатые стены, она прошла по коридору и зашла в свою бывшую спальню. В ней она обнаружила несколько больничных коек. У некоторых из них провисла решётка, отсутствовали матрасы, и лежало только одно измученное одеяло. Кроме них в комнате ничего и не было. Ни шифоньера, ни косметического столика, ни ванны. Понимая, что выбора у неё нет, ко всему и думать о своих лишениях ей не хотелось, она подняла одеяло с пыльного пола, набросила его на кровать, не снимая туфель легла сверху и укрылась другим его концом. Было неуютно, решётка прогнулась под ней, и Руни словно оказалась в яме – сомнительное удовольствие, но это было лучшим, что мог ей предложить послевоенный Нерис-Хаус. Ко всему ей было очень страшно, заброшенный дом на окраине города был хорошей целью для вандалов, мародёров и просто бездомных людей, но Руни попыталась отбросить прочь нехорошие мысли и закрыла глаза, убеждая себя, что она где-то на юге под пальмой в гамаке.

Ветер свистел между досками, скрипел пол, казалось, дом живой и дышит. Его стены растягивались, как поднималась грудь при вдохе, а затем сужались, когда он словно выдыхал. Так по крайней мере казалось Руни, и когда она почувствовала, что усталость берёт над ней верх, в её воображении вырисовалась её былая фиолетовая комната. Старая громоздкая мебель, произведённая ещё в середине прошлого столетия, тяжёлые занавески на застеклённых окнах, обои с цветами на стенах, трескучий звук из растопленного камина, и странное позабытое чувство тепла и безопасности. Сон практически полностью поглотил её, когда она вдруг услышала голос, который не слышала столько лет: "С возвращением домой!". Не веря ушам, Руни рывком подняла голову. Вокруг была ночная темнота.

– Мама? – спросила Руни у пустоты, но никто не ответил ей, и в этот же момент она испытывала самый настоящий ужас. Он окатил её волной, перехватывая дыхание и ускоряя сердце. Она вскочила с кровати и закричала на невидимого гостя:

– Привидений не существует!

Но потом она быстро взяла себя в руки. Понимая, что это следствие усталости и тяжёлых эмоциональных нагрузок в последние месяцы, и даже годы, она списала всё на игру воображения и уставший мозг. Глубоко вдохнув, медленно выдохнув и потерев виски, она прошла обратно к кушетке и вдруг услышала чужой голос. Он шёл с улицы и явно принадлежал мужчине. В тишине ночной окраины города было хорошо слышно любой звук, а из-за отсутствия стёкол в окнах, Руни стала случайным свидетелем чужого разговора.

– Да, вот этот дом, – говорил нежданный гость, – бьюсь об заклад, он всё так же нежилой. У него нехорошая репутация, в газетах писали, что тут водятся призраки. Мы можем присвоить его себе, ну, или по крайней мере пожить здесь немного.

– В этой развалюхе? – послышался голос другого человека. – Верю, что когда-то это был прекрасный особняк, но сейчас понадобятся время и деньги, чтобы всё это восстановить. Даже в темноте видно, как он пострадал. Я не особо верю в мистику, предпочитаю силу денег, и могу сказать, что у нас их никогда на этот дом не хватит.

– Да, не хватит никогда, – согласился с ним собеседник, – но мы с тобой владеем несколькими квартирами в городе, их можно сдавать приезжим, а деньги вкладывать в ремонт.

– В ремонт нерентабельного особняка на окраине города? – уточнил мужчина с явной насмешкой в голосе. – Коммерсант из тебя никакой.

Раздался звон, а затем удар по металлу. Руни вздрогнула, но не подала звука. Она прекрасно поняла, что мужчина, огорчённый замечанием товарища в страстях, кинул в одно из окон то ли камень, то ли бетонный обломок, из-за чего разбил редко встречающееся в доме стекло, а затем видимо попал по водостоку. Руни стояла у окна, смотрела вниз, но её не было видно. Над особняком висела глубокая темнота, так как в округе не работал ни один фонарь. Скорее всего электрические сети с конца войны так и не восстановили, и причиной тому было то, что в Гринвиче просто никто не жил.

Мужчин, стоящих у ступеней, Руни не видела. Но она очень хорошо их слышала. Они были уверены, что в нежилом районе Лондона подслушать их было некому, и говорили в полный голос, порой срываясь на достаточно эмоциональную речь.

– Ну что ты так сразу?! Когда-то этот особняк был символом целой эпохи. Он давал понять, как богата и уважаема семья, им владеющая. Посмотри на него – какое величие! Он не идёт ни в какое сравнение с тем, в каких условиях люди вынуждены жить сейчас. Квартиры. Маленькие, неуютные, скромные. А владеть таким дворцом – быть хозяином этой жизни.

Второй мужчина засмеялся, громко и раскатисто, явно совершенно не понимая, что ему пытается объяснить собеседник. А потом заговорил:

– Спускайся с небес на землю, нам нужно быть реалистами. Время таких особняков закончилось. Дешевле будет снести его и построить новый добротный дом, а не восстанавливать "символ ушедшей эпохи".

– Я вот думаю, – мужчина проигнорировал его замечание, – а ведь его владельцы, вероятно, обанкротились во время войны, или же погибли. Он никогда не будет вновь принадлежать им.

– Ну, кто знает, – судя по звукам щёлкнула зажигалка, и мужчина закурил.

– Ты хочешь пройти внутрь? – воодушевлённо спросил любитель особняков, и Руни почувствовала себя оскорблённой, так как принимать незваных гостей она не собиралась. Хватало того, что во время войны здесь был госпиталь – этот дом видел достаточно много чужих людей.

– А если он обрушится? – недоверчиво спросил его товарищ, и Руни, пытаясь разглядеть мужчин в ночной темноте, громко заговорила:

– Вы лучше бойтесь другого – я гостей не звала.

На мгновение в воздухе повисла тишина, которая быстро сменилась тихими ругательствами, но Руни хорошо их слышала. Она облокотилась на подоконник и смотрела вниз, на движущийся в темноте огонёк – горящую папиросу. Не сказать, что бескультурье мужчин оскорбило её, но их поведение у порога Нерис-Хаус раздражало. Новое время принесло с собой новые нравы, которые Руни совершенно не разделяла. Куда-то исчезли джентльмены, которые в присутствии дамы не смели использовать в речи ненормативную лексику, и появились они – бескультурные, невоспитанные, грубые мужчины.

– Чёрт возьми, барышня, ты напугала нас! – заговорил тот, что курил. – Спускайся вниз, понесла же тебя нечистая в этот дом.

– Да заткнись ты, идиот, – тихо и строго проговорил ему товарищ, – мы, видать, опоздали, и теперь дом эта бездомная эскамотировала.

– Не угадали, – продолжила Руни, начиная различать черты мужчин в слабом свете горящей папиросы, – я законный владелец особняка.

– Ну да, а я король Великобритании, – проговорил один из мужчин и раскатисто засмеялся.

Но Руни пропустила мимо ушей попытку оскорбить её. Дождавшись, когда смех стихнет, она продолжила:

– Перед Вами стоит особняк Нерис-Хаус, дом, принадлежавший семейству Россер, моё имя Руни О'Рейли Россер Хорсфорд.

– И где ж ты была столько лет?! – заговорил второй мужчина. – Особняк с конца войны стоит никому не нужный.

– У дальних родственников в Уэльсе, – холодно ответила девушка.

– С возвращением домой, – ответил он с явным недовольством, а затем мужчины, начав что-то тихо обсуждать между собой, направились вон от стен особняка. Руни было сложно понять, о чём они говорят, и вскоре она вообще перестала их слышать. Они удалялись от особняка, а Руни вновь осталась совершенно одна и вспомнила, что не так давно напугало её. Вглядываясь в пустоту комнаты и чувствуя себя при этом совсем глупой, она вернулась к койке и села на неё.

Нужно было спать. Следующий день должен был быть насыщенный на события и впечатления, и чтобы со всем этим справиться, она обязана была быть полна сил. Она вновь легла, укрылась, но сон более не шёл к ней. Перепуганная она смотрела в темноту, слушала, как дышит дом, и надеялась, что усталость сломит её прежде, чем на горизонте начнётся рассвет.

Голосов она более не слышала, но расслабиться и уснуть было сложно. Руни казалось, что она плохо помнила голос матери, но сегодня ночью поняла, что с легкостью отличит его от миллиона других голосов. Его было невозможно забыть, пусть Глэдис была в её жизни не так долго, как ей бы того хотелось. И девушка лежала под одеялом и смотрела в пустоту, из которого мог вновь раздаться голос её матери, но не было слышно ничего кроме свиста ветра и треска половиц.

Руни задремала на какое-то время, но она не заметила этого. Когда на горизонте стало светлеть небо, она окончательно поняла, что уснуть больше точно не сможет. Она поднялась с кровати и выглянула в окно. Прохладный утренний ветер растрепал ей волосы, проник в самое нутро, и её передёрнуло от холода. Небо подёрнуло красным, и вскоре она увидела выкатывающийся огненно-оранжевый шар, от кого расползались яркие лучи, прогоняющие ночную темноту и прохладу. Удивительно, но солнце всё ещё было тёплым, и Руни вышла на улице, желая в нём согреться.

Первая ночь в Нерис-Хаус ей совершенно не понравилась. Пострадавший в войне особняк растерял прошлое очарование, но остался таким же важным для Руни. Обернувшись к его стенам, она огорчённо поджала губы. В свете пылающего утреннего солнца он выглядел ещё более печально, словно он был потрёпанным белым лебедем, которого серьёзно ранили, и его тело покидала горячая красная кровь. Окна – пустые глазницы, поэтому дом освещался солнцем насквозь, пронзался им и выглядел так, что у Руни возникли мысли, что Нерис-Хаус никогда более не станет таким, каким был раньше.

Когда солнце полностью встало, а Руни окончательно отогрелась, она вернулась в дом. Хотелось есть, но в доме не было ничего, чем можно было утолить голод. И девушка поняла, что ей необходимо ехать в город. В этот момент она с ужасом осознала, что пока в дом так легко проникнуть, всё её имущество находится под постоянной угрозой, а терять свою печатную машинку она совершенно не хотела.

Её было необходимо спрятать, и так, чтобы ни один мародёр, даже хорошо знающий этот дом, не смог бы её отыскать. Ответ на этот вопрос пришёл к ней моментально, и она поспешила в кабинет своих родителей.

Руни помнила, какая она тяжёлая, изголодавшаяся она с огромным трудом убрала её обратно в ящик, а затем заперла его маленьким ключиком. Особняк Нерис-Хаус когда-то казался Руни огромным, но теперь она находила его домом средних размеров, осознавая, что с возрастом её ощущения пространства изменилось, более того, она понимала, что в доме есть лишь одно место, где можно было оставить печатную машинку. Глубоко вдохнув и собираясь с силами, она взяла ящик за ручку и стянула его со стола. Вместе с ним ей предстояло подняться на третий этаж, а оттуда ещё выше – на чердак.

В воздухе висела пыль, пол скрипел под её ногами, казалось, каждый шаг заставлял пострадавший от рук войны дом ходить ходуном. Он как раненный солдат, стонал, вертел голой и как мог цеплялся за жизнь. В некоторых местах его каменные стены были покрыты мхом и лишайником, а уцелевшие окна со стороны заднего фасада были тусклыми и грязными. Двери в столовую и в швейную скрипели на ветру. Нерис-Хаус стоял на окраине города, глядя на Лондон, как будто наблюдая за миром, который когда-то был его собственным, но оставленный умирать в полном одиночестве.

Поднявшись на второй этаж, а это было не просто, так как печатная машинка весила около десяти килограмм, Руни бросила взгляд на ступени, которые вели к гостевым спальням, расположенным выше. Когда-то здесь на полу был голубой узорчатый ковёр, на который с лестницы упала Нерис Россер, в результате чего и погибла. Теперь здесь не было ничего кроме изуродованного, исцарапанного, местами оторванного паркета и узкой деревянной лестницы с покосившимися перилами. Глубоко вдохнув горькую пыль, она направилась дальше.

Третий этаж изначально был не так уютен, как два нижних, так как был построен при жизни гостеприимной бабушки Руни, но теперь он выглядел так, словно здесь никогда не было жизни. Это по-настоящему печальное зрелище. Не было здесь былого величия и роскоши. Стены были покрыты трещинами, подтёками, а полы усыпаны осколками битого стекла и кусками штукатурки. На стенах и окнах облезла краска, в некоторые местах (в ближних спальнях) со стен свисали оборванные обои и некоторая проводка. Картина предстала перед Руни во всём своём унынии и безнадёжности, и она ощутила себя маленькой и беспомощной, ведь этот дом она просто обязана полностью восстановить.

Пройдя через этаж, Руни дошла до двери, которая скрывала от гостей ещё более узкую и крайне небезопасную лестницу, которая вела на чердак. Как и ожидала Руни, петли окислились, а поведшие стены зажали дверь, и открыть её никак не представлялось возможным. Вздохнув, одновременно подумав, что в этом доме её ждёт ещё много сюрпризов, она отставила печатную машинку и с решительным выражением лица ухватилась за дверную ручку. С силой она дёрнула дверь на себя, но та категорически отказывалась открываться. Руни сжала ручку обеими руками, готовясь к попытке открыть дверь используя всю оставшуюся у неё силу. С напряженным лицом и сосредоточенным взглядом Руни вновь дёрнула дверь. В этот момент она вскрикнула и отпрыгнула от неё, услышав странный шлепок совсем рядом с собой. Руни плохо понимала, что это может быть, с огорчением обнаружила, что возле двери со стены осыпалась штукатурка. Девушка прикладывала так много сил, что потревожила и так пострадавшие стены.

– Нет, ты откроешься! – сердито обратилась она к двери. – Пусть я простою здесь весь день!

И Руни ударила по двери кулаком, после чего вновь ухватилась за ручку и потянула, теперь уже не только прикладывая силы, но и повисая на ней всем своим весом. Ладони девушки уже горели от сопротивления упёртой двери, но Руни отказывалась сдаваться. Работая как механизм, Руни упёрлась ногой в стену рядом с дверью, повисла на ручке и ритмично дёргала её, в надежде, что дверь всё же откроется. В какой-то момент она услышала скрип, и заметила, что дверь всё же стала потихоньку высвобождаться от плена косяков. Совсем немного, но она двинулась с места, и Руни решила, глубоко вдохнув, всё же хорошенько дёрнуть дверь. И дёрнула.

В этот момент яркая вспышка боли охватила её голову, начиная с затылка, а затем она ощутила, что похожая боль растекается по верхней части её спины, и она определённо точно не может вдохнуть. Грохот сотряс дом в ту же секунду, а затем послышался громкий скрип. Руни, будучи с закрытыми глазами, плохо понимала, что произошло, но была точно уверена в том, что в правой своей руке сжимает дверную ручку.

Всё же, победив боль, Руни глубоко вдохнула и перевернулась со спины на колени, одновременно радуясь, что не сломала шею, влетев в угол противоположной стены. Дверь была открыта, она всё ещё подпрыгивала от инерции после резкого открытия и удара об стену. В некоторых местах в коридоре дополнительно осыпалась штукатурка, а в одной из спален упала люстра. Руни не сразу поняла это, так как была не уверена, что слышала звон стекла, но убедилась в этом, когда заметила осколки хрустальных капель на полу возле себя. После падения люстра разлетелась в разные стороны с такой силой, что некоторые её части оказались в коридоре.

Руни почувствовала себя виноватой. Наверное, не будь она такой упёртой, у неё получилось бы сохранить люстру, которая висела тут ещё со времён молодости её бабушки. Но изменить сейчас что-то Руни уже не могла, поэтому отряхнув своё платье, она взяла вновь ящик с печатной машинкой и направилась к лестнице на чердак.

Дерево совсем иссохло, ступени резкой лестницы вверх совершенно не внушали Руни доверия. Но выбора у неё не было, причём ей не хотелось верить, что её бой с дверью оказался совершенно бессмысленным. Надеясь, что лестница не обрушится, она медленно и аккуратно поднялась наверх.

Руни поставила ящик на пол и огляделась. Здесь пыли было больше, чем в какой-либо другой части дома. Ко всему он отличался своими размахами, так как занимал почти всю площадь дома.

Повсюду лежали старые вещи, которые были забыты здесь много лет назад. Руни не помнила, чтобы когда-нибудь видела этот чердак таким грязным и запущенным, но её радовало то, что здесь ещё остались вещи её матери и бабушки. Она прекрасно понимала, что в годы войны сюда так никто и не поднялся, а после – забаррикадированная дверь отказывалась впускать любого незваного гостя. Несмотря на пыль, Руни ощущала себя здесь по-настоящему комфортно, словно оказалась совсем близко к тому домашнему теплу, которым для неё всегда был наполнен Нерис-Хаус.

На чердаке было всего одно окно, небольшое, круглое, мутное. Руни подошла к нему и открыла, чтобы впустить немного свежего воздуха. Теперь среди коробок с вещами, кое-какой мебели, оставленного прямо на полу постельного белья, было необходимо найти место, где бы она оставила ящик с печатной машинкой. Руни начала с того, что передвинула несколько коробок, чтобы освободить пространство для ящика, но вдруг заметила отходящие деревянные доски у задней стены. Странные сомнения и даже лёгкая боязливость зародились в Руни, но она всё же подошла ближе и решила их сдвинуть.

Увиденное заставило её обомлеть. Она нашла самый настоящий тайник – за досками на полу лежал небольшой сундук, который показался ей удивительно лёгким, и она сочла, что это следствие того, что она уже привыкла носить тяжелый ящик с печатной машинкой. Достав его, она поспешила заглянуть внутрь. Удивительно, но он был не заперт, и Руни почувствовала себя несколько тревожно, когда обнаружила в нём старую французскую красную помаду и такие же жёлто-коричневые фотографии. В этот момент Руни поняла, что это лучшее, что могла подарить ей судьба, ведь на фотографиях были изображены её родители: мистер Энтин Уанхард и Глэдис Россер. Не веря глазам, она прижала их груди и по её щекам потекли горькие слёзы. К чёрту штукатурку и люстру в спальне, всё это стоило того, ведь теперь у неё есть несколько фотографий, где её родители ещё живы и счастливы. Красная помада, судя по футляру и горько-кислому запаху, когда-то принадлежала ещё её бабушке, и Руни, вытирая слёзы не могла понять, как это оказалось здесь, а не пропало вместе со всем, что когда-то было в доме.

Ответом на этот вопрос послужила записка на дне сундука, явно написанная кем-то из прислуги, кто оставался в доме до самого крайнего момента, пока дом не был передан Красному кресту. С ошибками, не поставленной рукой, на листе, вырванном из чьей-то записной книжки, было написано: «Мы знаем, что Вам дорого, мисс Руни». Это ещё больше тронуло её, и она вновь заплакала, усевшись на пол.

Когда эмоции отступили, она вернула сундук обратно, прощаясь с ним как с самой дорогой своей реликвией, а к нему рядом поставила ящик с печатной машинкой. В вещах чердака она нашла небольшую кожаную сумку и решила, что отправится в город с ней. В случае чего в неё можно будет сложить то, что она захотела бы купить. А после того, как она спустилась вниз, смогла закрыть за собой дверь так, чтобы в следующий раз смогла без прежних усилий открыть её.

Теперь можно было отправляться в Лондон. Голод окончательно взял вверх над Руни, и от этого ужасного чувства её даже начало мутить. Она вышла из дома, закрыв дверь за собой на тряпку, ощущая легкость и свободу, как будто сундук унес с собой все её печали и страхи. Теперь перед ней открывалась новая жизнь, полная возможностей и новых испытаний.

В город она направилась пешком. По пути она наблюдала за природой, которая менялась с каждым шагом. Зеленые луга Гринвича, которые были усыпаны редкими особняками, которые были ещё в худшем состоянии чем Нерис-Хаус, уступили место городским пейзажам, но её сердце оставалось наполненным тем же приятным чувством радости и облегчения. Родители, пусть они были только на фотографиях, подарили ей уверенность в собственных силах и в завтрашнем дне.

Лондон настолько переменился, что Руни практически не узнавала его. И дело было не только в новых постройках, но и в совершенно другом представлении лондонцев о жизни. Разделение людей на сословия упразднилось, все теперь были примерно равны, и любой человек мог позволить себе ходить по одной улице с теми, кто до войны жили в неприличной роскоши. Это воодушевляло и смущало Руни в равной степени. Принять как факт, что любой горожанин, предки которого когда-то не являлись равноправными членами общества, теперь могли начать с ней непринуждённую беседу, не чураясь разности происхождения, было сложно.

Руни относила себя к интеллигентной части Лондона, перед которой необходимо соответствующе держаться, но при этом новый мир с его правилами будили в девушке свойственное Россер любопытство. Она хотела изучить Лондон, ближе узнать его обитателей и уже привычный для них быт. Каждая вторая женщина была одета как истинная модница, а рядом с ней в кепке и с папиросой в руках стоял какой-нибудь мужчина. Но современная мода Руни совсем не нравилась. Шляпка котелок, как ей казалось, уродовала по-настоящему привлекательных женщин, а бесформенные платья без ясного силуэта превращали их всех в подобие деревьев без листвы. Именно поэтому сама она пусть и ходила в современном платье, но подшитом на пояснице, чтобы подчёркивать свою талию.

Это не могло радовать других женщин. Пока она шла по улице и искала место, в котором могла бы позавтракать, они смотрели ей вслед и тихо между собой общались, осуждая её за несоответствие моде. А их мужья, не скрывая интереса, изучали взглядами её наряд и про себя отмечали, как хороша эта женщина.

Война отразилась на Руни, как и в принципе на всей её стране, и девушка нередко думала о том, что могла бы выглядеть лучше, если бы не события последних лет, но, несмотря на это, Руни всё равно отличалась от своих сверстниц удивительной свежестью и блеском своих глаз. И пусть, когда она видела своё отражение в витринах, самой себе она казалась измученной, задумчивой и мрачной, люди вокруг её видели энергичной, решительной и очень привлекательной. Её каштановые волосы, которые в военное время были коротко подстрижены, успели отрасти и теперь приятной волной падали на её плечи, а в глазах шоколадного цвета была видна внутренняя сила в общем коктейле с лёгким нравом.

Улица тянулась на запад и казалась бесконечной. Руни шла по ней разглядывая небольшие магазины, торгующие посудой, женской одеждой, мебелью, ювелирными украшениями или сувенирной продукцией, или же швейные и часовые мастерские, места по изготовлению ключей на заказ или по ремонту старых. И в итоге оказалась у порога небольшого кафе, которое было наполнено людьми в рабочей форме. Они спешили съесть всё, что было перед ними на столах, и на вошедшую внутрь Руни не обратили внимания. Внутри было светло, но тесно. Столы стояли практически вплотную друг к другу, и сильно пахло грязными телами. Вероятно, как предположила Руни, где-то на параллельной улице шло строительство какого-нибудь здания, и рабочие оттуда приходили сюда поесть перед сменой.

Пытаясь не акцентировать своё внимание на мужчинах, она прошла к раздаточному окну, из которого на неё смотрела женщина.

– Здравствуйте, сколько будет стоить позавтракать у вас? – спросила Руни, плохо понимая, по адресу ли она пришла.

– Смотря что Вы хотите на завтрак, мисс, – ответила ей женщина, и Руни, услышав это обращение, широко улыбнулась. Ей было приятно вновь ощутить себя "мисс", а не обычной городской девушкой.